4.

В ночь на понедельник Миша пытался вызвать продолжение заветного сна, но тщетно: в итоге бродил по обломкам неизвестного города-призрака сквозь густой и непроглядный туман. Завершился сон тем, что Миша запрыгнул в старенький, европейского стиля трамвайчик, где его ждала обезвоженная до костей жена. В сморщенном желто-синем лице Миша признал Этель Лилиан Войнич. Он сел рядом с ней (вагон был полностью пуст) у окна, взял ее окоченелую руку и — тут же осознал, что жена его (Этель Войнич!) мертва. Миша проснулся с тяжелым сердцебиением, зябкий и липкий от пота. На миг он почувствовал омерзение к собственному телу: почему оно не переносит жару по-другому? почему так неустойчиво к высокой температуре, духоте и лету в целом? почему, даже потеряв достаточно лишнего веса в прошлом, оно все еще, черт его подери, обильно потеет?! В дверь постучали. — Миша, ты проснулся? У тебя сегодня первый рабочий день, не забыл? Я не слышала будильника. В груди его похолодело. — Конечно! — Крикнул он хриплым голосом. — Все в порядке. Дверь приоткрылась. — А чего тогда не собран? — Резкий голос матери, как обычно, подействовал на него отрезвляюще. — Вставай. Я поставлю чайник. И открой окно, духота неимоверная. Дверь захлопнулась. Без грохота. Миша протер ладонями лицо. Позорище. Нужно срочно смыть отпечатки сна и действительно привести себя в порядок. Сегодня первый рабочий день, а он и без того неуклюжий, рассеянный, вечно витающий в каких-то перламутровых облаках; из преимуществ разве только память хорошая, но в стрессе можно потерять и это. Соберись! — Чайник сто раз уже остыл, пока ты собирался. Ты что, я не пойму, в свой первый рабочий день опоздать хочешь? Ну, раз нет, то почему делаешь все для этого? Нет, я вижу как есть. Перестань. Миша приложил ладонь к стеклянному пузу. Холодный. Не остывший, а — холодный. Понятно. Он достал черный хлеб из холодильника, потом масло, сыр, огурцы… Кожа с каждым выдохом все больше покрывалась испариной, пока Миша нарезал ломтики всего, что можно было превратить в ломтики. Нестерпимо хотелось помыться, но время поджимало, да и как выйти из дома, не выпив чаю? — Сегодня вечером постараюсь дозвониться до отца, — в кухню ворвался запах амбры вперемешку с шафраном и ландышем, — расскажешь ему все свои новости. — А почему бы тебе… самой не рассказать мои новости? — С чего бы, если это твои новости? Наталья Саввична, опустив голову, поправляла золотой браслет на мягкой кисти загорелой руки, обсыпанной родинками. Корни пшеничных волос давно потемнели — ее натуральный цвет был темно-каштановый. Она любила — и знала, что ей это идет — леопардовый раскрас одежды, особенно юбки, — одну из таких она надела сейчас и под резинку заправила черную трикотажную футболку. У нее были узкие бедра, широкие плечи, мягкий живот и ободки вокруг шеи; на теле часто оставались розовые следы от украшений и других тугих вещей. Тем не менее Наталья Саввична строго следила за своим питанием: редко ела красное мясо, не допускала более десяти граммов орехов в день, пила исключительно черный кофе (чашку утром и одну-две на работе, смотря по нагрузке), хлеб пекла самостоятельно — и всегда бездрожжевой; вообще частенько проверяла состав продуктов на наличие глютена, красителей, консервантов и всяких непонятных букв. Ей нужна была дисциплина в каждом аспекте ее жизни. — Хорошо, я понял, — пролепетал Миша, сложив руки на столе. Было сложно приступить к завтраку, пока Наталья Саввична нагнетала напряжение своим присутствием. Да и всякие запахи раздражали ему нос. — Не забывай, что первого июля, в четверг, надо подать документы на десятый класс. Тебе придется отпроситься. — Она посмотрела на него укоризненно. — Удачное время ты выбрал на работу устраиваться, конечно… С трудом прожевав, как пластилин, свой жалкий бутерброд, Миша глубоко вздохнул: — Я отпрошусь. Все равно сразу после школы поеду на работу. Это… — Это не дело трех минут, — оборвала она. — О таком нужно предупредить и отпроситься, понял