Глава 2. Призраки и тени

"Призраки существуют, только если ты позволяешь им существовать" - Ю Несбё "Призрак"

      — Мой милый новый друг, позволь я расскажу тебе забавную историю о том, как проебал свою жизнь, — заплетающимся языком проговорил парень, глядя на размытый силуэт перед собой. Он не видел лица, видел лишь тёмную нечёткую фигуру, похожую на тень, но позади этой фигуры было неясное свечение, небесное, как будто пришёл ангел. — Я же знаю, что ты мне друг. Ты не хочешь убить меня — ты меня оберегаешь. Безмолвный наблюдатель. Или ты ждёшь, когда сможешь меня забрать? — он засмеялся, хрипло, растерянно. — Наверное, тебе недолго ждать. Ты всё видел, и я всё видел. И нам обоим известно: мне недолго осталось. Ты умрёшь, если я умру?       Тень молчала. Но он понимал, что тень его слушает. Понимал, что, рассказав этому силуэту свою историю, он получит понимание. Хоть от кого-то.       — Что ж, тогда, может, я начну? Ты ведь не знаешь всего, ты появился лишь недавно. Хотя, возможно, ты был всегда, но только теперь у меня есть возможность тебя видеть и говорить с тобой. А мне очень хочется рассказать тебе.       Ты знаешь, у одного маленького мальчика появились проблемы, о которых он не смог сказать родителям. Он боялся. Его строгий отец, его не совсем адекватная мать… Возможно, мальчик был точной её копией, потому что тоже был не совсем адекватным, как выяснилось спустя много лет. Примерно тогда, когда он нашёл имя и фамилию матери в медицинском реестре, а после слова «диагноз» одним из слов было слово «шизофрения». И тогда все странности собственного поведения стали яснее ясного. Вот так бывает, мой милый друг. Похоже, я унаследовал её порченый ген. Но всё встало на свои места.       Вернёмся к мальчику, который ещё не знал всего, что ему известно теперь. У него появилась маленькая сестра, которую он по какой-то непонятной причине стал ненавидеть. И даже не из зависти, что его обделяют вниманием. Нет. Внимания он никогда и не получал. По крайней мере, не от родителей. Мальчик просто смотрел на свою сестру, испытывая явное желание удушить это маленькое раздражающее существо, которое постоянно плакало, обсиралось, плевалось едой… Моя сестра была мне отвратительна. И знаешь что? Как оказалось, не мне одному.       Когда ей исполнился год, отец был на работе всю ночь, и мы с сестрой и мамой остались втроём. Мама думала, что я сплю. А я не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок и думал о том, что подавляю свои отвратительные желания. А почему бы не облегчить всем жизнь? Себе, родителям? Почему бы не избавиться от маленького существа, которое всех обременяло? По крайней мере, что-то внутри меня этого жаждало. Стремилось к тому, чтобы уничтожить родное. Твой ли это был голос, мой друг? Не ты ли направляешь меня всю жизнь на разрушения?       И я встал с кровати. Прокрался к комнате сестрёнки, да так и остался там, у входа рядом с открытой дверью. Я был в каком-то непонятном мне состоянии растерянности, не мог пошевелиться, не мог ничего сказать. Кажется, даже дышать перестал. Потому что там я увидел маму, которая склонилась над кроваткой моей сестры, а в руках у мамы был кухонный нож. И знаешь, что, мой друг? Я ведь знал, видел это. Всегда видел. Ненависть во взгляде мамы. Ту же ненависть, которая была во мне самом. Мы оба ненавидели этого ребёнка. И оба отлично скрывали это. Лицемерно, возможно. Но такова была наша с ней природа.       Но в тот момент, когда я стоял там и смотрел на эту картину, я почему-то испытывал ненависть не к сестре, а к маме. У меня появилась мысль, что, когда я был маленьким, она могла с такой же ненавистью смотреть в мою детскую кроватку, сжимая в руках нож. Потому что я не помню от неё ни капли любви, даже не было ощущения, будто меня любят.       «Нельзя», — тихо сказал я.       И мама испугалась, обернулась и безумным взглядом посмотрела на меня. В темноте ночи она казалась мне страшным монстром с зияющими провалами на месте глаз. Такой она мне потом являлась до своей смерти. Воплощением безумия без глаз.       «Мне хочется», — ответило то, что я считал своей мамой.       