Глава 19. Последнее желание

«Единственное, что предназначено всем, — это смерть» — Анджей Сапковский «Предназначение»

      Настя бросила телефон на кровать и села на пол. Ноги и руки болели от последних двух часов непрерывной физической работы. Если бы Максим всё же соизволил прийти и помочь — не пришлось бы доставать с верхних полок и шкафов столько тяжёлых пакетов и коробок, едва удерживаясь на пошатывающейся табуретке c кривыми ножками.       Рюмина тяжело вздохнула и прикрыла глаза. Лоб опустился на подтянутые к груди колени, и мягкая джинсовая ткань показалась каким-то раем. Она так устала, что уже не могла найти сил даже сесть на кровать. Настя закрыла глаза и сделала глубокий вдох… Мир вокруг на мгновение замер. Превратился в маленькую пустую точку.       И раздался звонок в дверь.       Вставать не хотелось. Сил не было никаких. Однако Настя всё же медленно поднялась на ноги, проклиная боль в мышцах, и дошла до двери. Она посмотрела в глазок.       Максим Киров.       Явился сюда собственной персоной спустя четыре с половиной часа от того времени, которое изначально было обговорено. Внутри закипела злость. Он вот так без звонков и объяснений пришёл к ней. Стоял за дверью и ждал. Будто всё в порядке. Будто не он сбрасывал каждый вызов, затсавляя Настю волноваться, не случилось ли что-то серьёзное. И будто не он нарушил свои обещания.       Настя открыла замок и надавила на ручку. Максим чуть отошёл в сторону, чтобы его не ударило дверью, и приветливо помахал девушке рукой. Приветливый и весёлый, как обычно. Для него, кажется, всё было как надо, по плану. Девушка стиснула зубы.       — Извини. Знаю, накосячил, — сказал Максим вместо приветствия с натянуто-искренним раскаянием. — Я виноват. Но были некоторые обстоятельства из-за которых так получилось.       — Бабушку через дорогу переводил? — спросила Настя с сарказмом.       — Если бы, — вздохнул Максим. — По работе срочные дела дали.       Настя несколько секунд сверлила парня взглядом. Злость никуда не ушла. Лишь стала сильнее, потому что он явно врал. Врал, чтобы себя оправдать, вместо того, чтобы просто сказать всё, как есть. В голове мелькнула мысль, что Максим просто не хотел продолжать это подобие отношений и заставить себя сегодня всё остановить. По крайней мере, так Насте казалось. Только вот почему-то он всё же пришёл и стоял здесь, делая вид, что всё в порядке.       — Зачем приехал?       — Помочь, как и договаривались, — он вскинул руку и почесал затылок. — С опозданием, но пришёл.       — Я уже сама всё сделала. До мусорки донесу без твоей помощи, — отрезала Настя и уже собиралась закрыть дверь, но Максим выставил ногу, не давая этого сделать. — Иди отдыхай, Макс, — вздохнула она.       Ей не хотелось никого видеть. Хотелось просто сесть и подумать над всем, что происходит в её никчёмной жизни. Физически себя измотать и забыться, как порой делала в подростковом возрасте. Только таким образом она лишь заталкивала свои проблемы в маленький чемоданчик, который упорно продолжала тянуть в течение всего времени, тогда как тот становился всё тяжелее и тяжелее.       — Пойдём гулять, — неожиданно выпалил Максим. — Погода отличная. Наконец-то без дождя.       Настя на мгновение замерла, а затем дёрнула дверь, но парень вытянул ногу и прижал носок к наличнику, мешая это сделать. Рюмина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Что-то было не так, но невозможно было понять, что именно. То ли его настойчивость вместо постоянного смирения, то ли его необъянимое поведение. А может быть, и всё вместе.       — Подожди. Не руби с плеча.       Максим был слишком настойчив, это начинало пугать. Но она пыталась не давать страху воли, не позволять брать верх над собой. Однако сейчас не знала, что делать. Вся сущность кричала ей захлопнуть дверь и закрыть её на сотню замков, чтобы никто никогда не смог войти.       — Настя, солнышко, ну не злись. Пойдём. Я виноват, понимаю, но я лишь заложник обстоятельств, — казалось, он умолял. — Пойдём.       — Отвали, Макс, — отрезала Настя. — Не появляйся здесь больше, прошу. Ты не понимаешь отказов. Мне такое не нужно, — она снова мягко потянула дверь на себя, зная, что всё равно не сможет её закрыть.       — Ты теперь такая же, как она, — тихо выдохнул Максим, и в глазах его появился лихорадочный блеск. — Я знал, что это произойдёт.       — Что? — растерянно пробормотала Настя.       И тут же неожиданно Максим изменился в лице, дёрнул дверь на себя, распахивая её настежь. Руку больно дёрнуло, и без того больные мышцы словно ударило током. Настя отскочила назад, испуганно глядя на входящего в квартиру Кирова. Тот захлопнул за собой дверь, не сводя горящих безумством глаз с девушки.       Он сошёл с ума.       — Ты права. Я не понимаю отказов. И я не буду их принимать, — почти прошипел он и сделал шаг вперёд. — Я слишком долго терпел.       Настя, почти не способная ясно мыслить, схватила стоявшую на тумбочке вазу и швырнула её в Кирова, однако тот успел увернуться. Ваза со звоном врезалась в стену около наличника и раскололась на куски. Внутри всё кричало, маленькая девочка, запертая в голове, рвалась наружу, пытаясь сбежать прочь от начавшегося кошмара. В мозгу словно вспыхнули искры, и от холодного трезвого рассудка ничего не осталось.       — Не приближайся ко мне! — закричала Настя, уже хватая лежавший на тумбочке пистолет, который всегда убирала туда после работы.       Однако в тот же момент Максим пригвоздил её руку к поверхности, и оружие с грохотом упало на пол. Пальцы пронзила острая боль, котяшки неприятно и неудобно упирались в плоскую твёрдую деревяшку тумбочки. Настя вскинула ногу и со всей силы ударила Кирова по коленке, надеясь заставить его отступить, но тот лишь немного поморщился и усилил хватку. Ему явно было больно, однако отпускать её он был ненамерен.       — Убирайся! — закричала Настя и попробовала освободить руку. — Убирайся отсюда нахуй!       — Я слишком долго шёл к этому моменту, солнце, — сказал Максим и тут же со всей силы швырнул Настю к стене. — Так много жертв ради тебя одной!       Она больно ударилась спиной о стену и осела на пол. В голове зазвенело от удара, позвоночник непритно хрустнул. И в тот момент, когда Настя попыталась встать, последние слова эхом отозвались в мозгу.       «Так много жертв ради тебя одной…»       Она поняла. Она всё поняла. И от этого внутри всё замерло, застыло, как вода при низкой температуре. Казалось, всё вдруг… остановилось. И всё вокруг внезапно обрело смысл, одновременно с тем его потеряв.       — Это ты… — тихо прошептала Настя, не в силах вымолвить ни слова больше. Только смотрела на него снизу вверх, сидя у самой стены на полу. И чувствовала непреодолимый ужас, такой, который сковал всё её тело. — Это ты…       Максим присел на корточки рядом с ней и хищно улыбнулся. В безумном блеске глаз, в этой непреодолимой холодности, в голосе… Боже, тут не было человека, которого она знала и видела раньше. Этот человек стал хищным зверем, загоняющим жертву в угол, чтобы растерзать на куски и насытиться сполна.       Её худший кошмар снова повторялся. Но на этот раз у кошмара было лицо, и оно принадлежало тому человеку, которого Настя полюбила по собственной глупости. Максим сделал всё, чтобы быть как можно ближе к ней, а Настя даже не понимала, с кем находится рядом. Не видела в нём убийцу, не видела в нём того человека, что запер её в подвале на долгие и долгие дни, лишь бы наслаждаться её мучениями и сделать из неё игрушку.       И вот снова. Этот кошмар начинался снова.       Или же он никогда не заканчивался?       — Привет, Ангелина… — выдохнул Максим и протянул руку, чтобы коснуться её лица. В глазах у него появились слёзы. — Я так сильно по тебе скучал…

