6.

Он выпил очень много ромашкового чая сегодня утром. Обещанное спокойствие не наполнило его — только жидкость надула живот. Желудок урчал и булькал всю дорогу в книжную лавку, недоумевая, что ему переваривать и где привычные сухие бутерброды с сыром и огурцом? Волнение мешало есть; он взял с собой банан, зная, что тот непременно почернеет от одиночества в рюкзаке, а еще жидкую ряженку (ряженку он обожал, особенно густую, особенно с двумя ложками сахара и так, чтобы его кристаллики хрустели на зубах, не растворяясь в скользких комьях топленого напитка) и какие-то орехи. Но о том, как тихонечко истребить свою еду и не дать желудку свернуться от голода, он не думал — он думал лишь о том, что все пойдет не так, что все будет плохо, а что именно — он не понимал. Миша не мог настроиться на хорошее, потому что ведь кроме хорошего есть и плохое — и это плохое обязательно случается. И хотя рука его постоянно лежала на кармане брюк, где был спрятан телефон, не было ни одного такого случая, чтобы ему пришлось немедленно звонить Агате Ивановне. Все шло так ровно и спокойно, что Миша невольно начал подозревать судьбу: чего это она там ужасного готовит для своего ненавистного любимчика? Может, нашлет мелкого воришку? Или сразу несколько? А может, вообще землетрясение — и не важно, что в этой местности не бывает сейсмических активностей. Ах, нет, все это ерунда! Все ерунда это по сравнению с огромной и страшной пятитысячной купюрой! Однако спустя час, полтора и даже два ничего ужасного так и не произошло. Миша смирился. Когда посетители не беспокоили его, он сидел за столом Агаты Ивановны и читал «Городок» Шарлотты Бронте — старая мягкая книга 1990 года выпуска издательства «Правда»; на обложке голубыми мазками были нарисованы домишки и чей-то, наверное, родовой замок вдалеке. Книга безумно нравилась Мише. Он обнаружил ее этим утром и решил, что купит ее, если повествование захватит до середины. И он почти достиг середины, окруженный тихим рокотом вентилятора, редким топотом и перешептыванием двух-трех посетителей, — когда неожиданно над головой его раздался голос: — Здравствуйте. Миша вздрогнул, поднял на девушку испуганные глаза и тут же зарделся, как спелая редиска, до самых корней волос. Перед ним стояла она — со своими глазами, как серебристый иней, персиковыми волосами, на этот раз распущенными, и вопрошающим, но не требовательным, рисунком бледно-русых бровей. Она стояла и смотрела — смотрела прямо и насквозь. «Гроздья гнева, — едва ли не вслух произнес Миша, врезавшись в нее глазами, — Гроздья гнева, белые штаны, обидишь Дамира. Точно.» — Добрый д-день, чем могу… — Я хочу сдать книги, — девушка достала из кожаного ранца стопку книг, перевязанную шнурком. — Вы ведь в курсе, да, что здесь есть такая акция? — Да, — пролепетал он сухим языком, — конечно, давайте… Она молча поставила книги на стол и спрятала руки в карманы просторных брюк. Одета она была в льняную рубашку-кимоно графитового цвета с вырезом, обнажающим красивую яремную впадину и острые ключицы. Она пахла, как и тогда, черным перцем, сочным апельсином и сладким бергамотом — сразу вместе. Сердце Миши билось так часто и громко, что, казалось, это было слышно всем вокруг — особенно девушке. Он старался сохранять внешнее безразличие и невозмутимость, но, кажется, получалось скверно. Он принял ее книги (это было собрание сочинений Джона Стейнбека в шести томах), взял формуляр, стал записывать необходимые характеристики: название, автора, сохранность книги, тип обложки, издательство... Мишу сотрясало желание заговорить с некоторых пор знакомой посетительницей вопреки профессиональной этике и очевидно малообщительному, несколько угрюмому и терпкому нраву девушки. Он был почти уверен, что Земля сойдет с орбиты, если он не задаст этот вопрос: — Вы уверены, что хотите продать эти книги? Девушка как будто вышла из забытья; сморгнула пелену с глаз и иронично улыбнулась: — Что? Продать? Нет, благодарю, на дорогу до дома хватит. — И, заметив, как смутился юноша, она добавила чуть мягче. — Если угодно, это подарок. — Но я обязан… — Успокойтесь, — она склонила голову к плечу от умиления, — я уже много чего подарила этой лавке и буду рада сделать это снова. Миша улыбнулся и опустил голову. Да, он стеснялся смотреть в глаза и подолгу разговаривать с незнакомцами, особенно — девушками, — однако сейчас волнение ощущалось необыкновенно приятно — потому ли, что он сумел выдержать чужой взгляд ровно столько, сколько он продолжался или потому, что он первым завязал хоть и маленькую, но все же беседу — Миша не знал. Миша не знал и не понимал, отчего так