Но вместо того, чтобы что-либо сделать, она ушла, по-прежнему сжимая в руках нож. Но в последующие несколько ночей, когда я вставал и приходил к сестре в комнату, я видел маму, которая, склонившись, стояла у её кроватки. И я знал, что она смотрит с ненавистью, с безумной жаждой уничтожить то, что породила. И наверняка она с такой же жаждой убить смотрела в мою детскую кроватку. Я готов спорить, что так оно и было. Моё сознание мне никогда не врало, готов поклясться в этом. Оно просто немного отличается от принятой нормы, но оно мне не врёт. А тогда, да и сейчас, моё сознание говорило мне, что мама душила меня в колыбели, хотя почему-то не довела дело до конца. Может быть, ей помешал папа. Мне не особо интересно. Я жив, а детали моего выживания значения не имели.       Зачем я ходил к сестре? Я просто хотел посмотреть, сделает ли с ней что-то мама. Не знаю, остановил бы я её, если бы она начала убивать мою сестру. Правда, не знаю. Но я хотел просто быть молчаливым наблюдателем. Таким же, каким являешься ты.       И вот, полгода спустя, я проснулся от того, что почувствовал запах гари. А затем услышал плач своей сестры. Я сразу понял, что в доме начался пожар. Выскочил из комнаты, кашляя от дыма, попадающего в лёгкие, и увидел то, что навсегда останется в моём сознании. Я увидел маму. Она стояла посреди коридора, рядом с ней лежала папина канистра с бензином, а вокруг всё горело. Я смотрел на неё, а она смотрела на меня. И в её взгляде читались безумие и радость. Она не шевелилась. Вокруг неё всё горело, её ночное платье загорелось, а она просто стояла, не шевелясь, и смотрела на меня. Смотрела в мою гнилую детскую душу, как будто всё знала, и горела. Горела заживо, понимаешь? Я видел, как она сгорала, смотрел на это. Она не издала ни звука. И продолжала смотреть на меня из пламени, пока не рухнула на пол. Она до сих пор на меня смотрит.       Представляешь, моя мама устроила пожар, чтобы сжечь нас троих. Не очень хорошо помню, что было дальше, и зачем я сделал то, что сделал. Испытывая ненависть к сестре, я всё равно вынес её из горящей квартиры. Нам повезло, что огонь не добрался до входной двери, пока я смотрел на смерть матери. Эдакое сжигание чучела на Масленицу, разве что чучело было из плоти и крови, а потому полыхало меньше и противнее. А ты когда-нибудь чувствовал запах горящей плоти? — он засмеялся, чувствуя, как смех душит его. — Спустя несколько лет, мой друг, я узнал, что у моей мамы была наследственная шизофрения. И, судя по всему, я тоже унаследовал её. Одно твоё существование говорит мне об этом. Я всегда знал, что ты есть, но только наркотики помогли мне тебя увидеть. Забавно, правда? Знать, что у тебя есть такой невидимый ангел-хранитель, чётко видеть его образ, знать, где он находится… Но никогда не видеть его по-настоящему.       Но ладно, речь сейчас не об этом.       Когда сгорела квартира, первое время мы жили у моей больной бабушки. Отец часто отсутствовал, находясь на работе. И я был вынужден сидеть со своей сестрёнкой и с бабушкой, у которой была деменция. Она забывала о том, кто мы такие. Она говорила с людьми, которых не существует. А моё больное воображение очень ярко рисовало мне всех этих людей. Они сходили с фотографий, оживали. И стали существовать в двух сознаниях: в сознании больной бабушки и в моём. Или же эти люди и правда бродили по дому — я не знаю. Наверное, ты был среди них, но выглядел иначе. Ты такой же призрак, как и все они. А я вас вижу. Всех вас вижу. Вы живёте в фотографиях.       Спустя пару месяцев бабушка пошла за своим мёртвым мужем, который звал её. Пошла за ним в окно пятнадцатого этажа. И вот так нам досталась квартира. И знаешь, я ведь думал лишь о том, что наконец-то бабушки не стало. Я ненавидел её за то, что она породила призраков. И ненавидел мать, потому что она приходила ко мне почти каждую ночь. Сгоревшая заживо, но с тем же безумным блеском в глазах.       