***

      Юра закричал. Пистолет со стуком упал на бетонный пол, а эхо усилило этот стук до уровня грохота, смешиваясь с рвущим горло криком.       Мельников медленно опустил своё оружие и с удивлением посмотрел на картинку перед собой, посмотрел на то, что сумел сотворить. Он не мог поверить, что смог реализовать задуманное. Ему казалось, что всё происходящее вокруг — просто красивый фильм с невероятным финалом, ведь вся ситуация вышла вон за грани реальности.       Юра медленно осел на пол, крепко прижимая руку к своей груди. Кровь стекала по рукаву толстовки, несколько капель упали на пол, будто на руке был всего лишь небольшой порез. Однако все трое, находившиеся в этом помещении, видели, что случилось на самом деле.       Мельников отстрелил ему два пальца, чтобы не допустить выстрела в висок.       Это слишком нереалистичная картинка, чтобы оказаться правдой. И не из-за её жестокости, а из-за столь точного выстрела, о котором разум Васи говорил лишь как о чуде, а не профессионализме. Выстрел должен был попасть в пистолет, который держал парень. И пуля могла уйти в любую сторону, попасть в голову, в грудь или же пролететь мимо. Но вместо этого всего лишь отняла два пальца… Два пальца вместо одной жизни…       Юра дрожал всем телом. Кровь всё больше и больше скапливалась на полу, образуя уже небольшую лужицу. Но в помещении не было ни одного звука. Как будто всё вокруг замерло в одной маленькой точке, несущей собой тишину.       И эта тишина уничтожила все живые души в этом мире…

***

      Саша несколько раз почти врезался в другие машины, когда сознание отключалось, будто перегоревшая лампочка. Автомобиль петлял среди дворов, которые за годы были изучены, как собственные пять пальцев, периодически выезжал на главную дорогу, где его несло так, будто за рулём сидел пьяный гонщик. Изрезанная кровоточащая стопа жала на педаль газа, тогда как другая нога почти забыла про тормоз. Потому что тормозить было нельзя. Неизвестно, сколько было потеряно времени. Он мог уже опоздать.       Саша в очередной раз почувствовал, как сознание темнеет, и несколько раз моргнул, пытаясь сбросить с себя это наваждение. Оно было неуместно. Потеряй он сознание — машина тут же разобьётся. И тогда какие-либо усилия и жертвы будут напрасны. Игра будет проиграна.       Этого нельзя допустить. Не после всего, что произошло.       Саша вывернул руль, делая резкий поворот в очередной двор. Машина краем зацепила припаркованную во дворе Skoda Octaviа, вероятно, оставляя царапины или даже вмятину. Но он не остановился.       Останавливаться было нельзя.       Он знал, куда поехал убийца.       И знал, что умрёт этой ночью вместе с ним.

