Глава 13. Одиночество

«Правда всегда отважна»

— Чарльз Диккенс

      — Итак, ты был прав, — тяжело вздохнул Мельников и потушил остатки уже второй сигареты о край переполненной окурками пепельницы. — Жаль только, что доказать ничего мы не можем.       Саша задумчиво посмотрел на город внизу, утопавший в лужах после ночной грозы. Серая пелена застилала небо, как усталость застилала мало отдыхающий мозг.       — Я найду все доказательства, либо толкну его на новые свершения, чтобы застать прямо на месте, — протянул Саша и против воли зевнул, не успев поднять непослушную руку, чтобы прикрыть рот.       — Только для начала тебе надо купить мне зажигалку и выспаться, — заметил Мельников с кривой усмешкой.       Саша поморщился, затем вскинул руку, жестом показывая другу замолчать. После этого, ещё несколько секунд всматриваясь в вид из окна, он наконец вздохнул и повернулся к Васе.       — Мне одно не даёт покоя. То, что дело Гришина было раскрыто неверно. И то, что его самого потом убрали. Что-то здесь не так, Вась, — Саша потёр лоб. — Надо найти всё на полицейских и следственную группу того года. Думаю, там может быть что-то важное, что я упустил в первый раз.       — Не боишься, что бегаешь по кругу? — спросил Мельников, обернувшись через плечо, чтобы посмотреть на друга.       — Я боюсь только того, что не смогу засадить этого уёбка, — сквозь зубы проговорил Саша и закрыл глаза. — Ещё один день потерпишь меня в своей квартире? Вася шумно вздохнул и пожал плечами.       — Так разве у меня есть выбор?       — Есть. Выкинуть меня через это подобие окна, — Саша указал пальцем на один из проёмов в стене общего балкона, где они находились. — Отсюда будет наверняка, поверь мне.       Мельников сделал вид, что задумался. На его сонном лице подобное выражение смотрелось довольно комично. Однако стоило задуматься над тем, как выглядел сам Саша, и желание посмеяться отпадало напрочь.       — Я бы с радостью, друг мой, но ты мне задолжал зажигалку. Так что, увы, облом, — вздохнул Вася и провёл рукой по волосам. — Да и как-то жизнь за решёткой меня не привлекает. Там будет слишком много знакомых лиц, которые явно будут рады встретиться со мной. Ну, знаешь, те ребята, которых мы с тобой туда отправили.       — Не отказывай им в удовольствии, — усмехнулся Саша. — Они же и без того много страдали в своей жизни.       Вася покачал головой и внимательно посмотрел на своего друга. Это был тот самый взгляд, который обозначал, что дальше не будет никаких шуток — только серьёзный разговор.       — Скажи мне: почему ты уверен в своей победе? Только честно. Или твой уставший организм вырабатывает слишком много адреналина, чтобы ты осознавал всю опасность? Саша задумался.       — Я не уверен в победе, Вась. Шансы фифти-фифти. Или я его, или он меня, — он пожал плечами и посмотрел на город, оживающий после дождливой ночи. — Я думаю, я в себе слишком разочарован. И по этой причине мне плевать на всё, что будет дальше.       — При этом при всём у тебя ещё и развилась одержимость. Особенно в последний месяц, — заметил Мельников.       — Вася, он убил слишком много людей, — Саша снова посмотрел на друга. — Это чувство вины за каждую жизнь, которую я не спас.       — В таком случае, мы не спасли, — отстранённо сказал Мельников. — Ты слишком много на себя берёшь, мой дорогой. Не забывай, что мы с тобой работали равноценно, пока ребят не убили.       Саша горько усмехнулся.       — В любом случае, теперь это будет моя война, — он слабо улыбнулся. — И я постараюсь её выиграть.

