Глава 22. Могила

«Демонов должно укрощать, 

а боль — унимать»

— Ю Несбё «Снеговик»

      Некрасов посмотрел на расписание предстоящих экзаменов. Это был последний год обучения, и скоро начиналась новая жизнь. Он так давно шёл к этому. Работа простым постовым — это невероятно скучно, совсем неинтересно. Его живой ум был способен на большее, чем выдача ключей и кнопка, открывающая дверь. Он знал это, давно знал. А потому заочное обучение в юридическом — лучшее решение в его скучной жизни.       Но вот вопрос: изменится ли что-то? Принесёт ли это обучение перемены в жизнь? И будут ли они его радовать?       Он боялся, что все его мечты бесплодны.       Сдать экзамены, выпуститься и стать следователем — это не проблема. Проблема в другом: будет ли лучше? Ему не стать таким же гениальным, как Александр Коротких, не подняться по лестнице до начальника отдела, как Соломин. А работа, пускай и будет иметь более широкий спектр, чем работа постового, но будет всё также однообразной. Он будет лишь работать с бумагами и думать. Намного ли это лучше? Отслужить на посту до конца жизни — для него позор. А провалиться в роли следователя — ещё хуже.       Нет, он не сомневался в своих способностях, но сомневался в том, что будет достаточно удовлетворён ими в будущем. Будет ли какой-то смысл всего этого пути, если он не оправдает собственных ожиданий? У него были очень яркие примеры того, каким следователем нужно быть. И Миша стремился именно туда, к этой вершине, но сумеет ли до неё добраться? Или станет обычным бумажным червём, который будет штопать простые дела с бытовыми убийствами?       Что именно его ждёт?       Миша закрыл чат, в котором была фотография с расписанием, и выключил телефон. Его путь лежал в бар, как бы смешно это не звучало от непьющего человека. Дело в том, что Насте Рюминой нужно было подписать документы, а она заблокировала все номера своих бывших коллег, а потому Мише пришлось стать эдаким почтальоном. Он, если быть до конца честным, не имел ничего против.       Ему нравилась Настя, что не удавалось скрывать до конца. И дело было не в её красоте, а в душе, в живом уме, который он уважал. Она была прекрасна. Да, пускай он и не знал её очень близко, но всё это для него было более чем очевидно. Как ему говорил психотерапевт: слишком активные зеркальные нейроны. Иными словами — сильная «эмпатия». Миша ощущал её, как бы странно это ни звучало. Ощущал её доброту. И, да, ему было ужасно жаль, когда она написала заявление об уходе. После этого он мысленно с ней попрощался навсегда, однако…       Ему подвернулся шанс снова встретить её. И Миша не мог не воспользоваться этим.       Он поднял взгляд и посмотрел на светофор, который отсчитывал секунды. Бар был по другую сторону дороги.       Миша задумался о том, как сильно изменилась Настя. Он ощущал её боль, видел её разбитый взгляд. Когда она пришла в участок в последний раз, чтобы поговорить с тем, кто её сломал. Настя выходила с полным равнодушием на лице, но тем же вечером Миша увидел её у бара неподалёку, плачущую, пьяную. До того дня Некрасов никогда не видел её под градусом, потому что она, как и он, не пила.       Ещё месяц назад, говоря с ней в кабинете номер тридцать три, Миша ловил себя на мысли, что Настина душа начала трескаться. А теперь же эта душа раскололась на тысячи кусочков. Настя отталкивала любого, кто пытался ей помочь, потому что не хотела помощи. Миша уже неоднократно видел людей в таком состоянии, и чаще всего эти люди убивали себя различными способами: физически и морально. Они уничтожали в себе всё живое, превращались в пьяных свиней, в торчков, в трупы, размазанные по асфальту. Такая же участь ждёт и Настю, если никто не сможет её спасти от этого. И Миша так желал быть этим спасителем, но у него не было ни единого шанса. Она ясно дала это понять ещё тогда, когда всё не было настолько запущено.       