7.

Он выбежал из здания. Каждая клетка его тела трепетала, сердце колотилось и будто умоляло: «Остановись! Перестань! Хватит чувствовать, я уже не могу! Сейчас лопну, клянусь!» Но перестать Миша не мог. Ему было так хорошо и весело, что, несмотря на поздний вечер, он решил прогуляться до последней остановки — то есть пройти чуть ли не половину всего города. Ноги его несла неведомая сила — хотелось бежать, хотелось лететь! Мысли окрыляли его, и он мчался, мчался вперед, тая бредовую надежду, что обязательно наткнется на нее где-нибудь по дороге. Обязательно он завернет за угол, а там — она... Побудут вот так, не шевелясь и не мигая взором, некоторую вечность — а потом улыбнутся, возьмутся за руки и пойдут вместе уже одним путем. «Как бы мне ее называть? Ведь имени ее настоящего я не знаю. Вот, например… Женя? Нет, к волосам не подходит. Елена? Хорошо, хорошо, тут с волосами гармонично… Хотя, может быть, Арина или Есения? Нет, что-то понесло меня. Хватит гадать. Будет просто... будет просто... просто Леди...» Он уже знал, что не найдет покоя этим вечером, и потому решил, если кухня будет свободна от мамы, испечь печенье, которым обязательно угостит Агату Ивановну завтра. — Ты чего это тут? Миша опустил наушники на шею. В проходе стояла, прислонившись плечом к косяку двери, мама — в атласном изумрудном халате, похожем на плащ колдуньи. Она щурила сонные глаза и зевала с закрытым ртом. — Решил… приготовить что-нибудь, — сказал он извиняющимся тоном и поводил глазами по столу. — Ну, печенье, наверное… — М-м-м… — Наталья Саввична сложила на груди свои загорелые руки с темными жесткими волосками. — Что на работе? Не уволили еще? — Нет, — буркнул Миша, кубиками нарезая сливочное масло, — работаю пока. — Ясно. «Спроси что-нибудь еще. Спроси. Пожалуйста, любую чепуху, я все скажу, клянусь, я всё-всё расскажу. Спроси, как сегодня день прошел, кого я видел, кого я слышал, спроси, спроси хотя бы про Ксюшу, про Леню, который черт знает где, про начальницу мою, я скажу тебе, как ее зовут, ты только спроси. Спроси спроси спроси спроси спроси спроси спроси спроси спроси спроси спроси спроси спроси спроси спроси меня!» — Смотри кухню не спали. И не балуйся, а то продукты зря переведешь. Она ушла. Миша надел наушники. «О, не волнуйся, не переведу — печенье получится таким вкусным, пальчики оближешь! Жаль, что ты этого не узнаешь, ведь я тебе ни крошки не оставлю!» Тело его не успело вскипеть — слишком быстро устыдился своих мыслей, зная, что никогда бы в жизни их не озвучил. Миша пытался восстановить прежнее настроение музыкой, но, как назло, попадались только грустные песни, под которые невольно представляешь что-нибудь драматичное и обязательно душераздирающее. «Да с чего она взяла, что я кухню спалю? Я ведь столько раз уже готовил… Как будто и она сразу завучем родилась. Ладно… она это в шутку, наверное, а я придираюсь». Через открытое окно ворвался прохладный от реки ветерок. Миша с упоением втянул воздух носом. «Я уже столько раз через себя переступал — в этот раз вообще легко получится». — У меня тут кое-что к чаю… На другой день Миша с трудом дождался подходящего момента преподнести Агате Ивановне свой вкусный подарок. Она как раз поставила чайник; приток посетителей лавки был сравнительно небольшой, и, как сказала сама Княгиня, можно было расслабиться. — Да? — Агата Ивановна достала из секретного шкафчика коробку чая. — И что ж это? Миша, мгновенно застеснявшись, вынул из рюкзака два контейнера; сквозь плотно закрепленные крышки шел теплый аромат молочного шоколада и корицы. — Ой, что же это? — Ахнула Агата Ивановна. Вместо ответа Миша поставил контейнеры на столик и открыл