Пастораль

      Дождь всю ночь лил как из ведра. Оглушительный гром до смерти перепугал состоявшую исключительно из крестьян прислугу, а молнией убило одного из выводивших коней в ночное сельских мальчишек. Вдобавок напрочь спалило принадлежавший священнику стог сена, состоявший из отборного клевера, который предприимчивый падре договорился обменять на двухлетнего лионского ослика. К утру буря кончилась, и Гертруда, словно смерч ворвавшаяся в комнату Жюли, настежь распахнула окно. Пахнуло озоном и свежими травами. Из леса послышался многоголосый птичий гомон, а от ворот донеслись трубные звуки мычащего, только что с дойки стада. — Барышня, вставайте, — бесцеремонно принялась тормошить спящую госпожу служанка, — Солнце уже высоко, а все тучи как есть разбежались. — Бог мой, Гертруда, — сладко потянулась в постели обнаженная светловолосая девушка, — ну почему ты врываешься ко мне, словно к своему любовнику Жаку в сарай? — А потому, что вы всё на свете проспите, — поцеловала в щеку барышню говорливая хохотушка, и скинув с неё одеяло, замерла в непритворном изумлении. — Вот каждый раз смотрю на вас и восхищаюсь, — всплеснула руками Гертруда, поедая глазами идеальное перламутровое тело восемнадцатилетней красавицы. — Прямо греческая богиня. Я в газете на картинке видела. — Ты что, газеты читаешь? — Да это мой любовник самокрутки заворачивает, — заёрзала на постели задом служанка. — Ну правда, будь я мужчиной — непременно влюбилась бы в вас. — Вот ещё, — запунцовела от удовольствия Жюли, и протянув руки служанке, встала перед огромным венецианским трюмо. — Хотя, говорят в Париже теперь в моде женский плезир. — Это что ж такое, барышня? — удивлённо поинтересовалась крестьянка, с удовольствием расчесывая хозяйке длинные пушистые волосы. — Ну… это когда две девушки… одна за мужчину, а другая за женщину. — Страсти какие, — Гертруда ловко собрала локоны в красивую прическу и быстро зафиксировала заколками. — И как же они это делают? Неужто у них между ног такая же штука вырастет, как у моего Жана? Девушки посмотрели друг на друга и одновременно расхохотались. — Дура ты у меня необразованная, — шутливо щёлкнула подружку по носу Жюли. — Надо бы тебя в школу к падре Андриану отдать, хоть читать научишься. — А в этом деле, барышня, буквы без надобности, — вроде как нечаянно провела служанка у хозяйки между ног, — тут кое-что потвёрже да подлиннее требуется. — Давай одевай, — смущённо покраснела Жюли, легонько шлёпнув по своевольничающей руке прислугу. — Много ты понимаешь. — А вот заведёте себе милого — так сразу поймёте, что слаще этой вещицы в жизни ничего нету. — Довольно, — построжела девушка, в последний раз оглядела себя с головы до ног, и видимо оставшись довольной, щёлкнула мягкими кожаными башмаками, а затем, поцеловав служанку в губы, шепнула ей на ухо: — Батюшке скажешь, мол с девчонками за земляникой пошла. Пусть без меня трапезничает, да шибко не тревожится. С нами сын кузнеца, Витольд пойдёт, а у него нож что сабля острый. От любого зверя защитит. Подружки скоренько попрощались, и Гертруда тайком проводила барышню к солидной дыре в заборе, вокруг порядком обветшавшей усадьбы, а та, помахав на прощанье плетёной корзинкой, припустила по заветной тропке к одной ей известной цели. *** Сознание возвращалось с трудом. Очнувшись, Анри увидел вокруг себя лес, а рядом чудесное, заросшее белыми лилиями озеро, по которому не спеша, будто по зеркалу, скользили два грациозных чёрных лебедя. Юноша чуть поднялся на стременах и попробовал дотянуться до засевшего в спине кинжала. Не тут то было. Мало того что не смог, так ещё и все силы потратил и мешком завалился на потную лошадиную шею. Снова очнулся он от звонкого девичьего пения. Бальтазар мирно щипал зелёную травку, а сидевшая, обняв голые колени, на поваленном дубе незнакомая девушка, пела грустную, щемящую сердце песню. Сил на то, чтобы позвать её, у графа не было. Единственное, что он смог предпринять — прижал шпору к ляжке коня и тот заржал от боли. Девица вскрикнула, и в смятении уронила в озеро сразу уплывшую куда-то в тростники корзинку. Незнакомая лошадь и лежащий на ней беспамятный или мёртвый человек вроде опасности не представляли, и Жюли осторожно подобралась поближе. Потрепала коня по морде. Затем пощупала пульс на свисавшей плетью руке у незнакомца и только тут заметила торчащий из спины кинжал. Вытаскивать нож и без того напуганная происходящим Жюли побоялась. А потому просто взяла лошадь за повод и повела насколько можно быстро по тропке к поместью. *** Старый мельник Альфонс в молодости, в подтверждение своего имени, перещупал, наверное, с сотню девок по стогам и сараям. А доставшуюся ему после отца мельницу содержал в