Миша открыл глаза, перешёл дорогу и направился прямиком к бару. Вся его миссия: отдать документы, взять подпись и уйти. Он не должен сделать ничего больше. Ничего. Как бы не мечтал об этом.       Некрасов открыл дверь бара и замер, удивлённо глядя на то, как Настя, едва держащаяся на ногах, пинает уже лежавшего на полу мужчину — не менее ста килограмм мускулов — под рёбра. Волосы девушки растрепались, несколько тёмных прядей падали на лицо. Её лёгкая осенняя куртка валялась на полу недалеко от барной стойки, а светлые штаны были испачканы, будто кто-то уронил стакан виски ей на колено. Бармен, чуть склонив голову, любовался этой картиной.       Миша, придя в себя, бросился вперёд и, крепко схватив Настю за талию, оттащил её подальше от уже поверженного мужчины, которому она собиралась нанести очередной удар. Девушка тут же попыталась дать отпор Некрасову, но он перехватил её руку и осторожно опустил вниз.       — Эй, тише, — сказал он негромко, чтобы услышала только она. — Я не обижу тебя. С него уже хватит, Насть. Всё, спокойно.       Она снова попыталась его ударить, на этот раз ногой, но не попала. А после этого её тело стало словно бы ватным, безвольным. Единственная причина, по которой Настя не рухнула на пол — это Миша, удерживающий её на ногах. Спустя ещё несколько секунд она, кажется, пришла в себя.       — Пойдём-ка отсюда, солнце, — сказал он и осторожно подтолкнул её в сторону выхода.       Настя положила свои нежные руки поверх его, всё ещё обхватывающих её талию, и с силой надавила, давая понять, что ему пора её отпустить. Миша повиновался. Девушка отшатнулась вперёд, чуть не упав при этом, и обернулась, чтобы посмотреть на того, кто её оттащил от жертвы. В глазах не было ничего, кроме мутной алкогольной дымки.       — Какого чёрта?! — воскликнула Настя.       Некрасов тяжело вздохнул и направился вперёд, подхватывая её под локоть, чтобы вывести из бара. Настя сопротивлялась, но, похоже, сил в ней осталось не так много, потому что уже спустя несколько секунд они оба оказались на свежем ночном воздухе. Девушка тут же оттолкнула Мишу от себя и отошла как можно дальше, почти не способная держаться на ногах.       — Что там случилось? Ты как этого бугая уложила? — спросил Некрасов.       Настя вскинула руку, поправляя упавшие на лицо пряди, и с гневом посмотрела на парня.       — А что? По мне не с-скажешь, что я могу ёбуч-чеу насильнику череп п-проломить? — спросила она с вызовом.       — Похоже, — вздохнул Миша. — Ладно, всё более-менее прояснилось для меня. По крайней мере в этом вопросе.       — А есть ещё какие-то вопросы? — она отошла ещё чуть дальше и опёрлась о стену, чтобы не упасть. Ноги совсем не удерживали её тело.       — Их много. Но, думаю, ты меня проигнорируешь, — ему было больно смотреть на неё в таком виде и ощущать всю её боль. — Ты хотя бы помнишь, для чего я здесь?       Настя нахмурилась.       — Смутно… — спустя несколько секунд тщетных попыток сказала она. — Нахуя я тебе, напомни?       Миша тяжело вздохнул.       — Тебе нужно подписать документы. По делу Кирова, — сказал он.       Настя несколько секунд смотрела на него пустым, полным усталости взглядом. Затем оттолкнулась от стены и хотела сделать шаг вперёд, но чуть не упала. Миша успел её поймать до того, как тело столкнулось бы с асфальтом.       — Я думаю, тебе нужно домой, — сказал Некрасов немного обеспокоенно. — Если ты вырубишься посреди улицы или бара — последствия будут хуёвые.       — Метро уже закрыто, — заплетающимся языком сказала Настя и вновь выпрямилась. — Я не вырлюс… вырубю… Блядь…       — Вот-вот, — Миша осторожно положил ей руку на плечо. — Поехали, я отвезу тебя домой.