сладко под ложечкой и хорошо в ногах. Не знал, но хотел испытывать еще и еще. — Вам правда не жалко? — Спросил Миша, пытливо покосившись на девушку. — Ну, я же не макулатору сдаю и не в печь их бросаю, — пожимает она плечами, нисколько при этом не раздражаясь. — К тому же, я надеюсь уйти отсюда не с пустыми руками. От последней фразы в груди у Миши странно похолодело. Он застыл на миг и пришел в себя только когда она продолжила: — Мне нужен Фолкнер. Желательно статьи, речи, интервью, письма… Но можно и художку. «Когда я умирала», например, или... — «Свет в августе», — кивнул Миша понятливо, — хорошо, сейчас поищу… Она последовала за ним. Миша знал наверняка, где искать, потому что как раз недавно натыкался на «Шум и ярость». Насчет остальных произведений он не был уверен, но девушке (по понятным причинам) об этом не сказал. — Вон, — она указала рукой вверх, — вижу. На полке. Смотрите. — Да, — Миша потянулся подбородком ввысь, — вижу… Я за стремянкой. Погодите, я мигом. — Жду, — улыбнулась девушка одним уголком губы и, скрестив руки, облокотилась плечом о стеллаж. Миша и правда вернулся мигом. Приставив стремянку к стеллажу, он забрался на третью ступеньку и вытянул книгу. — Это… «Шум и Ярость». — Прочел он название. — Пойдет? Девушка неуверенно хмыкнула. — Это все? Больше нет? — Секунду… — Миша поводил пальцем по соседним корешкам, читая названия и удивляясь, почему он не расставил книги в алфавитном порядке, как это следует делать. — «Святилище»? — «Нехудожка» есть? «Вот упрямая, — невольно подумал Миша, продолжая тщетные поиски, — сама ж говорила, что можно и художку какую-нибудь. Фолкнер не Драйзер — не будет его здесь так много!» — Сейчас, — буркнул Миша, просовывая руку во второй ряд книг на полке, которая, похоже, никого до этой девушки не интересовала, — может, там подальше… Он попытался аккуратно вытащить книгу из второго ряда так, чтобы ничего не задеть из первого, но в последний момент Уильям Голдинг в старой мягкой обложке все же соскользнул и полетел вниз — прямо в руку девушки. Миша ахнуть не успел, как она поймала книгу — ловко и быстро. Когда девушка опустила руку, ее глаза встретились с глазами Миши — круглыми от испуга; постепенно веки его расслабились, а на губах появилась улыбка. — Чуть не ударил, — промямлил Миша виновато, — простите меня. — Ничего страшного. Вернув на место бедного «Воришку Мартина», Миша протянул девушке «Сочинения» Фолкнера. — Как? — Да, это тот самый Фолкнер, который мне нужен. — Она прижала его, толстого и шершавого, к животу и почтенно наклонила голову. — Благодарю. Миша спрыгнул со стремянки, и они вместе направились к кассе, где девушка рассчиталась. Миша, неосознанно пытаясь удержать ее еще не надолго, сказал: — Еще раз спасибо за Стейнбека, это… — На здоровье. Она спрятала книгу в портфель, застегнула его и выпрямилась, чтобы напоследок заглянуть в глаза Миши — большие, ясные и добрые, как у олененка. Он тоже смотрел на нее и опять удивлялся, как ему это удается — держать взгляд и не ломаться всем телом от жгучего смущения и неловкости. О, это было, конечно, это было в нем, но он впервые этому не отвечал и никак не поддавался — как если бы это не другой человек перед ним, а его собственное отражение. «Наверное, нужно что-то сказать, иначе странно и дико. Так в реальности не принято, нужно срочно что-то сказать, иначе…» И все-таки сказала она: — Всего доброго. — До свидания… — Пробормотал он, чувствуя, как мучительно-сладко сжимается сердце, а затем, расслабляясь, падает куда-то в бездну; удар его отзывается мурашками в ногах и спине, холодной дрожью в пальцах, сильным жаром на лице. Миша провожал ее глазами до самой двери, но в последний момент, когда вроде бы можно было дождаться ответного взгляда, он спрятался, рухнул на стул, уперся локтями в колени и закрыл лицо ладонями. Огненная, огненная кровь! Почему так лихорадит и хочется смеяться, хохотать и плакать? «Боже, боже, боже мой, это она! Настоящая она! Такого не бывает, нет, чудес не бывает, нет! А все-таки…» Миша поднял голову, сморгнул черные звездочки в глазах; за дверью никого уже не было, в самой лавке — тоже. На уме топтались слова в ореоле неясного видения, — не слышно и не видно. Только вспомнилось, как давно, месяц назад еще, он сидел в той кофейне у окна и читал книгу, толстую, гладкую, душистую. Защекотало в голове: дневник, Горе от Ума, сон, явь. Удивительным образом все сразу сложилось — да. Да, все-таки она. Все-таки настоящая. И данное во сне — находится наяву. Миша опустил влажные глаза на ладони и с безумной улыбкой на устах прошептал: — Теперь я знаю, что делать дальше.