***

      — И куда же ты пойдёшь, мне интересно? — с насмешкой спросил Никита — высокий темноволосый парень, так сильно похожий на Виолетту. — Куда впустят обдолбыша?       — Это не твоя забота, — резко бросил Юра, с силой давя на вещи в рюкзаке, чтобы максимально их утрамбовать и уместить как можно больше. — Сейчас же где-то несколько дней жил. Значит, мне есть, куда идти.       Никита тихо фыркнул и покачал головой. В его взгляде не было ничего кроме скептицизма.       — Судя по запаху от тебя, ты жил на помойке. Придурок ты, Юрка.       Юра, не прерывая своих попыток затолкать вещи, вскинул левую руку и показал средний палец. В ответ на это Никита тихо засмеялся.       — Детский сад на выезде, — бросил он.       — Иди нахуй, а, — раздражённо выплюнул Юра, после чего надавил сильнее на лежащую сверху толстовку. В ответ раздался громкий треск, и рядом с молнией в соседнем с вещами отделе появилась большая дырка длиной с мизинец. — Да чтоб вас всех черти ебали!       — Как ты ебёшь мою сестру? — холодно спросил Никита.       Юра бросил свои тщетные попытки и просто застегнул молнию рюкзака, после чего встал с пола и равнодушно посмотрел на друга.       — Возраст согласия у неё есть. Так что имею право.       — Зато я своего согласия на это не давал, — Никита скрестил руки на груди.       — А оно нам и не нужно. Она тебе не собачка на привязи, которая должна подчиняться командам, — Юра закинул лямку рюкзака на плечо. — Я её не заставлял. Это абсолютно полностью её желание.       — Она наивно верит, что ты её любишь. Но мы оба знаем, что ты на такие чувства не способен. Не ври ей.       — Я никогда ей не врал, — ответил Юра. — Я ей ни разу не сказал, что её люблю. Так что не гони на меня.       Он краем глаза заметил, как из стены появляется человек. Это был один из призраков, которые жили в этой квартире. Тридцатилетний мужчина с обожённым лицом и только с одной рукой, на месте второй же висел длинный рукав, раскачивающийся от любого движения призрачного тела. Потусторонний житель ничего не сказал, лишь молча сел на пол, скрестив ноги, и стал наблюдать.       — Ты подумал, что с ней будет, когда ты сдохнешь от передоза? — спросил Никита. — Или когда ты решишь бросить её, будто использованную секс-куклу, уже непригодную к удовлетворению твоей похоти?       — Расставания неизбежны, как и смерти, — сказал призрак, по-прежнему сидя на полу. — Пусть привыкает. Ей останется лишь совсем чуть-чуть болеть после тебя.        — Во-первых, каждый человек проходит через расставания со своей любовью. Это не смертельно, — заявил Юра. — Во-вторых, я всё равно сейчас уйду. Значит, уйду и от неё.       — Вот же ж ты гондон рваный, — прошипел Никита, затем медленно выдохнул. — Но это лучше, чем если она за тобой нырнёт на наркоманское дно.       — Сколько дивных открытий ждёт твоего дружка, Юр, — усмехнулся призрак. — Будь осторожен.       Юра снова поправил рюкзак и улыбнулся, глядя на друга.       — Тебе стоит лучше за ней присматривать, — бросил он, а затем развернулся и вышел из комнаты в коридор. — Остальные мои вещи можешь выкинуть, кстати. Пока. Юра сделал всего лишь два шага по коридору, когда призрак появился прямо перед ним, приграждая дорогу.       — Если хочешь жить, то обернись по счёту раз… два…       Когда прозвучало три, Юра резко развернулся на месте. Он увидел, как маленькое лезвие складного ножа блеснуло в свете лампы. И в следующее мгновение парень увернулся, проскакивая за спину противнику. Он, толком не понимая, что делает, попытался схватить Никиту за руку, где был нож, однако не успел: тот быстро развернулся на месте и снова попробовал ударить. Юра отскочил в сторону и с силой ударил своего друга по колену. Никита с громким вздохом чуть присел, тут же получив удар ногой по солнечному сплетению. Нож со звоном упал на пол.       Юра поднял оружие, которым чуть не был убит, затем, пока противник ещё пытался сделать хоть один глоток воздуха, схватил того за ворот футболки и с силой прижал лицом к стене. Никита издал какой-то невнятный тихий звук. А затем маленькое лезвие пригвоздило его ладонь рядом с головой. Кровь потекла вниз по обоям красивыми изломаными линиями, заполняя маленькие борозды на бумаге, приклеенной к бетонной стене.       — Да чтоб ты сдох, выродок! — выкрикнул Никита скрипучим голосом и тихо хныкнул.       Юра чуть сильнее надавил на лезвие, чтобы наконец услышать громкий мучительный крик, разрывающий его поставщику героина горло.       — Если я сдохну, ты потеряешь очень неплохого покупателя, — полушёпотом сказал Коротких и наклонился к самому уху Никиты. — Не смей. Больше. Пытаться. Меня. Убить, — отделяя каждое слово, сказал Юра. — Иначе в следующий раз, этот нож войдёт тебе в печень. И ты будешь умирать долгой, мучительной смертью, а я буду просто наблюдать.       — Ты псих, — простонал Никита.       — Это самооборона, мой хороший, — на лице появилась хищная улыбка. — Что бы ты там ни подумал — это был не мой выбор, а выбор Ви. Так что засунь свою злость себе в жопу, и пусть её там повертит на хуе какой-нибудь пидор, которому ты дашь, понял? — Юра выдернул окровавленное лезвие ножа, заставляя Никиту в очередной раз вскрикнуть. — Я ухожу, а ты, будь добр, отъебись от меня.       Юра разжал пальцы, отпуская воротник футболки. Никита тут же развернулся и, опираясь спиной на стену позади себя, медленно съехал на пол, размазывая по обоям собственную кровь. Он прижал раненую руку к груди и с ненавистью посмотрел в глаза Юре.       — Твоё тело по кусочкам найдут в каком-нибудь из каналов Питера, — прошипел Никита.       — Удачи тебе в попытках это реализовать, — с усмешкой бросил Юра, сверху вниз глядя на парня. — Ты хуёво справляешься с такими прекрасными возможностями кого-нибудь убить, м? Родителей не смог на тот свет отправить, а меня не сможешь и подавно, урод бесполезный.       Во взгляде Никиты читалась лишь бесконечная ненависть. Но Юра вместо каких-либо сожалений испытывал радость и облегчение. Он давно мечтал сделать нечто подобное. Потому что Никита был виноват в том, что Юра стал наркоманом. Это всё была его вина. И, похоже, Виолетта была способом мести, но именно в этом уверенности, увы, не было.       Юра медленно положил перепачканный кровью раскладной нож на пол рядом с ботинком, а затем огляделся. Призрака нигде не было. Похоже, он ушёл куда-то, зная, что свою работу по спасению выполнил. В любом случае, Юра мысленно его поблагодарил.       — До встречи, — бросил Коротких, не оборачиваясь. — В качестве моральной компенсации заплачу тебе в полтора раза больше за дозу.       Никита ничего не ответил.

