Часть 17

Тарелка с кашей сегодня была особенно противной. И все из за него. Эти каштановые волосы, которые переливаются на свету и его бесячие кудряшки с каждой секундой раздражали меня все сильнее и сильнее. Никто из нас не говорил, все молчали, только лишь Макс выжигал меня взглядом, на что я сопротивлялся и не поднимал на него глаз. Я чувствовал, как сильно он напряжен и мое сердце ненадолго екнуло от неожиданного стыда. Мне было стыдно, что я так поступаю со своим другом, ведь он же по сути ничего плохого не сделал. Я подумал о том, как прошу у него прощение, сейчас, вот сейчас скажу «Прости меня», но я молчал точно так же, как и прошлые минуты, а напряжение в воздухе с каждой секундой накалялось все больше и больше. Романов глубоко вздохнул и уже было хотел что то сказать, но неожиданный звук справа от меня привлёк мое внимание быстрее, чем друг. Взглянув в сторону откуда исходил шум, я увидел запыхавшегося Виктора Николаевича, который пытался отдышаться и все время поправлял свой галстук. Наконец успокоившись, мужчина отряхнул руки об свой пиджак и громко заговорил: - Я извиняюсь, но вы совсем охринели в край? - его строгий голос разнесся по всей столовой и заставил меня на некоторое время замереть. Все сидящие в обеденном зале смотрели на главного психиатра, совершенно не понимая о чем идёт речь, и я не был исключением. Наконец поняв это, мужчина прокашлялся и вновь заговорил, но уже более мягким тоном: - Пока я не узнаю кто разгромил мне весь кабинет, - чем ближе он приближался к концу предложения, тем громче становился его голос - Пока мы не вычислим этого засранца, все будут сидеть в своих палатах, это понятно? - на его раскрасневшееся лицо было очень смешно смотреть, он и вправду сейчас был похож на помидор. Не сумев подавить свой смех, я прикрыл рот рукой, чтобы не было видно мою улыбку. - Сейчас каждый в этой комнате подойдёт ко мне, будем устраивать допрос. Кто что делал в это время и может ли это доказать. Не хотите по хорошему - значит будет по плохому. - мужчина взглянул в самый угол столовой и его глаза остановились на Карине. Девушка, ощутив на себе его взгляд, вжалась в своего брата и опустила голову вниз, надеясь, что психиатр ее не заметит. - Крупская, сюда иди - по его тону можно было подумать то, что сейчас он будет четвертовать бедную девушку. Светлоголовая, почти трясясь, подошла к мужчине, который был чуть выше ее ростом. - Следующие вы, троица - сказав последние слова, Виктор Николаевич с хлопком закрыл дверь, отчего по всему помещению раздался противный звук. Очевидно, под троицей он имел нас с Катей и Максом. Все таки удосужившись подняв на друга взгляд, я заметил, как он занервничал. Запаниковав, парень уткнулся в пустую тарелку и начал ковырять ее ложкой. Я устало вздохнул и посмотрел на Федорову. По ее быстро метнувшемуся взгляду я понял, что она не сильно горит желанием стоять, а тем более общаться с Романовым, но другого выбора не было, поэтому мы, будто синхронизировавшись, встали с мест и направились на второй этаж, где находился кабинет Виктора Николаевича. *** Время, стоя у кабинета, тянулось невыносимо долго. То ли от скуки, то ли от нервозности, я начал сдирать заусенцы с ногтей, хотя никогда не имел такой привычки. Да, точно нервничаю. Поняв это, резко опустил руку вниз и засунул обе в карманы, нервно теребя одежду. Катя стояла у стенки, прижавшись к ней и скрестив руки. Периодически она кидала на Макса осуждающие взгляды, но быстро отводила голову в сторону, когда тот поворачивался. Наконец дверь отворилась, и из неё быстро, почти как пуля, выскочила Карина, безудержно плача и подтирая свои слёзы рукавом. Все мы обернулись назад, но никто ничего не сделал и не сказал: мы просто с грустью смотрели на силуэт девушки, с каждой секундой отдаляющийся от нас все дальше и дальше. - Романов, - грозный голос психиатра разнесся по всему этажу, заполняя пустое пространство. Из за него у меня пошли мурашки, которые табуном пробежались по моей коже. - Я сейчас - прошептал я, аккуратно дотрагиваясь до руки подруги. Я ожидал, что она осудит меня, но она понимающе улыбнулась и прошептала «Хорошо». Мигом ринувшись с места, я побежал за Крупской, которая уже успела скрыться от моего взора. Мои тихие шаги разносились по всему этажу эхом, показывая размеры здания. Услышав почти неслышные всхлипы, мое сердце сжалось до боли в груди. Я взглянул налево и увидел как Карина, заливаясь