***

      Лиля пустым взглядом смотрела на рамку с фотографией. Полгода назад она решила, что семейное фото, лежащее в рюкзаке, будет для неё приятным напоминанием, чем-то красивым. Но фотографии — это фальшивки. Иллюзия того, что когда-то было. Пустое напоминание, запечатлённое с помощью технологий. Смотря на картинку своего прошлого, ты вспоминаешь какие-то моменты, уже тысячу раз переработанные твоим мозгом. Но всё же Лиля носила с собой эту фотографию, которая стала единственным, что у неё осталось от семьи.       Просто фотография.       Лиля знала, что сделал её отец. Киров точно дал понять о своём плане ещё тогда, когда только привёл их на склад, забыв упомянуть лишь о том, что Юра в итоге тоже умрёт. И раз папа не пришёл… Он выбрал не их.       Она никогда не говорила с ним об этом, никогда не спрашивала. Но даже по тому, как он теперь на неё смотрел… Всё было кристаллически ясно. В его взгляде читалось только лишь чувство вины и какая-то заново воскресшая любовь к дочери, которую раньше было так невозможно найти.       Только Лиля больше не нуждалась в этой любви. И для себя уже давно перевернула тот лист тетради, на котором в школе писала, как сильно хочет, чтобы папа её любил.       Что до Юры… Его больше не было. Да, она ясно это понимала ещё тогда, когда ехала к остаткам своего дома в красном Volvo. Понимала, что потеряла брата навсегда. И последнее, что она о нём запомнит, это крик, полный боли и отчаяния, эхом разносящийся по залу заброшенного цеха. Запомнит его наркоманом, который кололся на кухне их квартиры. Запомнит его человеком, который продал свою сестру за дозу.       Счастливые лица на фото никогда не изменят того, что произошло дальше. Они никогда не покажут печальную судьбу той семьи, что отмечала выпускной.       Лиля почувствовала, как слёзы жгут глаза. Она не хотела плакать. Не хотела плакать по тому, что уже не вернётся. Ей не должно быть больно от этого. Это всё как-то неправильно.       А счастливые улыбки на фото не менялись. Три человека, которых Лиля не узнавала, смотрели на неё через стекло рамки, будто их всё это не касается, будто не они побывали в аду и сломались там.       Девочка схватила рамку и со всей силы швырнула в стену. Стекло разлетелось на мелкие осколки, деревянная основа треснула пополам, и всё это упало на пол. Но фотография… Она осталась целой. И люди там по-прежнему счастливо улыбались.       Те люди, которые уже никогда не смогут так улыбнуться.