меня? — Да. Миша опустил глаза в кружку и сделал глоток. От волнения желудку все казалось несъедобным, и откуда-то снизу нарастала острая боль. — Все, я ухожу в школу. Удачи. — Спасибо, пока. В автобусе, как всегда в ранний будний час, не было места; Миша стоял у окна, держась обеими руками за липкий поручень, и чувствовал, как в желудке переваривается сухой и нежеланный бутерброд и как страх обжигает ему грудь. Жалобными глазами затравленного олененка он выглянул из-за пыльной занавески на бегущие мимо здания, уродливые вывески магазинов, редкие деревья и людей. Что сулит ему грядущее? И надо ли думать об этом сейчас, когда совсем рядом, справа от него, кто-то пахнет кислым луком и чесночными сухариками, — попробуй повернись, — и не лучше ли заставить себя поверить в то, что из тысячи вариантов событий развернется именно хороший, удачный? Конечно, лучше так — Миша понимал это трезвым разумом, однако был безудержен в своей тревоге. — А, вот и вы, — встретила его Агата Ивановна, обдувая себя глянцевым журналом, — утро доброе. Задержался на… — Она взглянула на часы. — … на тринадцать минут. Что так? — Пробки на мосту, — буркнул Миша, заливаясь краской. Он еще не остыл от духоты в автобусе, а в книжной лавке, кроме дребезжащего долговязого вентилятора, никакого источника свежести не оказалось. — Н-да, вечно там… — Агата Ивановна цокнула языком и, по привычке, свойственной многим женщинам ее возраста, тщательно оглядела Мишу. — Ладно, пока никого нет, давайте обучаться. Сначала я вам все быстренько покажу, а потом… — Она перевела дыхание. — Ну, какая жарища! Какая жарища… Так, сейчас все обойдем, а потом… Спустя час исследования полок, сплошь забитых книгами, Миша с приятным удивлением отметил, что тошнотворное волнение, с каким он прибыл в лавку, сменилось радостным трепетом познания. Столько всего! Столько неизведанных авторов и произведений, с которыми он может, — ведь наверняка выдастся свободное время, — познакомиться бесплатно. И атмосфера — атмосфера какая!.. — Кроме того, — сменила тему Агата Ивановна после часовой ознакомительной лекции, — тебе необходимо внимательно наблюдать за гостями. Не пялиться, конечно, но… — Она помогла себе поймать мысль жестом руки. — Сохранять бдительность, понимаешь? — Да. Он не понимал. — Видишь, например… Ничего, что обращаюсь к тебе на «ты»? — Конечно. Конечно нет. Нет, ничего. — Хорошо. Так вот, видишь, например, подростки. Они какие в большинстве своем? Когда она замолчала, Миша понял, что это вовсе не риторический вопрос и ему следует ответить. Ответа он не находил, язык у него заплелся и он брякнул: — Наглые? Агата Ивановна не удержалась от смешка. — Ну, пожалуй, и такие. Невоспитанные, да? Многие. Во-первых, тишину не соблюдают, во-вторых, переставляют книги в неправильный отдел, так, что, бывает, не найдешь потом и с трудом вспомнишь, где их место, а в-третьих… — Она неловко передернула плечами и поправила манжеты своей цементной блузы, не сумев найти третий аргумент. — В общем, следить, надо следить… — Но… — Робко возразил Миша. — Но ведь не только, гм, школьники такие, правда?.. Бывают и взрослые… — Да, да, — закивала Агата Ивановна, как и боялся Миша, неправильно его понимая, — вы за своих, да… Хотя вы… — Она не стала продолжать. — Да, вы правы, бывают всякие невежи и бог весть каким их ветром занесло в такое место, а все же… все же мы должны оставаться людьми культурными, верно? — Верно. — Я почему-то уверена, что вы, Миша, культурный человек. — Я? — Его лицо изумленно вытянулось. — Да. Да? — Д-да, наверное… [Разве?] — Прекрасно. Итак, поправлять все, что они задевают и сносят неуклюжими локтями, запоминать, что и откуда берут, и возвращать на место, если бросили где попало, и переворачивать засунутые вверх ногами книги. И, если спросят, не стесняйся советовать. Не твоя беда, если им в итоге не понравится. Так, что еще… Ага, — она кивнула на вошедшего мужчину, — продолжим потом, а пока изучайте отделы — учить придется мно-ого.

