3.

— Пусть отец поможет. Он у нас тот еще фантазёр. Однажды Миша услышал где-то, наверное, в школе или фильме каком, что люди делятся на «технарей» и «гуманитариев», и если первые отлично орудуют цифрами, то вторые считают сдачу с пакета сока на пальцах, задерживая очередь у кассы. Миша тогда был слишком мал, чтобы это проверить, да и учиться было нелегко — он никогда не претендовал на звание «главного отличника класса» и мечтал хоть раз правильно ткнуть в этот проклятый географический плакат и не отчитываться каждый месяц по контурным картам. В то же время, как бы ему ни нравилась литература, русский язык и история, он не мог заявить с уверенностью, что достоин отличных оценок по этим предметам. Он испытывал почти физические мучения, выполняя домашние задания по математике, и точно так же страдал над сочинениями по художественным картинам. Что же с ним не так? Ни туда ни сюда! Зато директриса музыкальной школы, по совместительству — его преподавательница по классу фортепиано нахваливала Мишу его матери за несравненный талант и «виртуозное чувство музыки». Ничего такого, правда, он сам у себя не находил. Да, играть любил очень, мечтал об этом с раннего детства и чуть не плакал от счастья, получив в подарок свое собственное, а не школьное фортепиано — первые месяцы за уши оттащить не могли. Но разве это что-то грандиозное значит? Анжелика Юрьевна так считает, ей виднее — она мастер, настоящий гений. Он обожал ее, да… но сейчас не об этом. Вот мама, ну, Наталья Саввична, — учительница биологии. Значит ли это, что во всем остальном она — не очень? Миша ни разу не видел, чтобы на кассе она подсчитывала монетки на ладони или загибала пальцы, задерживая очередь. Нет, такое даже представить сложно. И так же сложно представить, чтобы мама писала блестящие сочинения. — Пусть отец поможет. Он у нас тот еще фантазёр. В это время она сидела на кухне с калькулятором и отчетами по успеваемости своих классов. Может, все-таки, она не во всем идеальна? Андрей Андреич, отец Миши и редкий гость собственного дома, помогал сыну с сочинениями охотно. — Ну, садись сюда, чтоб тебя… Давай, что там за картина? Ну… ну, и что тебе не видно? Что не видно? Деревья не видно? Озеро? Ну, намазюкано, да, но так тогда и рисовали, не было всех этих ваших… Ну, ты сам подумай, что сказать можно? Вот это как выглядит? Какие чувства вызывает? Што (это было именно «што») значит «никаких»?!.. Ну, сына, так сочинения не пишутся! Давай-ка напряги там свои сердца… Да и что я тебе, Некрасов, что ли? А, или нет, ну, как его там… Ну, скажи — я скажу! — Тургенев? Андрей Андреич щелкнул пальцами. — Да-а! Сергей Иваныч! — Иван Сергеевич… — Ты рот-то закрой, а то сейчас сам сочинять будешь! — Надулся Андрей Андреич. — Ладно, давай сюда черновик… Пиши. Так. План с собой? Показывай. Во-от… так. Пиши. Ага. Значит… Сочинения, написанные рукой Миши под диктовку отца, всегда получали отличные оценки. Миша краснел так, что даже глаза горели, но никому в своем жульничестве не признавался. — Ты давай прекращай, — сказала ему однажды Наталья Саввична, когда приближался конец седьмого класса. — На экзамен отца в кармане притащишь? Такие сочинения четвероклашки на коленке пишут — не позорь меня! Слышишь? — Да. — Что «да»? — Я слышу тебя, — стыд перехватил ему горло. — И что ты слышишь? «Что я глупее четвероклашки.» — Чтобы впредь я выполнял домашние задания самостоятельно. — Я буду лично это контролировать, ты понял меня? — Да. — Что «да»? — Я понял тебя. Свое первое сочинение Миша напишет уже в восьмом классе, но не по картине, а по рассказу «Дом с мезонином». Именно это произведение посеяло в сердце юноши первые росточки, с которых и началась его тяга к творчеству. После заслуженного успеха Миша вдруг решил, что он способен не только на школьные сочинения, но и на собственный «Дом с мезонином».