***

      Миша помог Насте дойти до квартиры, понимая, что та уже не может сделать это сама. Он с удивлением отметил, что в квартире творится не меньший хаос, чем в душе девушки, которая тут живёт. Кажется, после того, как Коротких и Киров боролись здесь за собственные жизни, ничего так и не было приведено в порядок. Множество осколков, брызги крови, перевёрнутые коробки и гильзы от пуль… Поле боя вместо квартиры.       Миша осторожно уложил Настю на незаправленную кровать и отошёл на пару шагов подальше. Ей нужно было поспать. Он придёт завтра утром, чтобы застать её здесь, так как оставить документы слишком рискованно — голову с плеч снесут. Сегодня Настя Рюмина настолько пьяна, что не сможет оставить одну лишь простую подпись внизу. Однако Миша не пожалел, что пришёл. Кто знает, чем бы закончился этот вечер, если бы он не вмешался?       — Принести тебе воды или что-то такое?       — Не-а, — ответила Настя невнятно, даже не открывая глаз. — Я в полном пядке… поуря… Блядь…       — Ну хоть одно слово у тебя получается с первой попытки, — подшутил Миша, но на самом деле не видел ни единого повода для веселья. Ему было ужасно больно видеть её в таком состоянии. — Я пойду. Вернусь утром с документами.       Настя приоткрыла один глаз.       — Хочешь, мы переспим? — спросила она и слегка улыбнулась. — Знаю, что ты на меня за-апал. Я не против.       Миша даже не стал об этом думать. Нет, дело было не в том, что пьяной она была не столь привлекательна, не в том, что его чувства угасали. Ничего подобного. Причины были иные.       — Солнце, не принимай на свой счёт, но я откажусь от твоего предложения, — мягко выдохнул Некрасов.       — А почему? — спросила Настя и чуть приподнялась.       — Ты пьяна. И подобное предложение говоришь мне не ты, а отравленный алкоголем разум, — он тяжело вздохнул. — Утром ты будешь жалеть, что пригласила меня в постель. А я так не хочу. Просто потому, что я знаю: этого не хочешь и ты.       В глазах у неё появились слёзы. Миша почувствовал, насколько же больно ей стало от этих слов, но в то же время и чуточку легче.       — Мне т-так жаль… — выдохнула Настя и перевернулась на спину. Она уставилась в потолок, а слёзы потекли сильнее. — Я проклята любить тех, кто э-этого не заслужил. И не любить тех, кто этого достоин.       Миша подошёл и сел на край кровати, сверху вниз глядя на девушку, которую, несмотря на всё это, продолжал любить. Да, она казалась ему той единственной, ради которой он готов свернуть горы. Однако же, по какой-то причине, не делал ничего. Миша понимал слово «нет», но также понимал, что Насте очень сильно нужна помощь.       — Может, однажды это всё изменится, — тихо сказал он. — Не я, но найдётся кто-нибудь другой. Ты только не копай себе могилу, как сейчас, солнце. Оно того не стоит.       Настя даже не пошевелилась. Она молча смотрела в потолок, а слёзы текли всё быстрее и быстрее. И Миша чувствовал, как ей больно, но ничего не мог сделать с этой болью.       — Пойми, жизнь не кончилась, — тихо сказал он и с нежностью поправил её непослушные тёмные пряди волос. — Ты топишь себя, потому что больно. Но это не спасёт тебя.       — Ты говоришь, как Саша, — с кривой усмешкой сказала Настя.       — Может, мы говорим, потому что знаем? — предположил Миша.       — Да как, блядь, в-вы все мож… можете что-то знать?       Он грустно улыбнулся.       — Поверь, мы точно знаем, о чём говорим. И я очень советую тебе прислушаться. Тебе нужна помощь, солнышко, — сказал Миша мягким голосом. — Не бойся об этой помощи просить.       Настя медленно перевела на него взгляд. Вряд ли она могла что-то чётко увидеть за пеленой слёз и алкоголя, но… в её глазах появилось нечто похожее на осознание.       — Могу я об этой помощи попросить тебя? — тихо спросила Настя. — Пожалуйста…