***

— …Также мы принимаем книги любого жанра: мягкий переплет стоит десять рублей, а твердый — двадцать. Все строго записываем в формуляр — что продаем и что принимаем. Я научу тебя, не волнуйся. Миша успокоился. Его обязанности на этой неделе оказались вполне посильными: принимать и расставлять книги, подписывать цены, вовремя наводить порядок за небрежными посетителями, вежливо и компетентно отвечать на вопросы и, как сказала Агата Ивановна, не бояться рекомендовать авторов или отдельные произведения. Разумеется, все это монотонно и скучно, но темп работы был не так важен для Миши, как соприкосновение с прекрасным — и он этого достиг. Маленькая мечта исполнена — и это не просто книжный магазин, это книжная лавка. Теперь так легко воображать, будто на одной из полок спряталась зачарованная книга, что будет напевать ему, пока он ее не отыщет, не дотронется и не заполнится весь до краев силой и знанием. Что это за книга? Кому она принадлежит? Кто ее написал? И почему она здесь, почему она звала Мишу, именно его?.. О, все это ему и предстоит разгадать, а пока… — Ну, до завтра, Михаил? Прошу прощения, по батюшке?.. — Андреевич. — Андреевич. До завтра, Михаил Андреевич, — Агата Ивановна по-мужски пожала ему руку, улыбаясь маленькими поджатыми губами. — До завтра, Агата Ивановна. — Вас все устраивает? — Вполне. — Вот и славно. Вот и славно, Михаил Андреич. Ну, до завтра! Книжная лавка находилась на втором этаже эклектического здания. На первом этаже в узком коридорчике теснилась продавщица сувениров. Она обмахивалась цветастым веером (очевидно, маленького и слабенького вентилятора ей было недостаточно) и смотрела по телефону турецкий сериал на мощной громкости. Миша попрощался и с ней, но женщина, вскинув нарисованные углем брови, лишь посмотрела на юношу с недоумением и что-то невнятное промямлила в ответ. Миша выскочил на улицу. Вечерний воздух обдал прохладой его лицо и тело; он вздохнул с упоением и улыбнулся заходящему солнцу, затопившему проспект на западе своим оранжевым светом. Для полноты романтики осталось только зайти в «Л’ювер», сесть за столик возле окна и неторопливо, тщательно смакуя каждый глоток, попивать лучшее во всем городе какао и думать, думать, думать… Думать о том, например, как хорошо бы было, окажись эта кофейня порталом в зачарованный мир его сна. Это была маленькая, по-домашнему уютная кофейня, вмещающая один крупный столик на компанию из четверых человек, два маленьких столика для двоих или одиноких, а также стойку у единственного, панорамного окна с неразборчивой, но красивой, на французский манер надписью из гирлянд тепло-белого свечения. Миша был уверен, что в восемь часов вечера рабочего понедельника кофейня будет свободна, но он ошибся — мест не оказалось. «Не судьба», — с досадой подумал Миша и все-таки прошел вперед, чтобы сделать заказ. Молодой бариста, студент магистратуры, черноволосый и коротко стриженный, встретил своего маленького завсегдатая блестящими раскосыми глазами и искренней улыбкой. — Добрый вечер. Можно мне, пожалуйста, какао? «Эмка». — Конечно, — протирая полотенцем стакан, кивнул бариста, — с собой, здесь? Миша беспомощно огляделся, с надеждой, что кому-нибудь вдруг приспичит уйти. Никому, конечно, не приспичило, хотя один стульчик за стойкой у окна был свободен с самого начала. Как как бы сильно Миша ни желал это место, решиться он не мог, ведь рядом (совсем рядом) сидела девушка. Подперев висок кулаком и слегка наклонив голову, она, вероятно, читала и на окружающий шум не обращала внимания. — А вон, смотрите, за стойкой. — Подсказал бариста. Миша уныло покачал головой и промямлил, неловко переминаясь с ноги на ногу: — Нет, нет, там… Ладно, давайте с собой… — Минуту! Погодите, — этот вечно бодрый бариста, проверив, нет ли наступающих гостей, вынырнул из-под витрины и проскочил к девушке за стойкой. Миша, не успев и рта открыть, весь сжался от стыда и унижения, больно закусил губу и взмолился всевышним силам, чтобы его тут же, прямо сейчас расщепило на атомы, — но этого не произошло, и он, подстрекаемый каплей любопытства, взглянул краем глаза в сторону, откуда доносились голоса: — Можно… сядет рядом?.. — Угу… мне все равно… — Ну, точно?.. — Точно, точно, я не покупала этот стул... Да и вообще-то ухожу скоро. — Ладно, спасибо… ты сама доброта!.. И вот, светясь улыбкой, как если бы эта удача касалась