***

      Он устал от криков своей жены. Устал от её вечного недовольства собственным мужем, который круглосуточно работает и не может уделять время семье. Устал от её недовольства и вечных прогулок налево, о которых, по мнению его жены, он был не в курсе. Даже двое из троих детей в квартире — не от него.       Он был зол. И, как и всегда, справляться с эмоциями было лучше с помощью никотина, с помощью добровольного вреда своему организму, ускорению финала собственной ничего не значащей жизни.       Он вышел из квартиры и поморщился. Затхлый сырой воздух парадной казался тяжелее, чем всегда. Как будто что-то сгустило кислород, пытаясь довести его до состояния желе.       Лифт куда-то ехал, мерзко скрипя своим старым механизмом. Парой этажей ниже на лестничной клетке были слышны голоса. Но он не хотел вслушиваться в чужие диалоги, в слова. Ему хватало собственных кричащих в голове мыслей, которые пытались его уничтожить одна за другой.       Он вынул пачку сигарет из нагрудного кармана клетчатой рубашки. Зажигалка была спрятана в этой самой пачке, как и всегда, когда для неё освобождалось место. Обычно это происходило в первые полчаса после покупки пачки: привычка выкурить три-четыре сигареты подряд, чтобы потом взять небольшой перерыв и начать растягивать удовольствие. Ну и для того, чтобы не терять зажигалки.       Мысли в голове неприятно зудели.       Он вытащил сигарету зубами, а затем достал зажигалку.       На лестничной клетке послышались шаги. Кто-то спускался вниз. Однако он даже не обернулся, чтобы посмотреть. Он не увидел синей спецодежды, надетой на того человека, не увидел светоотражающую надпись.       — Эй, стойте! — выкрикнул какой-то незнакомый голос.       Но зажигалка уже щёлкнула…       И в тот же момент воздух вокруг… вспыхнул…