***

      Женя сидел напротив, в глазах сияла надежда. Он так рад был видеть вошедшего в камеру следователя, будто всё плохое уже оставалось позади. Саша вместо приветствия просто кивнул и указал парню сесть на стул по другую сторону металлического стола.       — Я видел в новостях. Вы его нашли, верно? — спросил Женя оживлённо. — Это значит, что моё дело пересмотрят?       В его голосе было столько радости, столько надежды, что Саше стало тошно.       — Пересмотрят. Вместо двух убийств — одно, — кивнул он.       И тут же радость сменилась ужасом. Женя открыл рот, чтобы что-то спросить, но оттуда не вырвалось ни звука. Саша же продолжил:       — Машу Никольскую ты действительно не убивал, — сказал он. — Но вот что касается Леры Ситниковой… Тут явно постарался ты.       — Что за… Блядь, что за бред?! — испуганно выпалил парень.       — Где её тело? — холодно спросил следователь.       — Я не понимаю, о чём речь! Не знаю я, куда этот маньк её тело дел!       — Так, — он чуть повысил голос и добавил в него жёсткости, — не делай из меня полного идиота.       — Да на кой-мне было её убивать?!       — Ну, дай подумать, — Саша сел на стул и посмотрел парню в глаза. — Начнём с того, что ты с Машей расстался незадолго до её исчезновения. И, о чудо, есть точная её копия во всём. Ты стал подкатывать шары к её подруге, она не стала тебе отказывать, но в какой-то момент всё пошло не так. Скажи мне, смерть случайна или же ты сделал это намеренно?       Женя выглядел растерянным. Саша же понимал, что попал в самую точку. Конечно же, Киров никогда бы не спрятал очередное своё творение. Где-нибудь, но тело Леры бы обязательно всплыло на поверхность.       — Я где-то ошибся? — спросил Саша, вскинув бровь.       — Везде, — сквозь зубы ответил Женя.       — Ладно, я хотел по-хорошему, — выдохнул следователь и встал, направляясь в сторону выхода. — Учти, чистосердечное скостило бы тебе срок.       Он уже положил пальцы на ручку двери, а мысленно вёл отсчёт, когда Женя окликнул:       — Стойте!       Саша улыбнулся. Да, с такими парнями подобная тактика работает на «ура». Он обернулся.       — Это была случайность, — выдохнул Женя и крепко зажмурился. — Просто случайность…       — Да, сознательно убить ты бы зассал, — согласился Саша и снова вернулся, чтобы сесть на стул. — Облегчи свою душу. Где тело?       — Во дворе частного дома моих родителей. Они, вроде как, его продали год назад, — тихо сказал Женя, не поднимая головы. — Она около дуба.       Саша тяжело вздохнул.       — Не хотел сесть за одно убийство, но сел в итоге за два.       — Сколько мне сидеть теперь?       — Да ты бы при любом раскладе уже вышел, придурок, — пробормотал Саша. — Ты свой срок отмотал.       — А как же чистосердечное… — растерянно спросил Женя, поднимая взгляд.       — Блеф, — усмехнулся Саша. — Законы знать надо. Однако, можно и за обычное убийство посчитать, если хочешь.       — Нет! — чуть ли не закричал парень. — Это вышло случайно! Я просто оттолкнул её, а она… Блядь, она ударилась виском! Я этого не хотел…       — Верю, — отмахнулся Саша. — А Гришин знал?       — Догадывался, — пробормотал Женя. — Но официально не фиксировал.       «Вот тебе и пиздецки честный человек», — подумал следователь.       — Я займусь твоим делом, — вздохнул Саша. — Желанием не горю. Но раз уж пообещал, придётся сдержать слово.       — Спасибо… — выдохнул Женя, в глазах его появились слёзы. — Спасибо Вам, Александр Викторович…