***

Это был урок музыкальной литературы. Они слушали «Лебединое озеро», потом смотрели балет. Миша что-то увидел. Он так глубоко погрузился в видения, что проигнорировал заданный вопрос от учительницы и ему впервые сделали замечание. Он нисколько не расстроился (разве чуточку задело), потому что знал, что сегодня вечером впервые попытает себя в роли писателя. Получилась какая-то невнятная история о запретной любви в вымышленном мире, где существовали не только люди, но и вампиры и оборотни. Первые черновики Миша писал в тетрадях — обыкновенных, тошнотворно зелененьких тетрадях двадцати четырех листов в линейку. Он очень любил, когда страницы размечены линейкой, а не клеткой, ему казалось, будто это влияет на его почерк и то, как плавно пишет стержень ручки. Всего получилось таких, полностью исписанных (даже на полях!), штук восемь; в качестве заглавий он подписывал: «Том первый, Том второй…». Стопка была надежно спрятана в столе — если вдруг Наталье Саввичне захочется провести в его комнате генеральную уборку. Об увлечении сына она так и не узнала. И никто не знал. — Ради Бога! Что ты там делал, Мишель? Леонид (можно просто Леня), его одноклассник, сосед по парте и самый добрый друг, спрыгнул с детских качелей и, ногами чавкая сырой песок, грозно направился к Мише. Тот виновато улыбался, пожимал плечами и чесал волосы длинными паучьими пальцами. — Прости, Лёнечка, долго ждешь? — Конечно, Спящая Красавица! Миша рассказывал Лене о своей детской любви к этой диснеевской принцессе. — Что ты там делал? Уже стемнело! — Наталья Саввична читала нотации, — Миша виновато прятал глаза и как будто сдерживал улыбку. — Опять! — Прыснул Леня. — Что, застала тебя за чтением «Джейн Эйр»? — Нет… Рассказал ей про музыкалку. Все не очень хорошо. — Плохо? — Не очень хорошо. Это была единственная правда. В тот день Миша не справился с зачетом по сольфеджио, но Наталья Саввична пока что не знала об этом. А истинная причина, по которой Миша не вышел к другу вовремя, была очаровательно глупа и проста: нагрянуло вдохновение, захватило и утащило его за перо. Идея была такая яркая, а слова стройные и звучные, что он вскоре увлекся и позабыл о времени. Для Лени это были сорок минут, а для Миши маленький абзац на десять предложений и бесконечная песня в наушниках. Но он не поймет. — Глянь, какое облако! — Воскликнул Миша однажды, тыча пальцем в небо. — Оно такое огромное, что, кажется, вот-вот обрушится прямо сюда, в реку… Анализируя застекленным глазом гигантское кучевое облако, Леня проворчал: — Но оно не обрушится. Мы же только недавно это по географии проходили. Забыл, что ли? Вот почему он не поймет: в то время как Миша видел плывущие по небесной реке корабли и летающие царства, Леня видел лишь скопления взвешенных в атмосфере водяных капель и ледяных кристаллов. Для такого приземленного и прагматичного не по годам человека записываться романтическими рассказиками и потому опаздывать на встречу к важному тебе человеку было бы слишком странно, нелепо и вообще — неприемлемо. С тех пор, как Миша оставил свое романтическое увлечение, дабы не мешать подготовке к экзаменам, — обыграть маму в споре было важнее всего на свете, — прошло немало времени. И вот, когда Миша уже перестал надеяться на появление тех самых идей, благодаря которым пишутся красивые тексты, чертоги разума неожиданно открыли свои дверцы и выпустили то, что вскоре возвратило волшебство в его жизнь.