***

      Саша посмотрел на дверь квартиры номер шестьдесят восемь. Металлическая, чуть пошарпанная, местами поржавевшая.       Рука опустилась на ручку, медленно опустила её, чтобы как можно меньше шуметь. Саша осторожно вошёл в квартиру и тут же стиснул зубы, чтобы не издать ни звука: осколок разбитой вазы вошёл в и без того изрезанную пятку. Следователь на мгновение застыл, чтобы взять себя в руки, а затем осмотрелся: подозрительно тихо, всё заставлено коробками и пакетами, будто кто-то только въезжал в новую квартиру, но несколько коробок были перевёрнуты набок. Разбитая ваза, открытая дверь…       Кажется, он опоздал. Или же ошибся, что делает ситуацию ещё страшнее, ведь если он допустил ошибку, то лишь зря сохранил собственную жизнь и не спас своих детей… Боже, он пожертвовал своими детьми… Он выбрал не их. Выбрал не их только потому, что абсолютно точно уже поставил крест на себе и на них. Даже не пытаясь что-то сделать…       Саша был бы рад, если бы умер в финале этой игры. И был бы рад, если бы смог унести с собой жизнь Максима Кирова — беспощадного убийцы и психопата, одержимого жаждой крови и неким образом.       Коротких сосредоточился на боли в ноге, чтобы остановить этот поток мыслей. А затем, обходя осколки, медленно прошёл вглубь коридора. С кухни раздался какой-то странный стук, заставивший Сашу замереть на месте. Взгляд скользнул в сторону приоткрытой двери в комнату, которая располагалась слева. Сквозь щель было видно большую двуспальную кровать, накрытую серым покрывалом. А на кровати — Настя. Она как будто мирно спала, но Саша не был уверен, дышит ли она вообще, жива ли…       Снова стук на кухне. Глухой и немного неясный.       Следователь прокрался в комнату, чуть зацепив при этом дверь, а та… Та решила предательски скрипнуть.       Мир вокруг замер. Затих. Саша в холодной панике осмотрелся по сторонам, ища, чем можно воспользоваться в качестве оружия, но, увы, не увидел ничего, кроме канцелярского ножа, лежавшего рядом с очередной картонной коробкой. Но это хоть что-то. Он схватил ножик аккурат в тот момент, как со стороны кухни послышались шаги. Саша спрятался за приоткрытую дверь и стал смотреть сквозь щель между ней и наличником.       Максим Киров. Собственной персоной. С пистолетом в руке и пугающим блеском в глазах.       — Ну привет, — сказал Максим, входя в комнату.       Саша со всей силы толкнул дверь от себя, сбивая парня этим ударом с ног. Оружие отлетело в сторону, куда-то в коридор, и стукнулось о плинтус. Максим не сразу смог понять, что происходит, и это было преимуществом. Следователь выскочил из комнаты и уже потянул руку к оружию, когда Киров схватил его за ногу и резко дёрнул. Саша упал на пол. Руку прострелила боль, подбородок ударился о твёрдую поверхность, и от стука зубов друг о друга свело челюсть.       — Я надеялся, ты сдохнешь, — прошипел Максим.       И в то же мгновение нога Кирова со всей силы врезалась следователю в грудь, в солнечное сплетение. Мир сузился до одной точки, лёгкие отказывались втянуть кислород, как будто рёбра зажали их в тиски. Саша не мог сделать ни одного вдоха, а сердце словно перестало биться без этого механического и неосознанного рефлекса, продлевающего жизнь каждые несколько секунд.       Киров наклонился, чтобы взять лежавший рядом с головой следователя пистолет, однако Коротких, собравшись с силами, заставил своё тело двигаться. Он движением руки отшвырнул пистолет подальше, а затем вонзил канцелярский нож в ногу противника, чуть пониже колена. Максим зашипел сквозь зубы и чуть отшатнулся назад.       Саша начал вставать с пола, перед глазами на мгновение потемнело, а боль в затылке дала о себе знать яркой вспышкой. К горлу подступила тошнота, но адреналин в крови не дал слабости взять верх.       Максим вытащил лезвие канцелярсного ножа у себя из плоти, кровь хлуныла наружу, заливая штанину. Почти бесполезное оружие упало на пол с тихим глухим стуком.       — Ты мог бы сейчас быть со своими детьми, — сказал Киров с улыбкой. — Почему ты настолько эгоистичен?       Саша, чуть пошатываясь, облокотился о стену позади себя.       — Потому что я догадался об исходе, — тихо выдохнул он. — Лучше умру здесь.       — Да, это благороднее, — с сарказмом протянул Максим. — Не подмочишь свою репутацию.       Саша криво улыбнулся и бросил взгляд в сторону комнаты.       — Настя жива?       — Нет. Насти не осталось, — он улыбнулся, как безумец, но в глазах его появились слёзы. — Это Ангелина. Только она. Это Ангелина, которую я так долго создавал.       Саша тяжело выдохнул. Настина сестра-близнец. Вот в чём было дело. Киров гонялся не за Анастасией Рюминой, а за образом её пропавшей сестры, которая, вероятнее всего, была мертва уже много лет. Не из-за Максима ли? Не он ли убил её, а потом превратился в психопатичного серийного маньяка, пытающегося вернуть к жизни столь любимый им образ?       — Продолжим? — спросил следователь.       Но Максим уже схватил с тумбочки какую-то статуэтку в форме льва и кинул её в Сашу. Тот увернулся, но удивительно тяжёлая фигурка всё же врезалась ему в скулу, разбивая кожу до крови. Киров вновь бросился к пистолету, и не было ни шанса остановить это. Однако можно было отсрочить собственную смерть.       Саша бегло осмотрел квартиру и выбрал кухню, в которой оказался в то же мгновение, как противник схватил пистолет. Коротких огляделся. Из возможного оружия там были лишь ножи, да посуда. На столе была брошена тарелка с недоеденной куриной ножкой, которая, видимо, и издавала тот странный глухой стук. Трудно представить, что убийца сидит и ест еду на кухне своей жертвы.       Итак, вариантов для защиты маловато. Похоже, Насте придётся простить своего начальника за то, что кухня придёт в полный беспорядок, а посуду придётся обновлять.       Саша взял в руки две чистые тарелки, оставленные рядом с раковиной. Максим появился в дверях, держа оружие наготове, и следователь тут же метнул в него одну из тарелок, эффективно попадая противнику в руку. Вторая тарелка врезалась краем ему в лоб, заставляя отступить на несколько шагов назад. Пистолет остался зажатым в его руке, но Саша уже знал, что выиграл себе несколько мгновений, а потому не стал тратить их зря и кинулся на противника. Он сбил Максима с ног и несколько раз успел ударить кулаком по лицу, прежде чем Киров, пожертвовав пистолетом, перехватил его руку и с силой дёрнул в сторону. Саша услышал хруст и закричал, когда запястье пронзила огненная боль. Он чуть наклонился в сторону, сразу же получив удар промеж рёбер.       Адреналин уже не помогал. Сознание снова начало ускользать.       Саша пошатнулся, чуть не упав набок, но силой воли заставил свой мозг отложить темноту на некоторое время. Максим, всё ещё лёжа на полу, попытался дотянуться до пистолета, упавшего лишь немного дальше, однако Коротких извернулся и поставил ногу на локоть противника, останавливая руку в считанных сантиметрах от оружия, после чего попытался дотянуться сам. Киров согнул свои ноги в коленях, а затем ударил Сашу в грудь, отбрасывая его обратно в кухню. Мужчина пролетел несколько метров и ударился головой о ножку стола.       