9.

Он очень ответственно к этому подготовился. Всю неделю перечитывал Бродского, освежая и укрепляя в памяти стихотворения, которые когда-то учил наизусть и потом декламировал их любезной пустоте своей комнаты; размышлял, что бы такое надеть, чтобы и выглядеть хорошо, и не вспотеть насквозь. Выбор был невелик: теплых оттенков льняные футболки, пара классических брюк из тонкой ткани и бриджи из шамбре, которые он никогда не надевал, потому что самому себе казался в них смешным грибником или пасечником с короткими ногами и пухлыми икрами. Зачем же они есть в его гардеробе? Что ж, очередная тщетная попытка разрушить оковы предрассудков, освободиться и позволить себе быть таким, какой есть — с растяжками (вечными отпечатками былых ошибок) на икрах, уродливыми коленками, без скульптурных мышц пресса, но с любовью к сладкой ряженке и черному хлебу с соленым сливочным маслом. Жизнь желанная — и такая сложная в своей простоте!.. Слишком уж важно взглянуть украдкой в зеркало и остаться довольным, потому что это отражение обязательно понравится кому-то еще. Обязательно понравиться кому-то еще — это, к сожалению, обязательно. Так что бриджи на потом, сахар раз в неделю, сливочного масла не толще ноготка на мизинце. Это сложная жизнь — но ее проще жить. — Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини. — Бубнил он перед зеркалом, пока застегивал пояс на брюках. Глаза его метались от ремня к собственному отражению. Оно ему нравилось. Он сдерживал улыбку, чтобы кто-нибудь там, на небе, глядящий на него сквозь толщу облаков и стен, не высмеял его за этот редкий приступ самовлюбленности и не припомнил потом, когда он вновь будет презирать себя. — Постараюсь навек сохранить этот вечер в груди. Не сердись на меня. Нужно что-то иметь позади. Завибрировал телефон на кровати. Миша повернулся и, не отходя от зеркала, выступил одной ногой и склонился над экраном. На нем вырисовывалось сообщение от Лени: «Напиши, когда выйдешь, чтобы на один автобус попасть». Миша взглянул на часы. Без двадцати пять. До остановки по короткому пути минут семь-десять, а потом еще столько же там стоять. На мосту вечно пробки, а в это время так вообще... Только жить, только жить, подпирая твой холод плечом. До центра города через мост ехать час, не меньше. Нужно успеть к шести, не задерживаясь. Ксюша явно будет там намного раньше условленного. Не хочется заставлять ее ждать… Хорошо, что кончается ночь. Приближается день. Сохрани мою тень. Да, она всегда отличалась особой пунктуальностью и обстоятельностью. Хорошая девочка. Клин клином. Может, Княгиня и права… — Дева Мария! Ты надушился, что ли?! Леня скорчил гримасу и зажал пальцами нос, когда Миша подсел к нему в автобусе. — По крайней мере, — парировал Миша, — я не мажусь бабкиным одеколоном. Леня прыснул, отворачиваясь к окну. От него тоже пахло — и приятно. Не туалетной водой вовсе. — Ксюша там уже, что ли? — Спросил он с напускным равнодушием, украдкой глянув на суетливого Мишу. Тот достал монеты, пересчитал каждую на ладони и вручил их кондукторше. — Не знаю. Наверное. — Ответил он после того, как получил билетик и проверил совпадение цифр: не совпали. — На, — Леня протянул ему свой билетик. Миша принял его с виноватой улыбкой. Автобус резко протянул мощный звуковой сигнал. Леня глянул в окно и вздохнул уныло: «Пробка». А Миша все повторял про себя стихи, не разбирая уже, что к чему относится…