слезами, сидела на полу и вытирала рукавом свитера солёные капли, стекающие по ее щеке. Девушка резко подняла на меня голову, и я увидел ее красное лицо. Весь ее макияж потек и стерся, но от этого она не стала менее красивой. Неловко улыбаясь, я присел рядом с ней. Некоторое время мы молчали, совершенно не смотря друг на друга. Затем я взглянул на нее. Из за слез ее глаза казались ещё более красивыми. Несмотря на то, что ее тушь потекла чёрными каплями, она все равно выглядела как ангел, спустившийся с небес. Такая чистая, такая светлая… Такая маленькая… Ее хочется прижать к груди и утешить, сказать, что все будет хорошо и незачем печалиться. - Что он тебе сказал? - все таки начал я. Некоторое время девушка молчала, хрипло вздыхая, а затем впервые посмотрела на меня без единого страха. - Он… - вновь послышался всхлип и неровное дыхание - Он меня… Я почувствовал горечь в груди. В моей голове будто бы перевернулся весь мир. Было настолько противно от этого, что я сжался и закрыл глаза. Карина все ещё плакала, почти не переставая. Взглянув на нее, я аккуратно, боясь спугнуть, положил руку на ее плечо, и она взглянула на меня. - Чем я могу тебе помочь? Она, вытирая оставшиеся на щеках слёзы, почесала нос и тихо заговорила: - Это я должна вам помогать. Я в недоумении начал кидать взгляд от одной стены к другой, совершенно не понимая ее слов. Что значит нас? Так и не найдя ответ в своей голове, я обхватил свои колени руками и уставился в пол. Некоторое время тупо пялил в одну точку, не обращая внимания ни на что вокруг себя. - Только не говори Саше, пожалуйста - прошептала сероглазая, заправляя выпавшую прядь волос за ухо. - Почему? - я взглянул на нее, совершенно не понимая логики ее слов и действий. Как можно после случившегося просто скрыть это, будто этого ничего не было? Чтобы человек остался безнаказанным и гулял на свободе? - Потому что тогда он просто уничтожит… - собираясь со словами, произнесла Крупская - его… - Хорошо - пообещал я ей - Я не скажу, если только ты будешь держать меня в курсе о том, что происходит с тобой. Девушка тепло улыбнулась и, прошептав тихое «Хорошо», нежно обняла меня. Я обнял ее в ответ, прижимая к себе все ближе. Было так спокойно. Было так тепло… *** Солнце почти полностью зашло за горизонт, создавая невероятно красивое небо. Казалось, что художник разлил туда краски, будто на полотно. Несколько минут, не отрываясь, я смотрел на закат, заворожённый его видом. Хотелось прикоснуться к этим нежным, почти неощутимым облакам и наконец понять похожи ли они по вкусу на сладкую вату. Напротив меня сидел Макс. По его быстро стучащим пальцам я понял, что тот нервничает. Его глаза перебегали с одного объекта на другой, избегая встречи с моим взглядом. Мне в свою очередь тоже было неловко, ведь я даже не знал о чем завести разговор, чтобы прекратить эту душащую и невыносимую тишину. - Что с Кариной? - не поднимая на меня взгляд, спросил Романов. Я почти вздрогнул от его неожиданной реплики. Некоторое время я смотрел на его него, обдумывая ответ. Парень даже на секунду не посмотрел на меня, все так же сидел, уткнувшись лицом в тарелку. Его темные кудрявые волосы закрывали зелёные глаза, которые переливались на свету и становились почти желтыми. - Она просила не говорить об этом никому - тихо прошептал я, нервно откусывая заусенцы на пальцах. Услышав мои слова, Макс все таки поднял на меня взгляд, будто пытаясь найти ответ в моих глазах, но, видимо, ничего не найдя, вновь окунул ложку в свою тарелку, ковыряя полузастывшую кашу. - Во всяком случае я рад, что вы поладили, - Романов снова поднял на меня взгляд, но уже более оживленный - Она редко кому открывается, сам понимаешь, - парень ненадолго замолчал - Социофобия… Я ничего не сказал, только записал эту информацию куда то далеко, надеясь, что она мне понадобится в будущем. Молчание было до того неловким и удушающим, что напряжение между нами можно было резать ножом. Мы оба молчали, надеясь, что кто нибудь из нас все таки заговорит, но мы сидели тихо, прикусив языки. Я чувствовал, что между нами возросла огромная бетонная стена, не дающая нам возможность полноценно общаться… как тогда. Опустив взгляд вниз, я точно так же, как и Романов, начал нервно ковырять кашу ложкой, пытаясь успокоиться. - Я бы все отдал, чтобы мы втроём общались как тогда… - мои мысли казались мне очень громкими, отчего я даже невольно подумал, что сказал это вслух, но, поняв, что