крышки. Агата Ивановна наклонилась, всплеснула руками и снова восторженно вздохнула. — Ах, сам, что ли, испек? Сам? Ай да молодец, ай да умница, ну! Ну! Попробовать-то можно? — Конечно! Я ж это вам… — Ну-ну, благодарю вас, Михал Андреич, вот уж не ожидала… — Она аккуратно откусила печенье и тут же прерывисто замычала. — М-м-м!.. Ай да Михал Андреич, ай да!.. У Миши заболели щеки от улыбки. — Он еще и пекарь! — Агата Ивановна шутливо толкнула его в плечо. — Вы поглядите, а! Он еще и пекарь! — Не-ет, нет, — завертел он головой, — я просто… я ж это… да просто так я… — Ну, ну, хватит прибедняться, молодой человек! — Ее прервал свист чайника. — О! Идемте, наконец. У меня чай с бергамотом — другой не пью. Ничего? — Я обожаю такой… — Славно, очень славно… Взяли кружку с собой? У меня есть одна чистая… А, взяли, прекрасно. Вот так… Конечно, в такую жарищу пить горячий чай… Молодцы мы с вами, ничего не скажешь, право… И спустя две кружки и краткий рассказ Миши о том, как прошел вчерашний рабочий день, дело, наконец, дошло до главного. Миша помолчал недолго, пока Агата Ивановна с неподдельным удовольствием уничтожала нежно-хрустящее печенье; потом он вздохнул глубоко и, не отнимая глаз от полупустой кружки, заговорил натянуто: — А вот эта наша акция… — Какая акция? — Ну… «принеси книгу…» и все такое… — А-а-а… ну? Приносили вчера, да? — Да, приносили… А часто это делают вообще? — Ну-у… Да так… И так и сяк. А что? — Может, есть кто-то, кто делает это чаще всех? Серенькие бусинки не мигая уставились на Мишу в упрямом ожидании ответного взгляда. — Ну… — Агата Ивановна вытерла пальцами рот и подбородок. —Да, есть люди… особенные... И что же? К чему вы ведете? — Может, вы даже... знакомы… с некоторыми? — Может, и знакома. Я вон уж сколько живу, много кого вижу и запоминаю. Ну и? Кто приходил-то? — Девушка… — Миша содрогнулся изнутри и снова разозлился на чай, который и не должен был его успокаивать. — Высокая. Длинные светлые волосы. Низкий грудной голос. И глаза — серые, немного даже переливающиеся голубизной… мерзлой, стылой, знаете, как река в минус тридцать… Раздался громкий, квакающий смешок Агаты Ивановны. — Какое подробное описание… Миша искоса взглянул на нее. Она тоже на него смотрела. Смотрела и лукаво улыбалась. Так он понял, что бороться бессмысленно, — эта женщина прожила жизнь и научилась идеально читать между строк — истину не утаить. Во вздохе Миши смешались досада и облегчение; он уронил лоб в ладонь и засмеялся. Агата Ивановна охотно подхватила его смех и окончательно прониклась материнской любовью к своему маленькому напарнику. — Нет, — вздохнула она, утирая большим пальцем смешливые слезы, — простите, Михаил Андреевич, имени ее не знаю… Да и откуда бы? Зачем ей, да и другим, представляться мне? Но я могу, если желаете, аккуратно спросить, когда… — Нет! Нет, нет, нет… Я… — Да ладно вам, это же я буду спрашивать, не вы. — Все равно. Нет, я буду знать, что… Нет, это ужасно, ужасно… — Ладно, — кротко ответила Агата Ивановна и сцепила пальцы на коленях. Она помолчала некоторое время, чтобы Миша остыл, и заговорила вновь. — Да, она часто бывала — до вас. С зимы приходила, наверное, каждый месяц и что-то приносила — и всегда ценное. Многие редкие издания тут — от нее. Очень щедрая девушка, конечно, щедрая и… Не знаю, как сказать… Ну, лично я бы такие книги не отдала за такие копейки, — Агата Ивановна тряхнула головой. — Да она и не брала деньги. Чудна́я, конечно… Вечно серьезная, хмурая, иногда даже… как будто грустная. Ну, или мне кажется. Зачем додумывать… Но мне она не улыбалась никогда. Люди бывают такие — не злые, не грубые, — просто не умеют и не хотят улыбаться. Это