***

— Долго ждала? Ксюша сидела на скамейке под вязом и, оперев висок на кулак, слушала музыку в белых проводных наушниках и скучающе качала ногой на ноге. Боковым зрением она заметила приближающихся Мишу и Леню, вытащила один наушник и встала. Она была одета в простое платье-футболку оранжевого цвета с короткими рукавами, длинной свободной юбкой и сборками на талии. Запястье правой руки оплетал тонкий браслет из разноцветного бисера. Платье, подумал Миша, очень подходило ее пышным волосам и веснушкам на круглом личике, а еще красиво подчеркивало маленький рост, на который она сама досадовала. — Недолго, — тихо ответила Ксюша и улыбнулась, принимая как всегда аккуратные объятия Миши. — Рада тебя видеть… — Отпрянув, она посмотрела на Леню из-за плеча Миши. — И тебя, Леня, тоже очень рада. У тебя новые очки? Леня инстинктивно потянулся к оправе. — Нет… не новые. — Ну, что, — громко сказал Миша, — пойдем? «Литературный дом» находился в Молодежном Центре, где, совместно с учредителем и общественными организациями особо активная молодежь города осуществляла различного формата мероприятия. До этого дня Миша и вовсе не знал об этом учреждении и уж тем более где оно находится. — Ты меня, конечно, поздно предупредил насчет Лени, — пожурила она Мишу — я едва успела зарегистрировать его. Леня, шедший со стороны Миши, фыркнул невнятно: — А жаль, что успела… — Что-что? — Ничего. — Ты что-то сказал, прости, я не расслышала — эта сумасшедшая «девятка» с бассбустом… — Да неважно, я ничего не говорил. Миша закатил глаза. Он не жалел о том, что взял Леню с собой, но в данный момент его сварливость раздражала. — Мне почему-то казалось, что сюда только студентов пускают. — Подумал вслух Миша, когда они вошли в здание. — Пускают-то всех, — улыбнулась Ксюша, — но вот мы проходим бесплатно, потому что мы подростки. Студенты, включая не причастных к Литературному Дому и Молодежному центру вообще, проходят по студенческому билету. Ну а взрослые бронируют платные места. — Повезло, — обронил Леня сухо. — Ксеня! Персик, привет! Навстречу им бросилась какая-то девушка, выше Ксюши на две головы, и так крепко обняла свою подругу, что та запищала. — Привет, Дин, я тоже очень… Ой, у меня что-то хрустнуло. — Ладно, прости-прости!.. — Она отпустила Ксюшу и позволила ей отдышаться, а затем представить своих спутников. — Это мои друзья — Миша и Леня. Ребята, это Дина. Дина, эта красивая узбечка с блестящими черными глазами, была студенткой консерватории. Год назад она устраивала здесь, в Литературном Доме, музыкально-поэтическую лекцию; так они с Ксюшей познакомились — и, несмотря на разницу в возрасте, сдружились. — Приятно, что вы нас посетили, — Дина обменялась с Мишей и Леней рукопожатиями. — Ну, что ж, пойдемте в зал, я вас посажу. Они вошли в небольшое, но довольно вместительное и уютное помещение с миниатюрными подмостками и кожаными стульями напротив, двумя креслами, — одним у входа и другим у витражного окна, — и велюровым диваном в конце зала — очевидно, наиболее удобным местом для просмотра фильмов компанией знакомых людей. Теплый желтый свет люстры поддерживал спокойную безмятежную обстановку, погружающую своих посетителей в далекое, царское прошлое. Организатором мероприятия являлся третьекурсник филологического университета, известный в своих кругах талантливый поэт, призер литературной премии для молодых авторов — и просто поклонник творчества Иосифа Бродского. Он носил псевдоним Вельцин и так с ним сросся, что свою настоящую фамилию с трудом воспринимал. — Вельцин гений вообще, — кивнула в его сторону Дина, а затем обратилась к своим маленьким спутникам. — У нас еще чай с печеньками будет! Кариша, наша мастерица, этим заведует — не покупает, а сама вкусняшки готовит. — Впечатляет, — равнодушно отозвался Леня. Миша незаметно ущипнул его за запястье, и тот, повернувшись к нему, отчетливо сказал: «Ай». — А сколько нас вообще должно быть? — Спросила Ксюша. — Ну… — Дина быстро обежала глазами всех присутствующих, а потом глянула на свои часы. — В целом где-то тридцать человек… Да скоро начнем уже. А пока развязалась пустая беседа, благодаря которой можно было облегчить ожидание. Миша слушал рассеянно и почти не участвовал в диалоге, да и, в основном, говорили только Дина и Ксюша. Леня уже сидел на стуле и читал книгу, которую подобрал с подоконника. Миша озирался по сторонам и думал, что, каким бы довольным он сейчас ни был, без Ксюши и Лени он никогда бы сюда не пришел. Тревожно ему было даже думать, что он здесь один, окруженный чужими людьми, старше его по уму и возрасту, с которыми надо бы заводить знакомство, а он не умеет и не знает, как и зачем. Не за кого даже зацепиться глазом… Господи. Так ему и суждено встречать ее повсюду и никогда не знать ее имени. Гроздья Гнева на серебристом инее... Она стояла, плечом привалившись к стене, в углу комнаты у винтажного торшера и скучающе кивала, пока ее собеседник что-то монотонно рассказывал. Одета она была в черную блузу с короткими рукавами и треугольным вырезом на груди, серые свободные брюки мужского кроя с тяжелым кожаным ремнем. Волосы ее, собранные в слабую косу, при свете торшера отдавали спелой рожью в огненных лучах заката. Миша смотрел на нее, и надеясь и страшась, что она его заметит и узнает тоже… — Друзья! — На сцену вышел Вельцин. — Спасибо огромное, что посетили наш Дом сегодня. После кинопросмотра вас ждет вкусный чай с печеньем от Карины и, конечно же, обсуждение увиденного. Всем приятного вечера! Зал погрузился в чарующий сумрак. Мысли Миши блуждали вокруг неясного образа, то и дело отвлекая его внимание от реальности. Глядя в экран перед собой, он видел и слышал только то, что диктовало ему взволнованное сердце: главная героиня его повести — героиня его сна — та самая читательница, грустная и хмурая девушка без имени.