чистоте и порядке. С молодых лет и до седых волос пользовав знания, доставшиеся ему от бабки-ведьмы, лечил людей, но платы за это не брал. Принесет кто в благодарность с десяток яиц или курочку варёную — поклонится и примет Христа ради. Лечил простуду и чесотку, делал аборты и принимал роды у крестьянских девиц. Вправлял руки да челюсти мужикам после праздничных драк, а также штопал резаные и колотые раны. Но это реже. В основном у заезжих господ после модных в то время дуэлей, так как до ближайшей больницы проткнутый шпагой господин мог и не доехать. — Оставляй его, моя милая, здесь и не сомневайся, — в горнице у мельника было чисто, впрочем как и всегда. Приходившие к нему бабёнки раз в неделю делали капитальную уборку, стирали бельишко, помогали по хозяйству и на огороде. — Ты только никому не проговорись, Альфонс, — поёрзала попкой на гладкой лавочке Жюли. — Человек он как видно знатный да богатый. И чтобы не было беды, держи всё в тайне. А я к тебе по утрам приходить буду. Если надо — ухаживать помогу. Повязки там поменять или штаны… — Негоже тебе, барышня, мужские штаны нюхать. После такого и запачкаться немудрено. Не переживай, всё будет гладко. Дедок выставил на стол перед изумлённой девушкой утонувшую в озере, а теперь набитую под завязку спелой земляникой корзинку и степенно перекрестил ей лоб. — Иди, красавица, с богом. А молодец твой жить будет. Жюли грустно вздохнула. В последний раз посмотрела на лежащего в чистой постели, на дубовой лежанке всё ещё беспамятного парня, и быстро вышла из горницы, аккуратно прикрыв за собой чуть скрипнувшую дверь. *** — Жюли, солнце моё, негоже пропускать завтрак уже третий раз подряд. Что за прихоть? — Старый барон де Антраге пришлепнул на лысине присосавшегося комара, и вытерев руку о полотенце, услужливо подсунутое таким же пожилым слугой Клодом, продолжил воспитательную работу. — В твои годы пора подумать о замужестве. В мою молодость барышни в восемнадцать лет считались вторым сортом. То есть засидевшимися в девках. Замуж выдавали уже в четырнадцать. А обручались, вот как мы с покойной супругой моей, твоей матушкой (барон промокнул заслезившиеся глаза всё тем же полотенцем), в двенадцать годков. Мне было шестнадцать. И прожили почти полвека душа в душу. — Батюшка, выпейте венгерского, — хитрая дочь налила из хрустального графина так любимого отцом багрового вина и, дождавшись пока тот осушит бокал до дна, спросила. — Папа, а вы часто на дуэлях дрались? — Это что ж тебя сподвигло на такие вопросы? — подавился лягушачьей лапкой барон, и услужливый Клод похлопал его по спине. — Да просто в одной книжке читала, — сделав невинную мордашку, непринуждённо ответила дочка. — И часто ли там раны получают? Да легко ли их вылечить? — Было дело, — умилился от выпитого вина разомлевший за ужином старик. — А дрались в основном из-за дам. В них вся беда и заключалась. Сколько знатных сеньоров раньше времени на ту сторону переселилось — уму непостижимо. Ну и раны, они тоже разные бывают. Вот хоть бы нашего мельника, Альфонса возьми. Схлестнулись мы однажды с соседом нашим, графом де Эпине из-за какой-то бабёнки. Я теперь и имени её не припомню. Так этот хлыщ умудрился меня, словно куренка на вертел, на шпагу насадить! Сплоховал я в тот раз, признаюсь. Но надо отдать ему должное: в тот же день отвёз меня на мельницу к колдуну этому. Дал ему кошелек набитый золотом и каждый день проведывать приезжал, пока я не поправился. — И как вы с ним теперь? Всё также воюете? — улыбнулась дочка. — Старый граф, царство ему небесное, давно помер уже. Мы в последние годы были лучшими друзьями, моё солнышко, — ласково погладил девушку по голове барон. — Такими, что вот думаю тебя отдать за его сына. — Вот ещё, — фыркнула Жюли, отодвинув почти нетронутую тарелку с едой, — я его и не видела-то ни разу. — Увидишь ещё, — выпил барон второй бокал, налитый предупредительным Клодом. — Я же не зверь какой родную дочку за уродца или психопата-ревнивца выдавать. Ну, да там видно будет. Мальчик теперь у дядюшки живёт, в десяти лье отсюда. Что-то меня разморило от венгерского, — зевнул во весь рот пожилой мужчина. — Пожалуй, спать пора. Клод, проводи. Старик встал. Ласково поцеловал девушку в лоб, и, опершись на руку слуги, прошествовал к себе в спальню. *** За окном мелодично пел сверчок. Лёгкий прохладный ветер надувал пузырь на невесомой оконной занавеске. Жюли лёжала в постели, разбросав руки и ноги в стороны и с широко открытыми глазами вспоминала красивое и мужественное лицо спасённого ею незнакомца. Юное сердечко сладко щемило, а к низу живота подкатывало знакомое чувство наслаждения, до сего момента никогда не раскрывавшееся полностью. А ведь так этого хотелось…