годовщина

Серый от пыли тюль иногда колыхался на сквозняке. В окне стояла глубокая чернота январской ночи. Тема шуршал пакетом из "Пятерочки", отсыпая конфеты. Как мельтешили перед глазами цветастые обертки, так прорезались в случайном порядке воспоминания в голове: шум толпы в час-пик, оглушающий скрип вагонов, ветер из туннеля, холод лавочки. Мамина рука, тоже холодная, придерживающая за плечо. Незнакомая кровать с колючим советским одеялом, незнакомые разговоры, смех. Заботливый голос незнакомой воспитательницы. Игрушки и карточки в кабинете детского психолога, которые он не хотел трогать. И Нина. Нина, Нина, Нина. Сгорбленная и воющая Нина. Нина, сгребающая в объятия. Пьющая Нина. Нина, которая кричит и больно тянет за руку, выкидывая в подъезд. Нина, которая плачет, плачет, плачет. Блины и кисель. Снег, смешанный с грязью, на ботинках. Синички. Ком в горле, боль в сжатой челюсти. Шуршание пуховика и ватных штанов. Тему немного тошнило, но так было каждый раз накануне. Теме не нравилась эта боль: тупая, знакомая, неизбежная, ставшая уже частью него. Он с мамой спускается по большой лестнице, она жалуется на головную боль. Его, неподвижного, оттесняет толпа. Глухой стук удара, почти неслышимый за общим гомоном. Вдох, треск костей. Кровь.