***

      — Я нашёл, — пробормотал Саша с удивлением.       — Нашёл? — спросил Мельников, не отвлекаясь от своего занятия: жарки блинчиков. — Всё-таки проглядел что-то в прошлый раз?       Саша отрицательно покачал головой, даже не осознавая, что его друг этого жеста не увидел, стоя лицом к плите. Похоже, привычка распротранялась не только на телефонные разговоры. Дурная привычка. Но на неё уже было всё равно.       — Скорее, не догадался посмотреть именно это, — сказал Саша и со слабой, однако победной улыбкой откинулся на спинку кухонного стула, позволив себе наконец-то обратить внимание хоть на что-то, кроме тщательного разглядывания экрана. — Пахнет изумительно.       Это действительно было так. Запах блинчиков наполнил воздух, словно бы впитавшись в каждую молекулу кислорода. Невероятное наслаждение, которое… Которое напомнило Саше, что он не ел уже двадцать часов. В животе даже не урчало, нет. Этот период ощущения голода прошёл, причём не привлекая к себе внимания. Но в желудке ощущалась пустота, которую переключившийся с работы на здоровье организма мозг любезно просил заполнить.       — На вкус тоже ничего, советую, — ровным тоном ответил Мельников и перевернул блинчик на другую сторону. — На себе проверил. Двадцать минут прошло — не отравишься. Хотя, может, в твою порцию подсыплю снотворного, чтобы ты уже наконец-то отдохнул.       — Ты сам разбудил меня утром, — любезно напомнил Саша.       — Ибо нехуй было мою зажигалку отдавать, — сказал Вася и снял блинчик со сковородки. — Ладно, что ты в итоге нашёл? — он налил тесто ровным слоем на раскалённую поверхность и обернулся, чтобы посмотреть на друга. — У тебя есть доказательства?       Саша сжал губы и издал неясный звук.       — Увы, — выдохнул он спустя время. — Однако тоже интересный факт. Его брат был начальником отдела, в котором работал Гришин. Как тебе такое?       Вася задумчиво нахмурился.       — Значит, тот надавил на Гришина, чтобы замять дело. Вот тебе и ответ на вопрос, почему дело было раскрыто неверно, — Мельников вздохнул. — А дай я угадаю: в живых братца-молодца тоже нет?       — В точку, — щёлкнул пальцами Саша. — Убит два года назад. Кстати после обнаружения первой нашей жертвы.       Вася почесал переносицу и бросил беглый взгляд на сковородку, чтобы удостовериться, что блинчик не сгорел.       — Значит, тот, вероятнее всего, объявил, что больше не будет покрывать его. Или выдвинул какой-то неугодный нашему психу ультиматум.       — Да, и наш, как ты выразился, псих, скорее всего убил собственного брата, чтобы остаться в тени, — согласился Саша. — И Гришина, я готов спорить, он тоже убил. Он устранил всех, кто знал о нём больше, чем следовало.       Вася взял в руку деревянную лопатку, чуть поддел ею блинчик с разных сторон, прежде чем перевернуть его на другую сторону. Масло на сковородке тут же негодующе зашипело, будто было недовольно, что ему не дали сжечь еду.       — Теперь первый в его списке ты, — холодно заметил Мельников. — Браво. Отец, который уйдёт за хлебом и словит пулю между глаз. Интересно, насколько это лучше, чем просто уйти за хлебом и оказаться в другой семье? — это уже походило на мысли вслух.       — Если словлю пулю — по мне мало кто будет плакать, — заметил Саша. — Но я точно знаю, как мне надо действовать теперь.       Мельников лишь тяжело вздохнул, выключил комфорку и поставил тарелку с блинчиками на стол, прямо под носом своего друга. Саша смотрел на еду лишь несколько мгновений, прежде чем взять и свернуть блинчик в треугольник, несмотря на то, как сильно это обжигало огрубевшие пальцы. Есть хотелось сильнее.       Вася уже разливал по кружкам кофе. В свой он добавил молока и ложку сахара, другу же ничем не разбавлял, за столько лет уже запомнив, что Саша предпочитает просто горький крепкий кофе, который самому противно пить.       — Не подставь под удар детей и Настю, — усаживаясь на стул, вздохнул Мельников. — Они не должны расплачиваться за твои амбиции.       — Это не амбиции, Вась, — сворачивая уже третий блинчик, ответил Саша. — Я не хочу новых смертей. И, да, я сделаю всё, чтобы никто не пострадал.       — Никто, кроме тебя, — пристально глядя на друга, холодно произнёс Мельников.       — Никто, кроме меня, — согласно кивнул Саша. — Но я клянусь, он ответит за всё, что сделал.