никто не отреагировал на мою фразу, облегченно выдохнул. *** Катя стояла напротив зеркала в ванной, со злостью смотря на своё отражение. Ее чувства были смешанные, они были всем и ничем одновременно. В груди девушки скопился жёсткий ком, не позволяющий спокойно выдохнуть. Руки едва тряслись, но ее напряженность была очевидна. Грусть, смешанная с гневом и ревностью, пожирала ее изнутри, не оставляя после себя ничего, кроме пустоты. Протерев своё мокрое от пота лицо, она выдохнула. Голова сильно гудела от вязких мыслей, которые уже полностью заполнили ее. Хотелось убежать, спрятаться от всего этого, но девушка прекрасно понимала, что это физически невозможно, поэтому, вновь протерев лицо руками, уселась на подоконник и, по несколько раз оглядевшись, достала почти полностью смятую сигарету. Она редко таким промышляла, только в те особые моменты, когда тревога сильно захватывала ее. Курение помогало справиться с этим отвратительным чувством, ненадолго, правда, но все же лучше, чем ничего. Она подожгла сигарету и, жадно затянувшись, выдохнула. Фёдорова позволяла себе небольшую слабость, чтобы во всем остальном быть сильной. В эти моменты она не думала ни о чем, мыслей будто не было, была только она и ее медленно тлеющая сигарета. Дверь в туалет тихо заскрипела, отворяясь. Сердце Кати забилось так быстро, что казалось, оно сейчас выпрыгнет. Девушка мгновенно отреагировала, потушив наполовину выкуренную сигарету и выбросив ее в урну. Светловолосая голова показалась в проеме, предупреждая о своём приходе. Фёдорова раздраженно закатила глаза, поняв, что потратила свою последнюю сигарету впустую. Аккуратные, почти аристократичные, белоснежные пальцы с зелёным маникюром обхватили деревянную дверь и отворили ее. Зайдя внутрь, Карина вздрогнула и, стараясь как можно тщательнее закрыть своё лицо челкой, опустила голову вниз и подошла к раковине. Послышался небольшой напор воды, а затем кран закрылся. Крупская некоторое время стояла возле раковины, слегка трясясь. Почти лихорадочно моргая, Карина повернулась к Кате и некоторое время стояла так, ничего не говоря. С каждой секундой присутствие сероглазой начало раздражать Федорову все сильнее и сильнее, она держалась из последних сил, чтобы не ударить девушку, почти полностью забитую в угол. Никто из них не начинал разговор: Катя ждала, что его начнёт Крупская, а Крупская тряслась, пытаясь подобрать нужные слова. - Я не знаю как это правильно преподнести, - тихо начала сероглазая, все ещё смотря в пол - Но ты в огромной опасности. Затем воцарилась тишина. Все птицы замолкли, будто прислушиваясь к словам Карины, все машины заглохли и люди не двигались, застыв на своих местах. Физиономия темноволосой приобрело насмешливый и осуждающий вид. - Это угроза? - тихий смешок вырвался у голубоглазой изо рта. Она попыталась его сдержать, прикрыв рукой губы, но все стало только хуже. Крупская, увидя это, резко вздрогнула и начала нервно теребить край свитера, пытаясь успокоиться. Когда Федоровой надоело смотреть на лихорадочно трясущуюся Карину, она решила выйти из сортира, не в силах терпеть ещё несколько минут с ней. В голове крутились совершенно разные мысли, по большей части никак не связанные между собой. Катя шла по уже тёмному коридору, разглядывая стены. Она любила делать это, когда нужно было отвлечься от чего то противного. Несмотря на то, что стены тут красят стабильно раз в полгода, новые надписи все равно появляются, но это и делает больницу особенной, не похожей на что то другое. Не имея возможности ходить по музеям, голубоглазая была обречена разглядывать рисунки и надписи на холодном бетоне, но ей это даже нравилось в какой то степени. Остановившись на месте, девушка поближе подошла к стене и, нежно улыбнувшись, прикоснулась пальцем к рисунку. Трое плохо нарисованных человечка держались за руки. На их лицах были нарисованы улыбки, а над их головами светило яркое солнце. В этих человечках Катя узнала себя с Максом и Сережей. Небольшая слеза скатилась по ее щеке, напоминая о боли, которую она испытывала последние несколько недель. Девушка прислонилась щекой к стене и, уже не пытаясь подавить плач, начала медленно сползать вниз. Ее дыхание было прерывистым, а ее всхлипывания превратились в истерику. Боль собралась где то в районе груди, жгуче обжигая все тело изнутри. Она прикрыла руками лицо, пытаясь заглушить свои всхлипывания. Боль. Она ее ненавидела больше всего на свете.