***

— Истинно: биография поэта — «в его гласных и шипящих, в его метрах, рифмах и метафорах». Когда фильм закончился и включили свет, щедрая Карина объявила время чаепития. Ксюша и Леня, вероятно голодные, подпрыгнули на стульях. Миша, у которого желудок покрывался рябью от одного только взгляда в сторону своей музы, не отвечал аппетиту друзей. Он был голоден, да, — но голоден неутолимо. — Ну, как, тебе понравилось? — Раздался под ухом голос Ксюши. Миша качнул головой и улыбнулся. — Да, очень. Спасибо, что пригласила. — Спасибо, что составил компанию. Миша, избегая чрезвычайно близкого взгляда Ксюши, поспешно обратился к Лене. — А тебе, Лень, как? — Феноменально. — Понравилось? — Чудовищно. Миша отвернулся и, прикрыв глаза, глубоко вздохнул. Наконец настало время, когда его не буду мучить вопросы: «Имею ли я хоть какой-нибудь смысл? Есть ли во мне хоть что-нибудь необычное, что-нибудь особенное? Неужели я — перевоплощение чего-то мелкого, ничтожного? Прошел апрельский ливень, и выползли наружу черви. Одного каблучком сразу — раз!.. И все. Нет. А потом, спустя десять, двадцать, сто лет — сидит на стуле какой-то сопляк и размышляет о высоком… Впрочем, что лучше? Быть благородным пахарем почвы, кишечником земли — или же наивным мальчишкой, слишком влюбчивым, неумным и бездарным?» В ушах стояло глухое бормотание, в ноздрях — запах чабреца, бергамота и сливочного масла с корицей. Через открытые окна доносилось урчание моторов, стук подошвы пешеходов, реже — музыка. Зевнув и потянувшись, Миша как бы невзначай оглянулся в манящую сторону. «Нет. Червь не напишет книгу о любви бедного поэта и леди в крестьянских обносках, а вот глупый мальчишка однажды может поумнеть, и тогда…» — А теперь, друзья, я предлагаю почтить память Иосифа Александровича Бродского чтением его стихотворений! — Выскочил на сцену Вельцин. — И начнем, пожалуй, с меня. — Он кашлянул в кулак. — Когда теряет равновесие твое сознание усталое… — О, — шепнул Леня в ухо Миши, — твой звездный час настал… В школе Мишу знают как одного из самых артистичных учеников: на праздниках он читает стихотворения, аккомпанирует на фортепиано исполнителям песен, нередко участвует в спектаклях. Ведомый бессознательным желанием показать себя миру, он соглашался на любую роль. Преодолевать напряжение и неуверенность в себе не было так сложно потому, что все было знакомым — и подмостки школьного актового зала, и лица зрителей, их реакции и мысли. Миша знал, что о нем подумают, если он запнется, что-то перепутает и даже все испортит: учителя посочувствуют, одноклассники посмеются, другие спросят: «Да когда уже домой?!» Но эти люди — люди вокруг него здесь, сейчас... Кто они? Из сверстников здесь только Ксюша и Леня, из тех, кто не осудит его за ошибку и не засмеет — те же Ксюша и Леня. Ради кого ему рисковать? Ради кого терпеть жар крови на лице, липкий пот подмышками, в горле бьющееся сердце? Стало больно. Миша опустил голову и увидел, что опять содрал кутикулу до крови. Ради кого? Ему известно, ради кого. И приятно щекотало под ложечкой от мысли, что больше никто не знает — никто не знает, ради кого он терпит этот жар крови, этот липкий, холодный пот, это бьющееся в горле сердце. Он про себя. Душа его сблизилась с человеком, которого он совершенно не знает. Разве такое возможно? Сегодня он выбирает в это верить. Пусть романтика присутствует в каждой секунде его существования, — и никаких сожалений. — Ну что, друзья? Кто хочет быть следующим? — Я!! Миша резко подорвался с места. Ксюша и Леня, одновременно уронив свои челюсти, проводили его, уходящего на сцену, ошеломленными глазами. — Какая муха его укусила? — Шепнула Ксюша Лене. — Очевидно, уверенная в себе. Миша предстал гостям. Замутненный волненьем взгляд его скользнул по картинам на стенах, потом по головам некоторых людей, перепрыгнув нарочито одну особенную голову, и в конце концов потупился на чьей-то обуви. «Пусть это не я. Не я, — а безымянный поэт, повстречавший на ярмарке Л’ювер свою судьбу. Пусть это он. Не я…» — Как вас зовут? — Спросил Вельцин. — М-миша. Михаил. «Михаил!!!» — Очень приятно. Что будете читать? — «Волосы за висок»... — Отлично. Просим! И зазвучал его трепетный голос:

Волосы за висок между пальцев бегут, как волны, наискосок, и не видно губ, оставшихся на берегу, лица, сомкнутых глаз, замерших на бегу против теченья. Раз- розненный мир черт нечем соединить. Ночь напролет след, путеводную нить ищут язык, взор, подобно борзой, упираясь в простор, рассеченный слезой. Вверх по теченью, вниз — я. Сомкнутых век не раскрыв, обернись: там, по теченью вверх, что (не труди глаза) там у твоей реки? Не то же ли там, что за устьем моей руки?

Миша смолк на секунду. Сухие губы остались раскрытыми — их щекотали слова. Его глаза, темные как бездна, направились в сторону виновницы его преображения. Она сидела в кресле: нога на ногу, голова чуть к плечу, и руки прямо на подлокотниках. Ее Величество слушала. И хотя на матовом лице ее не было и тени улыбки, Миша понял безошибочно — ей интересно. Опять — по тонкому изгибу надломленных бровей, по морщинке между ними — он чувствовал, что чтение его хотя бы немного отозвалось в ее душе. И, довольный видом, он продолжил:

Мир пятерни. Срез ночи. И мир ресниц. Тот и другой без обозримых границ. И наши с тобой слова, помыслы и дела бесконечны, как два ангельские крыла.

У него кружилась голова. Сойдя со сцены, он окунулся в аплодисменты. Вельцин высказывал свою признательность, но Миша ничего не слышал и не видел — от переизбытка эмоций его буквально штормило. Чьи-то пальцы впились в его руку. — Миша, Миша! Молодец какой! Не ожидала! — Шепотом кричала Ксюша. Сидевший рядом Леня выглянул из-за ее плеча: — Почему не картавил? Миша судорожно пошевелил губами. Ему было настолько хорошо, что даже дурно… Терпеть это состояние не находилось сил, и он тихо, почти не привлекая к себе внимания, вышел в коридор отдышаться, пока на сцене представлялся следующий чтец…