Перед глазами вновь потемнело. И раздался громкий, почти оглушающий выстрел.       Пуля вошла в плечо только по той причине, что тело само стало падать в сторону от слабости. Вероятнее всего, это на время продлило жизнь. Но лишь на время. Саша проглотил собственный крик боли. Разорванная плоть словно горела. Это была не первая пуля в его жизни, но всё же каждый раз это было одинаково мучительно.       Нужно было подумать, как заманить Кирова ближе к открытому настеж окну, через которое квартиру наполнял свежий осенний воздух ночного Санкт-Петербурга. И тогда можно довести игру до финала, отправив два тела в недолгий, но безумно красивый полёт. И даже не было ни капли страха закончить это именно так, потому что жить Саше было уже незачем: он всего лишился. Не осталось никакого смысла продолжать эту никчёмную жизнь, но был смысл забрать вместе с ней жизнь серийного убийцы.       Саша протянул руку к стоящий рядом табуретке и успел прикрыться ею как щитом от следующей пули. Щепки полетели в разные стороны и попали в лицо. Одна из них острым краем вонзилась под самым глазом и осталась в горизонтальном положении. Кровь маленькой струйкой потекла по щеке, будто красная слеза.       Саша, не глядя, швырнул табуретку вперёд, но Киров увернулся, что в очередной раз дало небольшое преимущество противнику.       Саша вскочил на ноги, уворачиваясь от ещё одноу пули, и развернулся в сторону раковины, хватая стоящий в стойке большой нож. Максим вошёл в кухню, потеряв обзор на свою цель, и нож тут же угодил ему в плечо той руки, в которой был зажат пистолет. Оружие упало на пол в который раз за эти несколько минут, и Саша успел схватить его до того, как Киров что-либо осознал.       И понял одну маленькую ошибку. Пистолетов в этой квартире было два. Один из которых Максим теперь вынимал здоровой рукой из-под своей кожаной куртки. Похоже, в пылу схватки он совсем забыл о том, что у него есть ещё одно оружие.       И тут в голову пришла иная мысль. Нет, не окно. Всё можно сделать совсем иначе. Но, милостивый Боже, он ещё неоднократно пожалеет о своём решении.       Саша метнулся в комнату, где на кровати лежала Настя. Максим вынул нож из руки и отбросил его в сторону, после чего широкими шагами направился следом. И увидел то, чего увидеть не ожидал.       Коротких стоял около кровати, прижимая к себе бессознательное и ужасно податливое тело девушки. А пистолет, недавно отнятый у Максима, был прижат к её виску. Киров замер на месте.       — Не выстрелишь, — сказал он с холодной злостью в голосе.       Саша улыбнулся. Он увидел, как вся сосредоточенность и ярость покидают безумный взгляд хищника напротив. Всё идёт так, как надо.       — Но и ты не выстрелишь, — сказал Коротких. — Ты так долго добивался этого, так расчётливо шёл к цели, что не сможешь пожертвовать ею, лишь бы отнять мою жизнь.       Максим чуть склонил голову набок, пистолет всё ещё был направлен на Сашу и его живой щит.       — Мы в безвыходной ситуации, как я вижу, — сказал Киров. — Будем стоять так, пока у нас не устанут руки? Или каков твой план, великий следователь сея городка?       — Чтобы ты сдался.       — Этого не произойдёт.       — Тогда застрели нас обоих, — сказал Саша, кивая на тело Насти. — Давай, тебе ничего не стоит.       Максим стиснул зубы. Да, он наверняка не поступит так, это было очевидно. Он не сможет заменить Ангелину ни на кого, кроме как на Настю, и это было его главной целью. Киров не поступит так, никогда и ни за что, ибо в таком случае все годы убийств и планов будут потрачены впустую. Но и сдаваться, очевидно, он не станет.       Тогда вся картинка становится ещё проще. Если бы Саша стрелял в него, не имея прикрытия, то наверняка словил бы пулю в ответ. Но за живым щитом безумных мечтаний, он надёжно защищён он ответного выстрела. Максим ни за что не нажмёт на курок в ответ, когда Настя прикрывает его главную мишень.       Саша резко перевёл пистолет и выстрелил. Грохот был оглушительным. Максим качнулся назад и отступил на несколько шагов, хватаясь за дважды раненное плечо. Кровь полилась на пол, раздирающий горло крик дополнил оставшееся эхо выстрела, наполняя комнату ужасными звуками.       Соседи наверняка уже вызвали полицию. Можно просто ждать и продолжать держать Настю до приезда так называемых коллег. Только хотелось сделать всё самому. Саша выстрелил ещё раз, на этот раз в другую руку. И ответного выстрела снова не последовало. Максим осел на пол, выпуская свой пистолет из рук. Колени стукнулись о ламинат, лужа крови под телом продолжала расти.       — Убей, — тихим и хриплым голосом попросил Киров, со слезами в глазах глядя на следователя.       — Ты не заслужил такой чести, — сказал Саша, медленно, осторожно укладывая Настю обратно на кровать. Она теперь была в крови, которой раньше на ней не было, и эта кровь принадлежала тому, кто так бесчестно прикрывался телом бессознательной и хрупкой девушки. — Это слишком хороший для тебя финал.       Максим не шевелился, продолжая сидеть на полу даже тогда, когда над ним навис Саша. В глазах столь безжалостного убийцы застыла мольба, осознание собственного поражения. И на это было удивительно больно смотреть. Следователь опустился на корточки перед ним, чувствуя, как все раны на теле начинают давать о себе знать.       — Тебе нравится ломать людей, — тихо сказал Саша, глядя в глаза Максиму, — но самому быть сломанным не по нраву. Хоть на долю секунды почувствуй то же, что и другие люди, которых ты калечил.       — Я давал им выбор всё закончить, — сказал Киров шёпотом. — А ты мне не даёшь выбора.       — Рядом с тобой лежит пистолет. Ты мог бы им воспользоваться, когда был шанс, —       Саша отодвинул брошенное Максимом оружие подальше.       — Там не осталось пуль, — с кровавой усмешкой признал Киров. — Ты мог не брать на себя такой грех, как прикрываться живым человеком. Я бы всё равно не выстрелил.       — А хотел бы?       — Не в Ангелину.       — Ты слишком зациклился на образе. Ты сошёл с ума, Максим. Ангелина, как я полагаю, уже давно мертва. Ты не заменишь её никем, как бы сильно этого не хотел, — сказал Саша устало и на несколько мгновений закрыл глаза, наслаждаясь блаженной темнотой.       — Нравится быть победителем? — спросил Максим, в его голосе не осталось ни яда, ни холода, ни эмоций — лишь пустое смирение.       — Нет, — покачал головой следователь. — Слишком высокая цена. И я сильно разочарован, что ты такой же человек, как и я. Мы оба не стоили таких жертв. Их было слишком много.       — Однако теперь ты герой, спасший мир от безумца, — усмехнулся Максим. — Ты должен бы собой гордиться.       — А какой смысл?       — Ты мне скажи. Ведь ты же здесь принимал решения, ты жертвовал жизнями близких и шёл напролом к своей цели, когда у тебя был шанс просто сдаться и забыть обо мне навсегда.       — Тщеславная одержимость и последнее желание ожидающего собственной казни, — признал Саша. — Я не жалею, что победил. Я жалею, что победил именно тебя. Ты не был достоин этого.