***

      Серое небо. Лёгкая морось, от которой никто не прятался. Едва ощутимый осенний ветер, охлаждающий кожу, проникающий под одежду, будто норовил пригреться там, чтобы не заболеть.       И всё это было так… обыденно. Теперь это было привычно. Никакого горячего ростовского ветра в степях, никакого палящего солнца, любимых ярких парков, красивых в любое время года, как, например, Лога. Нет, всего этого больше не будет. Настя не вернётся в ту красоту. Петербург теперь стал её домом, несмотря на всю серость и непогоду, приносившую такой дискомфорт раньше.       Мама умерла. Больше нет причины оставаться, но… Настя останется. Не из-за работы, не из-за Максима или кого-либо из окружающих. Просто за год жизни в этой серости, душа с ней сроднилась и теперь хотела остаться навсегда.       Людей около только что закопанной могилы было мало, всего семь человек, включая Настю. Пара маминых знакомых, коллеги и… её бывший муж, отец единственной оставшейся дочери. Настя ни разу не посмотрела в его сторону с тех пор, как он приехал на кладбище, тогда как он постоянно бросал на неё взгляд.

Рюмина Лидия Николаевна

03.06.11.01.1979.2022

      Сорок три года. Смерть от рака. Так странно. Насте ведь осталось меньше половины уже прожитой жизни до сорока трёх лет. Интересно, доживёт ли она вообще до этого возраста?       Фамилия на памятнике. Эта фамилия. Фамилия, которую носила сама Настя. Тот, кто любезно даровал им её, стоял рядом и безжизненным взглядом смотрел на могилу, как будто ему было не наплевать на ту, что теперь находится там, под землёй. Настя ещё несколько секунд просто смотрела на три слова, выбитых на мраморной плите, после чего слабо улыбнулась и развернулась на месте, чтобы как можно скорее покинуть кладибще. Но в ту же секунду, как девушка отошла от могилы на пару метров, кто-то резко схватил Настю за локоть. Она развернулась, собираясь нанести удар, не осознавая, что происходит, и опираясь только на собственные инстинкты. Однако сжатые в кулак пальцы коснулись воздуха, ведь стоявший позади человек резко пригнулся, чтобы сохранить своё лицо целым.       — Полегче, солнышко, — с лёгкой задоринкой произнёс голос, а затем мужчина — обладатель этого голоса — выпрямился в полный рост. — Я без злого умысла.       Настя несколько секунд сверлила его холодным, ничего не выражающим взглядом. Внутри было удивительно пусто. Казалось, вместо пустоты должна была гореть ненависть, но… Этого не было.       Время его не пожалело: морщины прорезали лицо, волосы на висках поседели, да и на щетине виднелись уже белые волоски. В тёмных глазах виднелись бесконечная усталость и печаль, но потрескавшиеся бледные губы были растянуты в подобие улыбки.       — Знала бы, что это ты, — я бы не промахнулась.       Мужчина поджал губу. Настя же дёрнула рукой, которую тот по-прежнему держал в районе локтя, чтобы дать знак отпустить. Отец послушно разжал пальцы и извиняюще улыбнулся.       — Ты так выросла… Но осталась всё такой же красивой.       Это звучало искренне. И на какое-то мгновение Настя подумала, что он действительно по ней скучал, что сожалел о собственном выборе, но потом… Потом она поняла, что, нет, не сожалеет. Скучал? Возможно. Но никогда не жалел о том, что бросил её и маму ради другой семьи.       — Чего ты хочешь? — спросила Настя.       — Поговорить с тобой, — он неоднозначно пожал плечами. — В конце концов, прошло столько лет…       — Вот именно, — кивнула Настя, чувствуя, как внутри наконец-то просыпается злость. — Прошло столько лет, Валерий Александрович, и Вы вдруг решили поговорить. Вау, мои поздравления, — теперь уже она не могла контролировать себя. — Только вот я с тобой говорить не горю желанием. Так что оставь меня в покое.       Мужчина выглядел растерянным. Видимо, не такой реакции он ожидал. И Настя не могла не подметить для себя, что ей это нравится: ломать его надежды и мечты. Как он сломал её детство.       — Нам нужно поговорить, чтобы всё расставить по местам, — взлохнул он. — Ты многого не знаешь.       — Одно я знаю точно: ты козёл, который бросил меня и маму, — почти прошипела Настя. — Мне с тобой не оч чем говорить.       Она отвернулась и пошла по тропинке в сторону выхода, оставляя отца одного.       — Я здесь буду ещё неделю, — сказал он ей вслед. — Дай знать, если что-то изменится.       «Ничего не изменится. Уже слишком поздно», — подумала Настя, но вслух не сказала ничего.