***

      — Ваши дети… Они мертвы, — сказал Мельников стоявшим напротив людям, если эти пропитанные спиртом тела можно было так назвать. — Никита вскрыл себе вены, а Виолетта… Девочка умерла от передозировки героином.       Два мутных взгляда. Ни намёка на чувства, ни намёка на осознание происходящего. А запах дешёвого алкоголя чувствовался на расстоянии пяти метров и дальше. Эти два человека, вероятно, никогда не покидали запоя. Они не выглядели на свой возраст, к тридцати пяти годам каждого из них можно было добавить не меньше десяти лет сверху.       — Мне жаль, — добавил Мельников, хотя в сочувствии эти люди не нуждались. — Тела вернут вам завтра. Советую уже начать подготовку к похоронам.       — Можете оставить их себе, — прохрипел мужчина. — На кой-хуй они нам-то?       — Это ваши дети, — напомнил Вася.       — И хули теперь нам с этого? — спросила женщина. — Мы не будем их хоронить.       «Выродки», — подумал Мельников.       — Вы настолько пропили мозги и чувства? — уже вслух спросил Вася.       — Катись отсюда нахуй, — грубо ответил пропитанный алкоголем мужчина и захлопнул дверь.

***

      — Ну что, нашли? — спросил он.       — Да, Александр Викторович. Он не соврал, — сказал голос по ту сторону трубки. — Везём к патологоанатому. Пусть разбирается.       Саша медленно шёл между оградок и каменных изваяний. Множество имён, множество уже гниющих тел, закопанных в землю… Как же всё это бессмысленно: всё, что ты сделаешь в своей жизни, всё равно уйдёт в землю вместе с твоим мёртвым телом.       — Дальше сами. Поручите Стрельникову подготовить последующие отчёты для меня. А Гордин пусть уже готовит документы для пересмотра дела в суде.       — Будет сделано, Александр Викторович, — отчеканил голос.       Саша даже не попрощался — просто нажал на красную кнопку на экране телефона и убрал в карман.       Следователь замедлил шаг и остановился у надгробия. На лице появилась измученная страшная улыбка. Он никогда не приходил сюда. Ни разу с самых похорон. Даже не мог понять, почему. Однако могилка была ухожена, оградка выкрашена свежей краской, лежат цветы… Саша знал, чья это работа, тут и гадать было не нужно.       — Привет, дорогая, — тихо выдохнул следователь, глядя на выгравированный поверх камня портрет своей жены. — Мы давненько с тобой не виделись, да?       Он почувствовал, как внутри всё холодеет. Как же так получилось? Почему? Что так долго удерживало Сашу от хотя бы одного визита?       — Как же глупо говорить с могилой… Особенно, если не веришь в жизнь после смерти, — он медленно опустился на холодную, влажную от утреннего дождя землю. — Мне надоело говорить с живыми.       Саша протянул пальцы и коснулся ледяного камня. Такого же холодного, как сердце человека, столь долго не появляющегося здесь.       — Без тебя всё пошло по пизде. Я… оказался ужасным отцом, как бы ты не пыталась убедить меня в обратном, пока была жива. Я очень хреновый отец. Я… Блядь… Не досмотрел за Юрой, не помог ему, а когда понял, что натворил… Я просто испугался и поставил крест на ещё живом сыне, не попытался исправить всё. Из ужаса, что снова всё испорчу. Эгоистично, как последняя мразь, я игнорировал проблему, старался о ней не думать, винил во всём его, а не того, кто действительно был виноват. Я не хотел даже думать, что стал главной причиной его выбора.       Саша почувствовал, как в горле появляется ком.       — Он сказал мне: «Не нравится, каков твой сын — вычеркни его и отвали уже нахуй! Не звони, не пиши, не встречайся. Я был бы совсем не против». Понимаешь, он… Он меня ненавидит, Таша. Потому что я эгоистичная мразота. Лучше бы здесь сейчас был я, а не ты. Ты бы справилась лучше. А сейчас… Я даже не знаю, жив ли наш сын, — он нервно облизнул губы и закрыл глаза. — Что-то мне говорит, что я ещё увижу его живым. Но это просто мираж, выдуманное мною предчувствие, которое защищает меня от правды. А правда такова: я потерял сына.       Саша вытер единственную скатившуюся по щеке слезу и попытался сглотнуть ком в горле, но тщетно.       — Блядь, ну почему всё так?! — выругался он. — Почему всё так несправедливо? Я знаю, что я заслужил весь этот пиздец, но почему он касается моих детей? Почему они должны страдать за мои ошибки?! — Саша крепко зажмурился. — Они не виноваты в том, что у них такой отвратительный отец… Но они за это платят. Они стали жертвами моей войны, моих эгоистичных желаний, моих, блядь, ошибок. Я чуть не потерял их обоих, уже мысленно похоронив. А Вася… Чёрт, он заслужил тебя и эту семью больше, чем я. Почему ты сделала такой выбор, Таша? Почему ты доверилась мне, такому ублюдку?       Саша снова попытался вытереть слёзы, но лишь сильнее размазал их. Лёгкий осенний ветер охладил кожу.       — Сука, я так устал, — признался следователь и снова посмотрел на портрет Наташи. — Я устал от самого себя, от этого мира, от людей… Я устал, Таша. И я не знаю, как продолжать бороться. Что бы я теперь не сделал — всё идёт не так. Как бы я ни пытался — несу только разрушения. Я не способен делать что-то хорошее. А если и делаю, то плачу слишком высокую цену. Слишком. И, к ужасу, не только я. Блядь! — он с силой ударил по земле здоровой рукой. — Почему ты? Почему не я, Таша? Почему?!       Саша плакал. Он плакал, даже не стесняясь этого. Ему нужно было выпустить всё это, позволить себе хоть раз побыть слабым, пускай и незаслуженно.       — Я всё ещё люблю тебя всем сердцем, Таша, — сказал следователь дрожащим голосом. — И всегда буду любить, клянусь тебе. Всегда…       Телефон в кармане завибрировал. Саша вздрогнул, вытер слёзы и вытащил смартфон. Мельников.       Следователь нажал на зелёный значок трубки.       — Слушаю, — он попытался сделать свой голос холодным, скрыть все эмоции.       — Киров подстрелил Миронова, отобрав его пистолет, — сказал Вася.       — Увеличивает себе пожизненный срок? — безразлично спросил Саша.       — Он его не отсидит, Сань, — выдохнул Мельников. — Киров покончил с собой.