Я никому никогда не говорил, но тебе скажу. Я видел, как бабушка, кряхтя, залезает на подоконник. Видел, что она делает, и ясно осознавал происходящее. Я не хотел её останавливать. И когда она упала, я подошёл к окну и смотрел на остатки её размазанного по асфальту старческого тела. Вместо крови, которую я ожидал увидеть, она истекала карамелью. Такой, разноцветной. Хотя сейчас, когда я об этом вспоминаю, мне кажется, что там была кровь. Но моё сознание не хотело бы этого увидеть. Может, я и падения её не видел. Может, моё сознание само дорисовало эту картинку. Господи, я не знаю. Я не понимаю, что было, а чего не было. Это так странно. Так странно… — он тяжело и медленно выдохнул, успокаиваясь. — Не ругай меня за это. Давай я продолжу рассказ.       Со временем ненависть к сестре пропала, перешла в равнодушие. Сестра росла, становилась похожей на подобие человека. И я рос. Учился в средней школе, получал хорошие оценки, даже не стараясь. Некоторые призраки, сошедшие с фотографий, помогали мне. Я смотрел на уравнение в математике, затем на того, кто был рядом, и получал ответ. Не так давно я узнал об одной интересной особенности человеческого мозга: мозг знает решение, но не даст его тебе до того, пока ты не решишь пример. То есть ты видишь уравнение, уже знаешь ответ, но по какой-то неясной причине должен сначала решить это уравнение, прежде чем осознать это самое решение. А в моём случае всё было иначе. Мой мозг не таил от меня ответов, он просто давал их призракам, а они дружелюбно сообщали мне. Потому проблем с учёбой у меня не было, и меня даже считали гением. Ведь я мог решить сложнейший экзаменационный пример выпускного класса, потратив на него меньше минуты.       Отец гордился мною. А мне было страшно. Я понимал, что что-то не так. И в какой-то момент своей жизни я перестал понимать, что происходит в реальности, а что — в моей голове. Но потом это прошло. Хотя, признаться честно, до сих пор возвращается, когда я нахожусь в стрессе. Вот и теперь оно вернулось, а мой недавно обретённый друг подсказал мне лечение — наркота. Экстази, героин… Но ладно, я сильно забежал вперёд.       Два года назад отец с головой ушёл в расследование, потому что в городе появился маньяк. И папа просто стал одержим. Я клянусь тебе, мой друг, он слетел с катушек. И я понял, что надо валить. Закончил с отличием одиннадцатый класс и рванул в престижный ВУЗ на программирование, съехав от остатков своей семейки. Я прошёл на бюджет первым по списку, получаю повышенную стипендию, даже не стараясь. Ты помнишь — я гений.       Я стал снимать квартиру с бывшим одноклассником и его сестрой, которая ещё учится в школе. Их родители — законченные алкаши, поэтому Никита забрал Виолетту, устроился на работу вместо ВУЗа или колледжа и содержит свою сестру. Я же получаю приличную стипендию, немного подрабатываю на фрилансе и в целом, может показаться, живу прекрасную жизнь. Но так только может показаться. Мама до сих пор приходит ко мне, говорит со мной, обвиняет меня. И я отчаянно хочу разобраться, почему не живу полноценной жизнью, почему так часто ощущаю себя вне времени, почему путаюсь в собственном сознании. Мои непредсказуемые всплески эмоций меня пугают. Мне очень тяжело.       Никита стал приторговывать героином, с лёгкостью подсадил на свой товар меня. Я падок на искушения, это знают все. Никита стал эдаким змеем в сгоревшем райском саду, где вместо Евы сидит растерянный ребёнок, не выбирающий свою судьбу. Даже смертельную иглу выбирал не я — я лишь тот, кто будет страдать от чужого выбора.       Отец стал обо мне забывать, мы почти перестали общаться, поэтому шанс того, что ему станет известно о моём новом пристрастии, невелик. Тем более, что я легко могу бросить наркоту. Да? Или так говорят все наркоманы? Не знаю.       С тех пор как Никита стал торговать, мы с Виолеттой по ночам часто остаёмся одни. О, я думаю, ты знаешь, что мы с ней трахаемся. А вот её брат об этом не знает. Он не позволил бы своей сестрёнке встречаться с наркоманом с расстройствами психики. Пускай ни одно из расстройств не зафиксировано на бумажке, но, думаю, он не слепой и видит, что мне место в домике с белыми стенами. С моей стороны, наверное, удовлетворять свои сексуальные потребности, пользуясь наивностью маленькой девочки, которой я легко манипулирую, — это неправильно. Но Никита тот ещё лицемер. Сам торгует наркотиками, а наркоману не даёт свою сестру. Но мне не нужно его разрешение — я сам беру её, когда захочется.       