синдром спасателя

Лиля пыталась заснуть. Тревожное ожидание чужой боли хотелось выблевать, вытащить из себя, намотать на дверную ручку и резко выдернуть, как больной зуб. Как молочный — осколок не пережитого детства. Лиля мучалась, перекатывалась на кровати, заедающей пластинкой думала перечитать сообщения на телефоне и тут же спорила с собой. Потом спорила с этим спором, пластинка делала круг. Лиля переворачивалась на другой бок. Панически чесалась, поджимала пальцы, терла вески. Пока, не выдержав, рывком не поднялась, проходя на кухню за водой. В какой момент ее руки потянулись к меду — она не знала. Как она поставила греться молоко, чтобы унять першение в раздражённом недавними криками горле — не знала. И как рефлекторно накрутила молочную пленку на ложку — тоже не поняла. Мед тянулся длинной тяжёлой нитью в теплое молоко. Лиля одной рукой держала ложку, чтобы мед капал в стакан, а другой ела этот же мед из банки прямо так, одними пальцами. Под матовые фиалковые ногти забилась сладкая грязь, ладони быстро стали липкими, кое-где слиплись волосы. Она бездумно облизывала пальцы. Ее тошнило сладостью, молоком, нервозностью, отвращением к себе и своей монотонно-избегающей жизни. Тошнило пассивностью, своими одинокими воспоминаниями, ностальгией по времени, когда ценой ошибочного выбора был косой родительский взгляд и заплаканная подушка. Ее жизнь рушилась, не успев начать строиться, и она рушила ее собственными ожиданиями. Лиля открыла окно. Повеяло холодной и влажной сентябрьской ночью. Зачем она хотела многого? Почему не умела довольствоваться малым? Она знала ответ: потому что уверенность в том, что когда-то не придется довольствоваться малым, была единственным, что держало ее на ногах. Лиля подавилась. Рука дернулась, проливая молоко. Кожу сразу закололо жаром, в груди тянуло от кашля, слезы застилали взгляд. Она спешно смахнула их, размазывая мед по щекам. В тишине выстрелило ненавистное щёлканье уведомления. Лиля знала, что это муж. Лиле хотелось вывернуть себя наизнанку, дать ему себя распотрошить, хотелось вытащить себя по косточкам и дать ему себя перемолоть в труху. Пусть он давит, размазывает, как Лиля размазывает мед по щекам, пусть выдавливает из нее все, пусть нарезает. Только не слушать его. Только не говорить.