его лично, бариста вернулся за прилавок и сказал довольно: — Все, можете садиться. Итак, какао? «Эмка», все верно? — Да, — пискнул Миша, — спасибо вам, не нужно было… — Да ладно, все удобства для постоянных клиентов! Так, к оплате… Казалось, будто тысячи глаз прикованы к нему. Все смотрели на него — и живые, и мертвые, собравшиеся тут на мгновение, чтобы потешить свои эфирные животы. Все смотрели на него — кроме этой девушки. Миша тихо подкрался к своему месту и, прежде чем взобраться на стул, прочистил горло и сказал: — Спасибо и… извините за неудобство. Девушка, не отвлекаясь от книги и не отнимая кулака от виска, сухо улыбнулась и сказала низким и хрипловатым голосом: — Я же сказала, что скоро ухожу… Садитесь на здоровье. Миша сбросил рюкзак в угол под стойкой и осторожно, стараясь не задеть ногой девушку, сел на высокий мягкий стул. Потянуло травянистым, дымным запахом остывшего кофе на дне голубоватой чашки с оскольчатым узором, а еще — хлопковым кондиционером для белья. Миша глубоко вздохнул и почувствовал на корне языка горечь недозрелых фруктов, терпкость пряностей и легкую сладость бергамота — все вместе. Он хотел было аккуратно заглянуть, что же такое читает девушка, раз ничего вокруг не замечает и не слышит, но в этот миг в глаза ему брызнули солнечные лучи — это за окном, прямо рядом с кофейней, промчался детский велосипед с круглыми зеркалами на обеих рожках маленького руля. Девушка перевернула страницу. Вкусно хрустнуло, как сустав большого пальца. Значит, старая книга-то. Какая-нибудь классика, отечественная или зарубежная. Он все-таки попробовал взглянуть исподтишка: увидел только мощные серебряные часы на запястье, татуировку на большом пальце, — три красные точки в вертикальном ряду, — проколотый хрящик уха и колечко в нем, жесткие нити необыкновенных, бледно-персиковых волос, собранных в небрежную, низкую косу и широкие рукава черной льняной рубашки на размер или два больше. «Совсем, что ли, солнца не боится? Такое пекло — и не чувствует? Не может быть. Я бы сгорел. Да и она… светленькая. Такая с рождения, наверное. Отец говорил по праздникам, что меня в роддоме негритенком ласково обзывали. Что тут хорошего? К счастью, побледнел немного — но это все равно не много». Миша отвернул голову в другую сторону и беззвучно принюхался к себе. «Здесь, к счастью, кондиционер. А она пахнет прекрасно… Это духи или все-таки кондиционер для белья? Но как приятно, как очаровательно…» В груди у него затрепетало. Он прикрыл глаза, чтобы предаться томной неге, как вдруг у плеча раздался энергичный голос бариста: — Ваше какао, прошу. Его смуглые руки протянули между этой странной, вынужденной парой высокую кружку на блюдечке точно такого же дизайна, как и чашка у девушки. Миша с удовлетворением заметил чайную ложечку, свою любимицу, которую он никак не мог найти ни в одном магазине, улыбнулся про себя и вслух поблагодарил бариста. — Не за что, — ответил он и обратился уже к девушке. — Все нормально? — Восхитительно. Уже ухожу, не трясись. — Нет, зачем? Оставайся тут хоть до десяти — домой вместе пойдем. — Мне в другую сторону, дурень, будто ты не знаешь. Бариста рассмеялся. — Ладно, не буду мешать. — Я уже ухожу, — повторила она снова. — Ага. Ты, кстати, опять не допила. — Ну, извини, книга больно интересная. — Да-да, поверю. — Твой кофе всегда чертовски хорош, дорогой. — Я знаю, — улыбнулся бариста самой обаятельной улыбкой из всех, что были у него в запасе и, наконец, удалился обслуживать нового гостя. Теперь густо пахнуло горьким шоколадом, сладким парным молоком и совсем чуть-чуть — пряным кардамоном. Миша обхватил всеми пальцами горячую кружку, — ибо какой еще должна быть температура напитка в удушающую жару? — и поднес ее к губам. Отпил немного и блаженно улыбнулся. Прекрасно. Вот так и надо было завершить этот день. Да, пусть его место было занято и ему пришлось доставлять неудобство другому человеку, чтобы хоть наполовину воплотить свою идею, но все-таки какао вкусное и вид из окна красивый, такой… европейский. В целом, он доволен и, кажется, готов продолжить начатое сочинение сегодня ночью… Завтра рано вставать, но это не так важно. Важно… Захлопнулась книга. Прохрустела целая пясть. Девушка встала, нагнулась к своему углу, где лежал жесткий коричневый ранец, и положила его на стул. Пока она была в движении, Миша мельком успел поймать