Виолетта думает, что я люблю её. Я даже не стараюсь врать, всё даётся очень легко. Но на самом деле я равнодушен к ней, как и к почти всем людям в этом мире. Призраки не чувствуют ничего, а я наполовину призрак. Из-за этого мне всё же присущи эмоции, но они мне не подконтрольны. Маленькая наивная Виолетта принимает фальшивые улыбки и нежелание причинить ей физическую боль за любовь, на которую я не способен.       Героин успокаивает голоса, а все призраки исчезают. Кроме тебя. И мало того, мой друг, только под кайфом я чувствую себя человеком. В остальном же — призрачная оболочка. И даже если я умру от того, что принимаю наркоту — я хоть какое-то время побуду живым.       Но ладно, наверное, моя дальнейшая судьба уже не особо имеет значения. Ведь мы с тобой оба знаем, что мне пиздец. И ни один из призраков мне не поможет. И ты мне не поможешь, да, мой друг? Ты будешь наблюдать. Как и я тогда наблюдал. В том синем наркоманском домике в Невском районе.       А ты ведь тоже там был. Стоял рядом и смотрел, как умирает полицейский. Я знаю, ты также будешь смотреть на то, как умираю я. Ибо следующая пуля может оказаться моей.       Я ведь говорю это всё, потому что у меня может не быть возможности исповедаться. А я хочу, чтобы хоть кто-нибудь услышал истинную историю моей странной жизни. Я хочу, чтобы меня поняли. Даже если меня поймёшь только ты. Просто не позволь мне умереть законченной мразью. Помоги мне.       Помоги мне…

***

      За окном уже стемнело. На улице снова была гроза, третью ночь подряд. Раскаты грома то и дело нарушали тишину, повисшую в небольшой квартире на пятнадцатом этаже.       Юра сидел напротив отца. Тот выглядел уставшим, подавленным. Три недели назад, когда они виделись в прошлый раз, эта усталость была менее заметной. Казалось, он не спал несколько ночей. В последний раз такой взгляд у его отца был в первый месяц после смерти мамы.       За последний час, который Юра провёл в этой квартире, никто не проронил ни слова. Складывалось впечатление, что у них было негласное соревнование: кто первый заговорит, тот и проиграет. И в этом соревновании даже участвовала Лиля — она сидела в своей комнате и игнорировала то, что остатки их семьи впервые за месяц снова были в одном помещении. Она даже не вышла, чтобы поздороваться с братом. А Юра был этому рад. Отчасти. Он не горел желанием видеть ни сестру, ни отца. От них от обоих было только название, условность, а не реальные действия. Но Юра пришёл, потому что папа позвонил и позвал его на ужин.       И вот они сидели напротив друг друга и молчали, слушая раскаты грома и иногда поглядывая в окно, когда молнии сверкали особенно ярко.       — Ты похож на маму, — наконец-то нарушил тишину папа.       «Больше, чем ты думаешь», — подумал Юра, но вслух ничего не сказал. Он и вправду был похож на свою маму: тёмные вьющиеся волосы, которые он не стриг так давно, что они доходили ему до плеч, чётко выделяющиеся скулы, узкий ровный нос и ямочка на подбородке. У его отца же всё было наоборот, кроме тёмного оттенка волос. У них даже цвет глаз был разный: у Юры серо-зелёные, а у отца карие. Внешне они не были родственниками, а по крови, к сожалению, были.       — Юр, у меня к тебе есть вопрос.       Юра почувствовал движение воздуха рядом с собой и периферическим зрением посмотрел вправо. Призрак его бабушки осторожно присел рядом и улыбнулся. Улыбка этой старушки вызвала только отвращение.       — У тебя проблемы?       Юра вопросительно вскинул бровь. Ему было тяжело думать, потому что наркотик туманил его сознание. Прошло всего полдня с тех пор, как он вкалывал дозу, и остатки наслаждения всё ещё были в его крови. Однако несмотря на это внутри появилось нечто похожее на тревогу.       — Проблемы? — он усмехнулся. — С чего ты взял? Не шикую, конечно, но не жалуюсь. По учёбе без напряга, на подработке всё замечательно. По крайней мере, в материальной помощи не нуждаюсь.       — Конечно, на наркотики же тебе хватает, — едва слышно бросил отец и пристально посмотрел на сына.       