ничего… Просто люди такие… Опустив голову, Миша поминутно улыбался словам Агаты Ивановны и своим воспоминаниям об этой хмурой девушке. «Нет, она умеет улыбаться, я видел…» — Миша? Он вскинул на нее глаза. Агата Ивановна очень редко называла его так. — Она взрослая. Понимаешь? Он не отвечал. — Взрослая, — повторила Агата Ивановна настороженно. — Старше тебя, понимаешь? Что-то неприятное и тупое кольнуло сердце Миши. Он ответил поникшим голосом: — Понимаю. — Хорошо, — Агата Ивановна хлебнула чаю. — Ну а чем тебе та девочка, подружка твоя, не нравится? — Ксюша?? — Ксюша?.. Симпатичное имя. И она симпатичная. Чем не нравится? — Почему не нравится?.. Мы дружим. Как бы мы дружили, если бы она мне не нравилась? Агата Ивановна причмокнула губами и закатила глаза. — Не притворяйтесь, пожалуйста, глупым, Михаил Андреевич, вам очень не идет. — Я не притворяюсь… глупым. А что вы хотите сказать? — Я хочу сказать, — Агата Ивановна с цокотом поставила чашку на блюдце, — клин клином вышибают. Так понятно? Миша потупил взор на ее чашке, по форме и цвету напоминающей распущенные лепестки азалии. Легкий перелив колокольчиков известил о посетителях. Агата Ивановна спрятала печенье под стол, стряхнула с себя крошки и вышла из-за стола. Миша продолжал сидеть и усердно обдумывать значение ее последних слов. И досадно ему было сознавать, что он никогда не сможет поговорить об этом со своими отцом и уж тем более матерью. В мечтах он часто представлял, как, где-то в альтернативной реальности, он все-таки приходит в любое время к своим родителям и болтает с ними по душам вот так же за чашкой чая, семейным ужином или совместным просмотром фильма; он воображал, как просит совета у отца или делится чем-то сокровенным с матерью, которая непременно облегчит его ношу, взяв немного ее части, — а может, и вообще исцелит его крепкими объятиями, добрым словом, чем-нибудь еще, не важно. Да, где-то в альтернативной реальности ему бы деликатно объяснили, что в его случае значит «клин клином вышибают» и стоит ли вообще этим заниматься. Они же опытные, они должны что-то знать. «Нет, — усмехнулся Миша про себя, — ничего они не знают». Он вспомнил, как однажды со скуки залез в интернет и наткнулся на подростковый форум, где обсуждались откровенные темы вроде трудностей полового созревания, романтических отношений, влюбленности, влечения и потребности в самоудовлетворении. Зачастую обсуждался секс и нередко — секс родителей. «…Я проснулся от странных звуков. Меня подташнивало, во рту горчило, как будто мозг уже во сне догадался, что происходит. Пришлось надеть наушники, но это не помогало. Меня колотило, хотелось блевать и плакать. С тех пор наши отношения изменились и я не знаю, что с собой делать». «Я тогда испугалась спать у себя. Была сильная гроза и ливень, ну а мне всего пять или шесть. Пришла в спальню родителей. Не могу понять до сих пор — вся хата была в их распоряжении в любое время дня и ночи, а им приспичило именно тогда, именно при мне! За что, зачем, я не понимаю!?» Поделиться своей историей Миша не мог, даже если б и хотел. Он никогда не слышал, чтобы его родители занимались любовью. Нет, даже само слово «любовь» здесь не вязалось. «Секс» — он не знал, есть ли у них секс или что-то подобное. Еще он никогда не видел, чтобы родители целовались — даже в щеку. Ласковые объятия и прикосновения, пальцы в волосах, рука вдоль спины, — и обязательно задержаться где-нибудь на пояснице или чуть ниже. «Ребята… я не просто слышала. Я это видела. Мне мерзко, помогите». Как бы он был рад хоть раз застать поцелуй родителей, услышать нежное «любимая», заметить блеск в глазах матери, обращенных к отцу, или даже…