***

      Лиля сидела в машине и смотрела на мелькающие за тонированным стеклом здания ночного города. Играла тихая музыка, что-то из классического рока, но что именно — она не знала. Кроме этого и звука мотора — в машине не было ни одного звука.       Почти пустые ночные дороги, блеск асфальта и фар машин. Город, продолжающий жить своей жизнью, впитавший столько крови и боли, но оставшийся таким же, каким был. Ничего не изменилось. В жизнях людей всегда наступали сложные моменты, каждый кого-то терял, каждый чего-то боялся, и каждому казалось, что весь мир перевернулся с ног на голову, но вопреки этому ощущению мир вокруг оставался таким же, каким был. Он не менялся. В нём менялись только люди.       Лиля устало положила голову на стекло, чувствуя вибрацию машины. Хотелось закрыть глаза и уснуть, но по ту сторону век её ждали кошмары, яркие картинки чужой боли.       Звук выстрела и собственного крика до сих пор звучал в ушах. И его не перебивал даже старый классический рок.       Мельников молча вёл машину. Он не проронил ни слова с тех пор, как Юра, только освободишись от оков, сбежал, прижимая руку без двух пальцев к своей груди. Лиля не знала, хотела ли она слышать хоть что-то от кого-либо, не знала, услышит ли вообще за эхом последних событий, заглушающим любой звук.       Может, всё-таки всё вокруг было сказкой. Может, это было чьей-то красивой и одновременно жестокой историей со счастливым концом, где каждый герой останется жив. Только она сомневалась, что когда-нибудь увидит свою семью снова, сомневалась, что Юра останется живым дольше нескольких дней или что её отец сегодня вернётся домой. Сомневалась.       Если это чья-то злая фантазия, то она не закончится в этой машине на счастливой нотке. Эта фантазия пишет человеческую жизнь, а жизнь — это великий дар и безумная ошибка Вселенной. Лучше бы вместо Земли был гигантский раскалённый шар, в котором не могло зародиться ничего. И тогда в землю бы не уходили скелеты — всё, что остаётся от этого «великого дара». Не более набора костей и корстки праха, которые уже ничего не значат в этом мире.       Да и значили ли когда-либо?       Лиля почувствовала, как по щеке течёт слеза. Одна единственная слеза за весь этот безумный и долгий вечер. Как ни странно, плакать не хотелось совсем. Внутри словно не осталось ничего, кроме бесконечной и пустой усталости.       Мельников медленно свернул во дворы. Лиля закрыла глаза, стараясь ни о чём не думать, и сидела так до тех пор, пока не услышала одно тихое слово. Машина резко остановилась.       Девочка посмотрела в окно, и внутри всё оборвалось.       Их дом… Их дом превратился в развалины и огонь…

***

      Саша молча сидел на ступеньках старой сырой лестницы. Холодный бетон впитал в себя грязь и излишнюю влагу этого дома. Кровь медленно стекала вниз, образую красную дорожку для тех, кто будет спускаться или подниматься по этим ступеням.       Глаза смотрели вникуда. И в голове было пусто, как и в душе. Ничего не осталось, ничего. Словно всё, что делает человека разумным и живым, было уничтожено и осело горсткой пыли под ногами.       Максим сидел рядом, прикованный к перилам. Он был похож на тряпичную безвольную куклу гораздо больше, чем на человека. А был ли он человеком когда-либо? В том смысле, в котором людская мораль делит человечество на «людей» и на «нелюдей» — не был. Но, как бы то ни было, оставался человеком, представителем рода Homo Sapiens, ничем не отличающимся от других. Те же кости и мясо.       — У меня есть к тебе просьба, Саш, — тихо сказал Максим. — Последнее желание, если это можно так назвать.       Коротких повернул голову, не произнося ни слова, и посмотрела на Кирова.       — Забери мою собаку себе. Его зовут Бэдди. Овчарка, — ответил на немой вопрос парень. — Я не хочу, чтобы он попал в плохие руки или в приют. Он очень хороший, в отличие от своего хозяина.       Саша молча кивнул и снова отвернулся. Остекленевшие глаза продолжали смотреть в одну точку. Мир вокруг остановился, замер. И жизнь внутри Александра Коротких тоже застыла во времени и в абсолютной, в пустой бессмысленности.

