Секса IV

      — Что это? — Гермиона взяла двумя пальцами за тонкую шёлковую лямку сорочку. Долохов отвернулся — оно ему вообще было не надо. — Верните владельцу.       Антонин беззвучно выругался.       — Когда это уже закончится?       Шёл третий месяц игры в кошки-мышки. Том всё никак не мог поймать грязнокровную альфу, а она, в свою очередь, не могла от него далеко убежать, поэтому металась из стороны в сторону по своей золотой клетке, не находя выхода. У них, понимаете ли, были игрища, а места мало было всем остальным.       Подарки в коробках с огромными бантами отсылались обратно. Цветы выбрасывались из окна. Одежду Гермиона предпочитала бросать в посыльных. Книги, правда, лежали нетронутыми, и Том смекнул, что дарить надо их. Первые издания, редкие экземпляры, маггловская и магическая литература. Все книги перевязывались шёлковыми лентами и доставлялись с записками, которые писал не Том, а… Долохов и Корбан. Иногда Абраксас прикладывал свою руку к запискам, рисуя на них смешливые картиночки. В общем, ухаживали за Гермионой альфы, а не упрямая омега, которая раскошеливалась на книги и прочие подарки.       Ему было не до этой упрямой девчонки, как он сам выражался. Занят был работой. Трудоголик и диктатор.       Корбан покупал белоснежные розы, перевязывал их золотой лентой и вставлял туда открытку. И Долохов, наблюдающий за полётом этого белоснежного букета с Гриффиндорской башни, только поджимал губы и качал головой.       Том хотел, чтобы она ему покорилась, чтобы в очередной раз она к нему пришла сама. А упрямая Грейнджер, которую сложно было винить в непокорности, каждый раз отказывала. Долохов и сам бы отказал этому мудаку Тёмному Лорду. Но вот за букеты Яксли было обидно.

***

      Кофе был отвратительным.       Том был отвратительным.       Утро было отвратительным.       — Камин наконец-то сделали, — звучал ядовитый голос самовлюблённого омеги, разложившегося на её кровати и устремившего взгляд на едва прикрытую грудь Гермионы ночной рубашкой. — И я могу тебя навещать.       — Пшёл вон, — кофе был невозможно горьким, таким же, как и яд, сочащийся из голоса Гермионы.       — Какая наглость, — лениво произнёс он, протягивая к ней руку.       Гермиона, не раздумывая, ударила его по кисти и допила двумя глотками свой кофе.       — Какая мерзость, — её припухшие губы сложились в усмешке, — ты и твои «ухаживания».       — Давай займёмся сексом? — Том смотрел на неё оголодавшим взглядом.       — Давай ты пойдёшь на хуй?       — На твой? С удовольствием.       Ещё немного, и Гермиону вывернет наизнанку. Ещё немного, и она за себя не отвечает. Ещё немного, и следом за очередным букетом с запиской от него очередного альфы, Гермиона и Тома выбросит в окно. Говорят, он умеет летать без метлы. Ну вот, она проверит его умения, примет экзамен, так сказать.       — Отстань от меня!       Завязки едва удерживали ткань на месте.       Том облизал губы. Ему нравилась это.       — Мне пора на занятия, уходи.       — Я твоё главное занятие.       Охапка ромашек, не перевязанная никакой лентой, сорванная где-то на поле, по дороге, видимо, падает на одеяло, которым прикрыты ноги Гермионы.       — Но мне пора исполнять свои обязанности, ведь уже семь утра.       Гермиона решила, что она вполне себе может позволить заколотить этот чёртов камин, чтобы Том, решив припереться к ней, когда ему вздумается, застрял где-нибудь в трубе.       И сдох там, да.       И сдох.       Отвратительная сладкая омега.