***

      Он нашёл её там, где и ожидал: на крыше дома. Её розовые волосы с фиолетовым градиентом развевались на осеннем ветру, рукава тёмной толстовки оверсайз закрывали ладони. Виолетта смотрела на город внизу, даже не заметив, что кто-то поднялся на крышу, где она проводила столько времени, наслаждаясь видом и приятной прохладой. С тех пор, как Юра впервые привёл её сюда, не было ни дня, когда девушка бы не поднималась на крышу хотя бы на один час. И парень её понимал: вид отсюда открывался завораживающий.       Юра осторожно, чтобы оставаться незамеченным, подошёл ближе, а потом медленно опустился рядом. Виолетта, видимо, уловила движение краем глаза и обернулась, с широкой улыбкой глядя на своего парня. Боже, как же она была прекрасна…       «Почему ты заставляешь меня так поступать?!» — мысленно закричал Юра, обращаясь к тому единственному существу, которое никогда ему не отвечало. Лишь наблюдало, слушало и диктовало правила игры, в которую сам парень играть не хотел.       — Ты вернулся, — едва слышно сказала Виолетта, в глазах её сверкало счастье, будто драгоценный камень на свету. — Я боялась, что больше не увижу тебя.       Юра слабо улыбнулся и тут же перевёл взгляд на город, не способный смотреть в глаза девушке. Внутри всё неприятно сжалось.       — Я пришёл попрощаться, Ви, — он на секунду крепко зажмурился, будто эти слова обожгли горло.       Виолетта приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но… оттуда вырвался лишь едва различимый за шумом города выдох. Юра нервно сглотнул.       — Пойми, Ви, так нужно. Я… Ты знаешь, что я никогда не желал тебе ничего, кроме счастья, но… Я не тот, кто может сделать тебя счастливой.       — Но я счастлива рядом с тобой, — возразила Виолетта и положила ладонь ему на плечо, как будто так могла остановить всё происходящее.       — Потому что я пытался дать тебе это, — кивнул Юра и снова нервно сглотнул. — Но… Блять, как же это тяжело…       — Потому что ты делаешь глупость, — в её голосе звучало что-то схожее с нервным смешком. — Поэтому и тяжело.       Юра отрицательно покачал головой. Голос внутри безудержно хохотал и навязчиво повторял одно и то же по кругу, словно поставленная на повтор песня: « Л ж е ц Т р у с М а н и п у л я т о р ».       — Не поэтому, Ви, — Юра посмотрел ей в глаза, буквально силой заставляя себя не отводить взгляд. — Потому что ты достойна лучшего.       И он встал. Встал, собираясь уйти, но не успел сделать и двух шагов, как Виолетта в отчаянии вцепилась ему в руку, заставляя остановиться.       — Ты не можешь так поступить! Я люблю тебя, я с тобой счастлива, что бы ты там себе не надумал, — судорожно пробормотала она, сжимая пальцы на его запястье. — Ты — это лучшее, что было в моей жизни.       — Это всё было ложью, Ви, — не оборачиваясь, сказал Юра. — Отпусти.       — Не отпущу! Ты никогда мне не лгал, я же знаю.       «Да, не лгал»       — Как же всё, что ты мне говорил? Как же твои слова о любви? — она очень сильно старалась не расплакаться, голос срывался и дрожал.       — Я никогда тебе не лгал, да, — сказал Юра. — Поэтому я никогда не говорил тебе, что люблю тебя.       Виолетта на мгновение растерялась, но затем впилась пальцами ещё сильнее, уже причиняя боль своей хваткой, однако Юра этого не показал.       — Тогда скажи мне сейчас. Ведь мы оба знаем, что это правда.       Юра медленно развернулся на месте и сверзу вниз посмотрел на Виолетту. На прекрасную, красивую девушку, которую всё это время использовал, которой никогда не врал, но сделал всё, чтобы ей казалось, будто он её любит. И теперь ему приходилось за это расплачиваться, за свою эгоцентричную натуру, не способную ясно просчитывать свои поступки.       И теперь, глядя в глаза Виолетты, Юра не мог сказать то, что должен был. Не мог сказать правду, не мог так поступить с этой маленькой наивной девочкой. Он не хотел причинять ей боль, потому что в её жизни боли было сполна. Но иначе было нельзя. Как бы сильно Юра не пытался оберегать Виолетту из чистого желания помочь, он всё сделал хуже. И настало его время это остановить, прекратить.       Он говорил ей не привязываться, говорил не ставить его центром жизни. Только словам подобного рода тяжело пробиться в мозг человека, который уже сделал тебя собственным смыслом. Страшнее всего, что Юра позволил этому случиться, сам всё к этому привёл и наслаждался результатом. Потому что хотел быть хоть для кого-то важным, хотел быть любимым, тогда как сам на подобные чувства к кому-либо способен не был.       Он не принёс Виолетте счастье. Он принёс ей лишь боль, которую она сознательно блокировала, не желая воспринимать как реальность.       — Я никогда не любил тебя, Ви, — сказал Юра, и внутри после этих слов стало… пусто. Будто это была та самая точка, которая должна завершить все собственные страдания. — Ты хотела, чтобы так было. И сама создала себе ту реальность, в которой твоя любовь ко мне взаимна. Но я. Тебя. Не. Люблю.       Ему стало легче после этих слов. И даже боль, отразившаяся в тёмно-синих глазах девушки, не умалила этого ощущения. Виолетте эти слова разорвали на части душу, а Юре — собрали по кусочкам. Он, должно быть, самая последняя мразь на земле, если теперь его нисколько не волновала судьба девушки. Возможно, безмолвный друг сжалился и переключил рычаг на «ноль эмоций» где-то внутри больного рассудка, чтобы не оставить ничего. А может быть Юра действительно не мог ничего чувствовать.       — Прости, Ви. Я же говорил тебе, чтобы ты не привязывалась ко мне слишком сильно, — сказал он.       Пальцы, до того сжимавшие его запястье, как будто потеряли силы. Юра осторожно свободной рукой перехватил ладонь Виолетты и опустил её безвольную руку. Девушка словно превратилась в мягкий, податливый манекен, который можно было двигать, как заблагорассудится. Она пустым, ничего не выражающим взглядом смотрела на Юру, будто впитала его пустоту в себя.       — Прощай, Ви, — тихо сказал он.