***

      Он жив. Чёрт возьми, он был жив.       Мельников не мог поверить, что всё сложилось именно так. Мозг отказывался воспринимать это, как действительность, переводя всё в какую-то полуреалистичную картинку.       Вася выскочил из своей машины, которую бросил посреди дворовой дороги, и побежал, игнорируя любую боль в уставшем и слегка покалеченном теле. Мигалки полицейской машины освещали асфальт и стены дома. Один из полицейских стоял у подъезда, словно каменное изваяние.       — Вы житель дома? — спросил оперуполномоченный, глядя немного снизу на подошедшего мужчину.       — Нет, — ответил Мельников и достал из-под плаща своё удостоверение. — Следователь Василий Мельников.       — Участок… — пробормотал полицейский. — Это же не ваш район. Для чего Вас прислали?       — Там мои люди, — сказал Вася. — Мне позвонил знакомый и рассказал, что там мой друг и коллега.       Полицейский несколько секунд внимательно изучал Мельникова, но затем кивнул и махнул рукой в сторону приоткрытой двери. Вася не медлил ни секунды, не стал вызывать лифт, который мог прождать слишком долго, а просто побежал по лестнице на девятый этаж. Он не знал, почему так спешит, не мог этого объяснить самому себе. Видимо, сознание твердило ему, что промедли он хоть сколько-нибудь, — реальность рухнет и перестанет быть такой красивой.       Саша был там. Он сидел на лестнице. Весь избитый, весь в крови. Но это было наименьшей из проблем. Хуже всего был пустой, словно бы остекленевший взгляд и полная неподвижность. Кто-то превратил этого человека в статую. Он даже не отреагировал на появление своего друга.       — Ты жив… — выдохнул Мельников, поднимаясь на несколько ступенек вверх, и медленно присел на корточки, оказываясь вровень с Сашей. — Боже, я думал, что тебя больше нет.       Коротких ничего не отвечал, продолжая смотреть в одну точку. Из открытой двери квартиры вышел знакомый Мельникову оперуполномоченный Виталий Пристин — мужчина тридцати лет и большим шрамом от одога на правой стороне лица.       — Он сидит так с тех пор, как мы сюда приехали, — сказал Пристин, глядя на Васю. — Не знаю, что здесь случилось, но в квартире разруха и много крови.       — Максим Киров. Молодой такой парень со светлыми волосами и зелёными глазами. Он здесь был? Вы его нашли? — спросил Мельников, снизу глядя на старого знакомого.       — Был прикован тут к перилам, — сказал Пристин. — Сказал, что он убийца, которого Коротких задержал. Но только яснее мне не стало.       — Где он сейчас?       — Думаю, уже на улице ждёт скорую. Он здорово пострадал, — Пристин вздохнул. — Там внутри квартиры Настя Рюмина, вроде тоже в вашем боевом отряде была полгода назад.       Мельников почувствовал, как внутри всё сжимается.       — Она…?       — Она жива. Кажется, ей вкололи снотворное. Она просто спит.       Страх отступил. Господи, если только это существо было реальным, спасибо, что сегодняшний день кончается так хорошо. Вася нервно сглотнул и снова посмотрел на своего друга.       У Саши был шок. И из этого шокового состояния его нужно было выводить как можно скорее. Мельников неоднократно сталкивался с подобным и знал, что если ничего не сделать в этой ситуации, как кризисный психолог, то в итоге это обернётся жестокими играми психики и разума.       — Саша, мать твою, — выругался Вася и встряхнул друга за здоровое плечо. — Ты меня слышишь?       Тот молча посмотрел на Мельникова, но более никак не подал признаков жизни. Вася снова его встряхнул, но и это не помогло.       — Разбирайся, — сказал Пристин и махнул рукой, — я пошёл.       Мельников кивнул и снова слегка потрепал друга. А затем понял, что это бесполезно и надо действовать немного иначе. Шок был слишком сильным. Вася снял своё пальто и набросил на плечи Саши, впервые обратив внимание на то, что тот был босой и в домашней одежде.       — Всё хорошо. Твоя дочь сидит у меня в машине, ждёт тебя. Юра жив. Настя тоже жива, — его голос звучал мягко и спокойно. — И ты поймал этого подонка, Саша. Поймал его, слышишь?       Коротких несколько раз моргнул и немного растерянно посмотрел на Васю. Во взгляде появилось что-то кроме пустоты.       — Лиля и Юра… — прохрипел Саша, его окровавленные губы едва шевелились.       — Да, Шурик, я их спас. Они живы, — кивнул Вася и слабо улыбнулся. — Всё в порядке. Ты выиграл.       В глазах у Саши появились слёзы, тело слегка задрожало. Мельников тут же протянул руку и крепко сжал его плечо в знак поддержки.       — Я думал, я их потерял… Я думал, я их убил… — судорожно шептал Коротких и даже шёпот его звучал, как дрожь. — Я думал, что…       — Всё в порядке, Саша. Всё в порядке, — пробормотал Мельников.       Сердце у него больно защемило. Он никогда в своей жизни не видел своего друга таким. Таким разбитым, испуганным, таким уязвимым.       Снаружи послышался звук сирен скорой помощи. Вася прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, включить в себе того холодного полицейского, которым был всегда, отбросить то, что пострадавшим был близкий ему человек. Человек, ближе которого у него никогда не было за всю жизнь.       — Я заберу Лилю к себе. А тебе придётся поехать в больницу, — сказал Вася. — Ты сильно ранен. Ты это понимаешь, да?       — Да, — кивнул Саша. — И мне нужно отоспаться. Двадцать часов — маловато. Он хрипло засмеялся, и Вася не мог не рассмеяться в ответ.

***

      Юра остановился только тогда, когда ноги зацепились за корень дерева, а тело само полетело вперёд на землю. Сознание вопило, кричало на него, оглушая. Слёзы бесконечно текли по щекам, будто кто-то не закрыл до конца кран. Мышцы сводило от боли, каждая клеточка тела протестовала, требовала успокоения, требовала наслаждения.       Юра перевернулся на спину и посмотрел на затянутое лёгкой пеленой небо, размытое за пеленой слёз. Перед глазами снова и снова проносились картинки.       Он маленький видит мать, застывшую над колыбелью Лили с ножом в руке.       Он видит, как огонь пожирает мать.       Он слышит голоса, зовущие его из стен, пытающиеся его поглотить, сделать безмолвным призраком, которого никто никогда не услышит.       Он впервые вкалывает себе героин, а спустя несколько минут видит своего безмолвного друга: силуэт, загораживающий свет.       Он вонзает нож в руку Никиты и наслаждается криком.       Он видит мёртвое тело Виолетты, а мир разлетается на части.       Он стоит посреди склада и держит в руках пистолет, направленный на его маленькую сестру, готовую умереть, лишь бы остановить весь этот ужас.       Его друг… Тёмный силуэт, закрывающий свет… Он. Закрывал. Свет. Он закрыл своим телом свет, показывая только собственную темноту.       — Кто ты?       — Твоя истина. Твоя тень, с которой ты так любишь говорить.       Юра сморгнул слёзы.       Нет никакого «его», мальчик. И меня тоже нет. Есть только ты. И каждый твой выбор — только ты.       Нет… И никогда не было. Никого и никогда не было. Был только он сам. И его друг- силуэт — не более, чем его собственная тень. И Юра позволил этой тени взять верх, позволил диктовать правила, позволил рушить всё вокруг.       — Я ненавижу тебя! — закричал парень, по-прежнему глядя на небо. — Я тебя ненавижу! Почему ты появился?! Почему мы с тобой всё сломали? — уже тише спросил он, чувствуя, как тело рвёт на куски.       Юра почувствовал, что кто-то стоит рядом с ним. Он медленно перевернулся набок и посмотрел на тёмный силуэт, позади которого горел яркий свет. Но как же так получилось? Как он пришёл, если наркотика в крови не было?       Силуэт медленно присел на корточки рядом с ним. И внезапно вместо тени он стал человеком… Он стал… Юрой.       — Потому что ты этого хотел, — тихо сказало собственное отражение. — Ты хотел всё сломать.       — Нет… — судорожно выдохнул Юра. — Я этого не хотел.       — Ты можешь врать себе сколько угодно. Но это не изменит правды. Это всё сделал ты, а я лишь тень, за которой ты хотел спрятаться. Но ты не можешь прятаться в собственной тени. И никогда не мог.       Слёзы потекли сильнее.       — Я не понимаю… Я не понимаю, почему так случилось.       Отражение вздохнуло и слабо улыбнулось, с явно написанным на лице сочувствием.       — Потому что ты себя ненавидишь. Потому что ты считаешь, что не заслужил в этой жизни ничего хорошего. И это привело тебя к мысли сломать всё, что у тебя есть и было когда-либо. Ты так в себе разочаровался, Юра, что решил изолировать самого себя, прежде чем выпустить пулю себе в голову. Ты хотел, чтобы ты стал никому не нужен, лишь бы только тебя не оплакивали. Лишь бы только никому не причинить боли.       — Но я всё равно её причинил… — прошептал Юра.       — Да. Но у тебя есть шанс всё исправить, — сказало отражение и вновь улыбнулось. — Продолжай жить. И, клянусь, всё наладится.       — Я не умею жить.       — Никто не умеет, — отражение развело руки в стороны. — Но, согласись, в этом есть своя прелесть. Ты учишься жить, пока живёшь.       — Мне страшно. Мне очень страшно.       Отражение положило руку ему на дрожащее плечо. Рука была холодной и почти неощутимой, будто её и не было вовсе.       — Всем страшно.       Юра протянул раненую руку, чтобы коснуться своего отражения, но то тут же растворилось в воздухе, будто его никогда и не было.       — Эй, постой… — только было уже поздно. — Вернись, я прошу тебя, — его голос звучал жалобно и надтреснуто.       Отражение не придёт назад. Оно никогда больше не придёт.       Юра подтянул колени к груди и прижал к ним голову. Слёзы хлынули градом, всё тело трясло.       В этом мире не осталось никого, кто мог бы помочь ему. Во всём этом мире не осталось никого, ни одной души, которой он нужен…       Но, может, он сможет стать нужным самому себе?       Юра медленно приподнял голову и посмотрел на свою раненую руку. Средний и безымянный пальцы наполовину отсутствовали, кровь всё продолжала течь по руке, а рукав толстовки уже застыл, став как будто бы накрахмаленным. Боль казалась невыносимой, но боль всего тела, требующего наркотик, была сильнее. Казалось, он умирает.       Через пять минут начнётся.       Но он так не хотел, чтобы это возвращалось снова и снова. Так не хотел, чтобы это его убило.       Юра хотел жить. Хотел дать себе шанс. Хотел всё исправить.       И он сделает это. Сделает это любым способом… Но для начала найдёт и примет самую последнюю дозу…