Юра почувствовал, как сердце пропустило удар. Нет, по нему не было видно. Он знал, что не выглядит хуже, чем всегда. Он, скорее, даже выглядел более похожим на человека, чем когда-либо. Как папа узнал? Как он…       — Наркотики? — Юра нахмурился и попытался игнорировать смех сидящей рядом бабушки. — Сигареты — не такой уж и наркотик, законом не запрещено, по крайней мере. Да и раньше тебя не особо смущало, что я курю.       — С тринадцати лет за гаражами, знаю. Где-то в тот же период банки пива, которые вы воровали из соседних магазинов, — кивнул отец и тяжело вздохнул. — Подростки. Но я сейчас не об этом, родной.       «Родной». Юра почувствовал приступ тошноты от этого слова. Родной — это когда есть дело друг до друга. А отцу на него было наплевать все восемнадцать с половиной лет. С трудом получилось сдержать кривую усмешку, которую вызвала эта мысль.       — Тогда не понимаю, в чём проблема, — сказал Юра и медленно стал подниматься из-за стола. Его мозг лихорадочно твердил ему бежать отсюда как можно дальше, однако было очевидно, что если он это сделает, то отец всё поймёт. — Я пришёл вроде как на семейный ужин по твоему приглашению, а в итоге ни ужина, ни семьи, ни даже чего-то отдалённо её напоминающего.       Мужчина тут же вскочил следом и раньше, чем Юра сумел понять, что происходит, стиснул запястье сына стальной хваткой. Пальцы впились через толстовку так сильно, будто пытались сломать кости. Было бы неудивительно, если бы раздался хруст, как в фильмах.       — Ты чё делаешь, блять?! — вскрикнул Юра и дёрнул рукой, в ответ на что давление на его запястье стало сильнее. Он зашипел сквозь зубы. — Мне больно, отпусти!       Он попытался отпихнуть отца другой рукой, но тот тут же перехватил и её. Юра почувствовал, как внутри закипает злость, и понял, что скоро потеряет контроль над своими эмоциями и действиями.       — Укроти свою ментовскую натуру, — выплюнул парень и снова попытался высвободить руки. — Или я задержанный из-за твоей больной фантазии?       — Успокойся, — выдохнул отец и чуть ослабил силу нажима. — Подними рукава толстовки.       — Иди нахуй, — с обидой и отчаянием в голосе бросил Юра. Он был загнан в угол и очень ясно это понимал, но не собирался сдаваться вот так. — Отпусти меня, мать твою! Мне больно!       — Закатай. Рукава. Толстовки, — отделяя каждое слово, стальным тоном произнёс мужчина и ничего не выражающим взглядом посмотрел на сына. — А потом можешь идти куда угодно.       — Так я и поверил тебе, — прошипел Юра и с вызовом взглянул на отца, в его карие тёмные глаза. — Хочешь меня за решётку упрятать — давай. Подпорть нам биографию. Раскрываемости ноль, так решил за счёт меня повысить её? Лучше бы ловил этого любителя трахать беззащитных девушек.       Юра уже понимал, что сказал лишнее. Даже слишком много лишнего, но останавливаться не хотел. Он чувствовал злость, смешанную с отчаянием. И если бы отец не держал его такой стальной хваткой, то Юра уже давно бы ударил его и сбежал. Паника в груди становилась всё сильнее и сильнее. А призрак бабушки, по-прежнему сидящей на соседнем кухонном стуле, смеялся всё громче и громче. Этот смех словно эхом в пустом коридоре отражался в мозгу, въедался в каждую клеточку, оглушал. И дышать становилось всё труднее и труднее…       — Я, чёрт возьми, полицейский, — сквозь зубы выдохнул мужчина, наклоняясь почти к самому уху сына. — Какого хуя ты творишь?       — Выпиши себе штраф за маты, гиперправильный, — прошипел Юра. — Если ты полицейский, то это не значит, что ты можешь всё себе позволять.       Смех бабушки заглушал почти всё вокруг. Не осознавая, что делает, Юра резко наклонился и со всей силы укусил правую руку, крепко сжимавшую его запястье. Во рту сразу появился вкус крови. Тихо выругавшись, отец разжал хватку, и Юра, воспользовавшись моментом, отскочил в сторону. Мужчина зажал рану, а между пальцев его сочилась яркая красная кровь. Юра прокусил ему кожу аккурат между пястными костями.       — Да чтоб тебя! — выругался отец и со злостью посмотрел на него. — Ты совсем с ума сошёл?       «Не сильнее, чем всегда», — подумал Юра.       