название книги. «Гроздья гнева» — вырисовывалось белым тиснением на черной коже переплета. «Стейнбек, кажется? — подумал Миша про себя и сложил руки на столешнице, как на школьной парте. — “К востоку от Эдема” – это его, вроде бы. Надо, что ли, попробовать.» Миша вспомнил, что в этой кофейне существует буккроссинг и неожиданно для себя смело и звучно спросил девушку: — Вы взяли ее там? Немедленно следуя его мысли, она повернулась в сторону книжных полок, а потом к нему. — Нет. Это моя. — Старая, — произнес он эхом, — редкая… Она глянула на него исподлобья и улыбнулась краешком губ. — Да, — девушка застегнула жесткий каркас портфеля, и щелчок этот напомнил Мише день, когда они с родителями впервые собирались в путешествие; ему было семь или около того. Отправлялись в Грецию. Он ничего особенно не помнил, кроме испепеляющего солнца, камней, вкусной еды и ссор отца и матери. Все это как-то странно смешалось и затерялось в памяти. Вроде было – и хорошо, а если б и не было, то никакой разницы. Вот бы теперь… — Мне жаль, что я помешал вам, — выпалил Миша, чувствуя, что не может вот так отпустить ее, — я не… — Успокойтесь, — перебила девушка вкрадчиво. — Все нормально, я так захотела. Иначе бы не уступила. Улыбка защекотала губы, и он не смог сдержать ее, когда, прижимаясь щекой к приподнятому плечу, посмотрел на девушку. Она тоже улыбалась — по-доброму лукаво. За те секунды, что они смотрели друг другу в глаза без стеснения и недоумения, обыкновенных для незнакомцев, в мире, должно быть, успело столько всего произойти: извергся древний вулкан, отметил свое бодрое сто двадцатилетие индийский йог, чудом приземлился самолет, нищий выиграл лотерею, кто-то влюбился. Они этого не замечали, но чувствовали, что это как будто бы неправильно, что такое бывает только в фильмах, а в реальной жизни всегда неловко, глупо, смешно. Миша впервые смотрел кому-то прямо в глаза так долго и спокойно — потому что хотелось, потому что было приятно — приятно, что смотрят в ответ так просто и внимательно. И девушка, показалось Мише, изменилась в лице: в острых бровях ее поселилась тоскливая нежность, какую испытываешь, когда смотришь на что-то дорогое, но давным-давно потерянное и безвозвратное. Миша выпрямился и хотел было что-то спросить, но внезапный дребезг посуды оборвал незримую нить, только-только завязавшуюся между ним и девушкой. Оба перевели внимание на источник звука: это бариста уронил чашку с блюдцем. Девушка усмехнулась над своими мыслями и покачала головой. — Пей, пока не остыло, — мягко сказала она, кивнув на кружку какао, — Дамира обидишь. Не успел Миша что-нибудь ответить, как она быстро накинула портфель на плечо и направилась к двери, свистнув перед выходом бариста: — Дамир! Он выглянул из-за кофемашины и прощально замахал рукой: — Пока, Тереза, до завтра! Девушка покрутила пальцем у виска и вышла. Миша проводил ее глазами из окна, пока не исчезли ее белые муслиновые штаны, широкие рукава черной рубашки, коричневый портфель, персиковая коса. Вопреки романтическим надеждам Миши она не обернулась, чтобы пронзить его последним многозначительным взглядом. Он расстроился немного, но общего впечатления совершенного над ним чуда это не испортило. Миша расплылся в мечтах, затмивших сразу все переживания о предстоящих трудностях на работе, об экзаменах, о жидких калориях, о матери, Наталье Саввичне. В голове крутилось: «Серебристый иней, серебристый иней… Я помню, я знаю эти глаза, я видел их где-то, но где…». Гирлянда на окне стала как будто ярче, на землю опустилась сизая дымка; людей на улице прибавилось, а в кофейне — уменьшилось. Надвигался темный вечер. Миша достал телефон из заднего кармана джинс: половина десятого! У него оставалось минут двадцать, не более, чтобы дойти до ближайшей остановки и успеть на последний троллейбус, ибо сегодня было просто необходимо возвращаться только на троллейбусе. Миша содрогнулся, и сладкая истома растеклась, как карамель, по его телу. Сердце напевало, пальцы в такт ему отбивали аккорды по столешнице, воображение следом рисовало подходящие картинки. Он все понял, он все сразу же понял. Допив тремя быстрыми глотками остывшее какао, чтобы не обидеть Дамира, он убрал за собой посуду, распрощался с бариста и вышел. Ах, ну что за день, что за жизнь! Как изумительно, прекрасно и чудесно! Все на своих местах и все имеет смысл — даже он.