***

      Он нашёл её в квартире, которая выглядела так, будто по ней прошёлся ураган и кровавый дождь. Она сидела на кровати, обхватив себя руками и глядя в открытое окно спальни. На ней был только бюстгалтер и короткие домашние шорты. Даже не обернулась, услышав шаги за спиной.       — Девочка моя… — в ужасе пробормотал Валерий.       Он ощутил сковавший его страх, осознание, что он виноват во всём произошедшем. Если бы только он понял всё раньше, если бы только не помогал преступнику, то этого наверняка бы не случилось. Она бы не пострадала.       — Убирайся прочь, — стальным голосом сказала Настя, по-прежнему не глядя на незваного гостя. — Тебя я хочу видеть в последнюю очередь.       — Ты всё знаешь? — спросил он.       — Я догадалась. Ты к этому причастен.       Рюмину было неприятно смотреть на её изуродованную шрамами спину. Откуда они взялись? Это не свежие раны. Так что же случилось за те несколько лет, что его не было рядом? Через что пришлось пройти его единственной оставшейся в живых дочери?       — Я не знал, кто он такой.       — И всё же помогал, — холодно сказала она. — Убирайся.       — Я пришёл попросить у тебя прощения и убедиться, что ты в порядке.       Она медленно обернулась. В глазах её плескалось холодное равнодушие и ничего больше. Как будто не на неё напали в этой квартире пару часов назад, будто не она оказалась целью серийного убийцы, загубившего больше жизней, чем изначально ему приписали в дело и в СМИ.       — Я в порядке, — сказала Настя. — А за что я должна тебя простить?       — За всё, в чём я перед тобой виноват.       Он стоял посреди комнаты, чувствуя себя потерянным ребёнком в огромном лабиринте, который не знает, куда ему идти. И таким ребёнком он был всю свою жизнь. Кажется, он никогда не взрослел.       — Ты не передо мной виноват, — сказала Настя. — Ты виноват перед собой за всё, что ты сделал со своей никчёмной жизнью. Ничего не добился, ушёл от двух семей, потерял двух из троих своих детей. Ты никчёмный кусок дерьма, который всё время просит прощения, но не извлекает для себя никаких уроков. Подумай над тем, что ты за тварь такая, и как ты ею стал.       Каждое слово всё больнее и больнее ранило его душу. Валерий попытался отгородиться от этого, но по какой-то неясной причине у него не получалось. Наверное потому, что это всё было сказано единственным оставшимся в его жизни близким человеком. Его родной дочерью, которую он бросил в самый тяжёлый для их некрепкой семьи времена.       — Настя, я… — он не знал, что хотел сказать. В голове не было ни одной связной мысли.       — Ты, — она встала с кровати. — Что ещё я должна тебе сказать, чтобы ты понял, что зря сюда пришёл?       — Ты сможешь меня простить? Хоть за что-то?       Настя несколько секунд холодно смотрела на него. И неудачник-отец уже знал, какой ответ получит. Кажется, он догадывался с самого начала, и всё же искренне верил, что не потерял в этой жизни всё.       — Убирайся отсюда, — сказала Настя. — И никогда больше в своей жизни не пытайся со мной связаться.