***

      Саша уже подходил к участку, когда моросящий дождь превратился в сильный ливень. Открыть глаза не представлялось возможным — так сильно вода падала с неба.       Следователь ускорил шаг, мысленно молясь, чтобы его не сбила какая-нибудь машина, водитель которой также мог быть ослеплён дождём, с которым явно не справляются дворники. Да, приехать сюда на общественном транспорте было не лучшей идеей, но возвращаться домой ради одной только машины — это тоже не вариант, слишком большая потеря времени.       Дверь участка открылась с тихим скрипом. В прошлый раз этого скрипа не было… Надо смазать петли, когда всё закончится. Конечно, если кто-нибудь не сделает этого раньше.       — Вам дать ключ? — спросил Михаил Некрасов, стоявший на своём посту.       — Нет, — отмахнулся Саша, даже не поднимая головы. — Соломин у себя?       — Да, — ответил постовой. — Но он сказал, чтобы к нему никого не пускали, его рабочий день уже закончился.       Саша ничего не ответил. Ему было плевать на просьбы начальника отдела. Собственные дела были важнее, превыше всего. Выставит за дверь — ладно, но попытаться стоит в любом случае.       Следователь дошёл до нужного кабинета и, не стучась, открыл дверь. Соломин стоял у шкафа и держал в руках наполовину съеденную шаурму; пальцы были испачканы соусом, как и рот. Как только дверь в кабинет распахнулась, начальник отдела подскочил на месте и с набитым шаурмой ртом гневно посмотрел на вошедшего, явно желая что-то сказать, но не способный это сделать. Наверное, неуёмное желание начальника поесть спасло весь план следователя.       Саша сел на стул, стоявший недалеко от большого мягкого кресла, в котором обычно восседал Соломин.       — Добрый вечер, Николай Андреевич, — сказал следователь с широкой, но натянутой улыбкой. — Приятного аппетита.       Соломин быстро дожевал, сглотнул и положил шаурму на полку шкафа, даже не потрудившись что-нибудь подстелить, чтобы не испачкать дорогое тёмное дерево, простоявшее в этом кабинете с советских времён. Начальник вытер руки о светлую футболку, надетую на него, и тут же сел в своё безусловно мягкое кресло, наличию которого не грех и позавидовать.       — Неумение стучаться тебе от Мельникова воздушно-капельным путём передалось?! — повышая голос, спросил Соломин и тут же закашлялся, подавившись слюной. — Ладно, сам Господь хочет, чтобы я тебя выслушал… — хрипло проговорил мужчина и снова чуть кашлянул в свой перемазанный соусом кулак. — Что случилось?       Саша окинул Соломина взглядом. Было странно и непривычно видеть этого важного человека настолько… домашним и неряшливым, если это можно так назвать.       — Это будет очень долгий разговор. Так что… можете доедать шаверму, пока я вещаю, — сказал Саша и кивнул в сторону остатков шаурмы, которые уже испачкали старый дорогой шкаф. — Приятного аппетита, кстати.       Соломин тяжело вздохнул, явно размышляя над тем, принимать ли предложение следователя. И всё же поддался соблазну и чувству голода.       — Ситуация такая: я вычислил нашего серийного убийцу, — сказал Саша, когда начальник откусил шаурму.       Соломин тут же закашлялся, на этот раз подавившись едой.       — Пожалуй, я подожду окончания твоего рассказа, — прохрипел мужчина и положил шаурму на стол между двумя кипами бумаг, даже не подумав, что соус может испачкать документы. — Продолжай.       Саша тяжело вздохнул.       — Проблема в том, что я ничего не могу доказать.       — Тогда откуда ты знаешь, что ты нашёл именно того самого?       — Есть свидетель, который подтвердил мои догадки. Но в свидетели он не пойдёт, да и найти его теперь будет проблематично.       Соломин чуть склонил голову.       — Мне кажется, или ты бредишь, Коротких?       — Это ещё не всё. Свидетель видел убийство Данилы Бертича.       — Нет доказательств, что убийство Бертича и его семьи взаимосвязаны.       — У меня в принципе нет доказательств! — выкрикнул Саша, неожиданно даже для самого себя. Пальцы сжались в кулаки. — И сейчас самое главное: не допустить новых жертв.       — Ты помешался, Коротких. Я такое не приветствую, — тон Соломина был холодным.       — Погоняйтесь два года за поlобным выродком, посмотрим, не помешаетесь ли Вы, Николай Андреевич, — выплюнул Саша. — Но дайте же мне договорить. Дело в том, что я уверен на сто процентов, что нашёл его. И вот ещё одна загвоздка: он, похоже, знает это. Он мне угрожал. И для того, чтобы его поймать и отвести опасность от моих близких, нужно сделать вид, что всё расследование приостановлено.       — А прессе мне что говорить, а? — возразил Соломин, разводя руки в стороны.       Саша тяжело дышал, чувствуя, как внутри него закипает ненависть. Насколько же тяжело было достучаться до сознания этого человека. Следователь уже потерял контроль над собственными действиями. Кулаки будто сами по себе ударили по столу.       — Вам важнее чужие жизни или блядское мнение общественности?! — Саша с нескрываемой злостью посмотрел на Соломина. — Кто вообще сказал, что пресса об этом узнает?       — Следи за тоном, Коротких, — холодно сказал Соломин, и это так ужасно не сочеталось с испачканным соусом ртом. — Ты сам сказал, что надо сделать вид, будто расследование приостановлено.       — Это не для общественности, — медленно выдохнул Саша и осторожно разжал кулаки. — Убийца здесь, в участке. Это нужно показать только ему и никому больше. — Теперь ты обвиняешь в убийстве одного из нас? Серьёзно?       — Николай Андреевич, доверьтесь мне. Я когда-нибудь ошибался в своих подозрениях? Хоть раз? Это — единственное нераскрытое мною дело. И когда я так близок, меня никто не хочет слушать.       Соломин тяжело вздохнул и провёл рукой по лбу. Белая соусная полоса появилась рядом с линией роста волос. Как же он этого не ощущал?       — Ты идиот, Коротких. Просто идиот. Отчаянный, одержимый безумец, — выдохнул мужчина и закрыk глаза. — Как же мне хочется тебя по стенке размазать. И тебя, и Мельникова. Потому что вы два самомнительных придурка.       — Можете уволить меня сразу после раскрытия дела, — сказал Саша. — Я найду, куда податься.       — Да куда ж мы без тебя, а? — с каким-то отчаянием в голосе проговорил Соломин. — Нельзя увольнять лучшего следователя в городе.       — Это означает, что мой план одобрен?       Начальник устало поглядел на Сашу, вздохнул, но всё же кивнул.       — Ты распускаешь группу и занимаешься делом один? — предположил Соломин.       — Да. В одиночку у меня больше шансов.       — Если это один из наших, то ты идёшь на огромный риск. Это самоубийство.       — Ага, — усмехнулся Саша. — Но, поверьте, оно того стоит.       — Откуда ж ты только такой взялся… — пробормотал Соломин, взял в руки шаурму и продолжил свою трапезу.