Мужчина неожиданно вновь бросился вперёд, чтобы попытаться схватить Юру, но парень увернулся и оказался позади, у него за спиной, рядом с кухонным столом-шкафом. Он врезался поясницей в ручку дверцы, но ничем не выказал, что ему больно. Дрожащие пальцы лихорадочно нащупали нож, лежавший на деревянной поверхности стола, на который Юра опирался, будто мог потерять равновесие.       — Если я полицейский, то это значит, что мой сын не может позволять себе всё! — впервые за время их ссоры он повысил голос. — Я растил тебя не как ёбаного наркомана, Юра!       — Да ты вообще меня не растил! — крик его оказался настолько громким, что в нём появился хрип. Призрак бабушки перестал смеяться и удивлённо смотрел на внука. — Ты нихуя не сделал для меня! Не нравится, каков твой сын — вычеркни его и отвали уже нахуй!       Боль во взгляде его отца была подобна сладости, наполняющей вены после инъекции наркотиков. Юра сдержал улыбку. Дыхание было таким тяжёлым, будто он пробежал марафон. Пальцы крепко сжали рукоять ножа.       — Юр… — тихо выдохнул мужчина и сделал шаг вперёд.       И в ту же секунду Юра выставил нож перед собой. Его рука дрожала, запястье ныло от боли, но он крепко держал перед собой своё оружие, как единственную защиту.       — Захочешь меня арестовать — без проблем. Ты знаешь, где меня найти. А сейчас — не смей даже на шаг ближе ко мне подходить, — тяжело дыша, сказал Юра, и в голосе у него проскакивали хриплые нотки, притом, что говорил он теперь не сильно громко.       Отец зажимал руку. А кровь текла всё также быстро. Не без радости Юра подумал, что оставил глубокую рану.       Он попытался представить себя со стороны: рот и подбородок в крови, в руках нож, а взгляд безумный, как у загнанного зверя, который будет сражаться за свою жизнь до самого конца.       — Тебе нужна помощь, — проговорил мужчина.       — Она всегда была мне нужна, — он кашлянул. — Но сейчас мне не нужна помощь. Не твоя. Это моя жизнь, и ты в ней никто.       Он почувствовал на себе взгляд и повернул голову. В дверях кухни стояла Лиля, его младшая сестра. Она стояла здесь последние несколько минут, но её присутствие оставалось незамеченным до этого момента.       Девочка испуганными широко раскрытыми глазами смотрела то на брата, то на отца. Она выглядела растерянной, явно не понимая, что происходит. Да, Лиля всегда была глупее многих. От этого девочка становилась ему противна.       — Свали отсюда нахуй! — крикнул ей Юра, чувствуя только раздражение, направленное на маленькую девочку.       Лиля вздрогнула, чуть ли не подскакивая на месте, и с неподдельным ужасом посмотрела на брата. Отец только заметил её и, шумно выдохнув, кивком головы показал ей, чтобы она уходила. Но Лиля как парализованная стояла на месте. Юра подумал, что, наверное, точно также стоял двенадцать лет назад в дверях её комнаты и смотрел, как их безумная мать склонилась над детской кроваткой с ножом в руках. Тогда мальчик тоже не мог заставить себя пошевелиться.       — Лиля, — мягко проговорил отец. От этого тона к горлу Юры снова подкатила тошнота. — Иди в комнату.       Парень понял, что у всего этого не будет продолжения. Лиля никуда не уйдёт. А говорить им больше не о чем.       Юра, продолжая сжимать нож в руке, протиснулся мимо сестры и бросился ко входной двери. Он ожидал, что отец последует за ним, но тот так и остался стоять на кухне. Поэтому, чтобы не терять времени, Юра схватил свою лёгкую осеннюю куртку, а после — кроссовки. И в одних носках вышел в общий коридор этажа. Он быстрыми широкими шагами направился к лифту и нажал кнопку вызова. Удивительно, что не пришлось долго ждать — уже через десять секунд двери распахнулись, и парень вошёл внутрь, нажав кнопку первого этажа.       Юра почувствовал, как к горлу подступил ком, а на глазах появились слёзы. Но он не позволил себе дать волю эмоциям. Парень обулся, приминая задник кроссовок, потому что даже не придерживал их пальцем, затем, в тот момент, когда лифт остановился на первом этаже, накинул куртку.       И направился прямо к ночной Питерской грозе, навстречу осеннему ветру, который несёт с собой смерть.