***

— О-о-о, как вкусно, как вкусно! Наконец-то — кислород! По окончании мероприятия Леня немедленно схватил Мишу за руку и прошипел ему в ухо: «Уходим. Сейчас же. Дышать нечем!» Тот, к очередному удивлению Лени, сразу согласился и передал Ксюше их намерение. — Хорошо. Вы идите, а я пока с Диной попрощаюсь. Уже на улице Леня, разворачивая обертку ириски, засмеялся под нос и вслух заговорил с самим собой: — Ну, надо же, Мишка… артист! Чтец! И на дуде игрец! Миша цокнул языком, и это раззадорило Леню. Захватив зубами ириску, он спросил шепеляво: — А ты тшасом шам штыхи не пишешь, а? Миша брезгливо сморщился и провел ладонью по опрыснутому лицу. Леня усмехнулся. — Значит, пишешь? — Нет. Миша не лгал. Он пишет прозу — а это не одно и то же. — Ну, ты, конечно, основательно подготовился, — не унимался Леня. — В толк не возьму теперь — зачем надо было брать меня? — Что? О чем ты? — Ну, ты хотел впечатлить Ксюшу и поэтому… Миша громогласно расхохотался и успокоился лишь когда меж ребер больно закололо. — Леонид, да у вас горячка! — Миша хлопнул другу по щеке, потом еще раз, а потом и вовсе сжал его лицо в ладонях так, что очки его сползли с ушей и накренились. Леня оттолкнул его в грудь. — Ты с ума сошел! Зачем мне впечатлять Ксюшу? Я же не хочу впечатлять тебя, например. Леня, протирая линзы нижним краем футболки, спросил запальчиво: — А что, меня впечатлять не приятно?! Наконец вышла Ксюша, вслед за ней — еще пара людей. Счастливо улыбаясь, она подскочила к своим спутникам и спросила звенящим голосом: — Долго я? Миша, пряча руки в карманах брюк, отрицательно покачал головой. Леня все натирал линзы и не поднимал головы: лоб его был нахмурен, густые брови угрюмо сдвинуты. Он явно был смущен, но понимал и чувствовал это только Миша. Ксюша же, не зная Леню так же хорошо, как его лучший друг, всегда принимала эту напускную сердитость за неприязнь в свою сторону. Враждебность и хладнокровие Лени расстраивали Ксюшу, но не уязвляли ее самолюбие и гордость. Она понимала, что раздражает его, но отнюдь не винила себя в этом и уж тем более не собиралась хоть как-нибудь исправлять его отношение. — Миша, ты нас поразил!.. — тихо воскликнула Ксюша. — Ты, оказывается, такой непредсказуемый... Скажи же, Лень? Он непредсказуем? — О да! Как он выскочил на сцену, как он выпятил грудь!.. — И Леня все это изобразил, заставив Ксюшу хохотать и прятать лицо в ладонях. Миша стыдливо отвернулся и в тот же миг увидел ее. Она стояла поодаль и, чуть наклонившись, тщательно зажигала сигарету. Медленно выпустив первую струйку дыма, девушка вскинула подбородок и безошибочно повернула голову к Мише, так, будто он всегда был у нее на прицеле. Горячий вал возбуждения прокатился по всему телу Миши и задержался, сгущаясь, где-то в коленях. «Увидела! Почувствовала, наверное, как я пялюсь». Миша улыбнулся ей и робко, приветственно поднял руку; она продолжала неподвижно стоять и задумчиво смотреть на него еще какое-то бесконечное количество времени… потом извлекла из плотно сомкнутых губ сигарету, кивнула коротко и учтиво и — ушла. Одна. Миша подался вперед, точно кто-то толкнул его в спину, но дальше не двинулся — к счастью, мягкий голос Ксюши вернулся его к реальности. — Ты обиделся? Ну прости нас, мы же любя… и шутя. — Конечно, шутя, — подчеркнул Леонид. Ничего не говоря, Миша повернулся к друзьям, взял их в охапку и со всей силы прижал к себе; не дав им оправиться, поцеловал обоих в лоб, отпрянул и закружился в одиноком вальсе под аккомпанемент Ксюшиного смеха и Лёниного крика: «Скор-рую! Скор-рую!»