***

      Виолетта ничего не чувствовала. Совсем ничего. Внутри у неё была зияющая пустота, которая так напоминала чёрную дыру, готовую поглотить всё, что находится слишком близко. Мир вокруг будто замедлился, сконцентрировался в одной временной точке и замер в ней, не желая двигаться. Всё как будто перестало иметь значение, перестало существовать.       Она была счастлива. Он была безумно счастливой впервые в своей жизни. И причиной счастья был Юра — такой странный, отстранённый, но удивительно заботливый друг её брата. Виолетта его любила, чувствовала рядом с ним спокойствие и умиротворение. Потому что Юра не представлял опасности. Она знала, хотя и не хотела этого принимать, что её парень не испытывал любви к ней. Но Виолетта предпочитала жить в иллюзии, что любовь взаимна.       Только теперь смотреть правде в глаза было больно.       Единственный шанс стать счастливой в этой жизни… Она его потеряла. Или же никогда не имела даже призрачной тени подобной возможности. В конце концов, счастье — это лишь окситоцин и серотонин. По крайней мере, для неё. А потому быть счастливой и зависимой от гормонов — бред.       Можно быть счастливой совершенно иначе.       Виолетта поправила растрёпанные ветром розовые волосы и открыла дверь квартиры.       Девушка не заметила лежащий на полу нож, не обратила никакого внимания на пятно крови и дырку на обоях, не услышала звука льющейся из крана воды где-то в ванной.       Мира вокруг не было.       И Виолетты не было в нём.       Она медленно зашла в свою комнату, остановилась у прикроватной тумбочки и внимательно на неё посмотрела. Хотелось разнести эту деревяшку к чёрту, но в этом не было смысла: она была прикрытием для самого ценного, что осталось в этой жизни. Виолетта присела и надавила на нижнее деревянное перекрытие, которое соприкасалось с полом. Деревяшка перевернулась, открывая доступ к целому миру, который жил между нижним ящиком и ламинатом. И в этом мире было спрятано бесценное сокровище, которое могло спасти Виолетту от смерти израненной души.       Она никогда не узнает, что случилось в ванной в тот момент, когда она вколола себе дозу наркотика. Свою последнюю дозу в жизни.        Ей останется лишь совсем чуть-чуть болеть после тебя...