Внимания III

      Слёгшая в ту самую июньскую ночь с нервным срывом Гермиона, пришла в себя спустя сутки.       Её никто не беспокоил, и даже мистер Реддл (омежий-пальцем-деланный-недонасильник) к ней больше не приставал. Более того, он Гермиону избегал. Не ел с ней вместе, не встречался с ней в коридоре и даже отворачивался, завидев её в дальнем конце гостиной, а потом и вовсе уходил, ссылаясь на очень важные дела.       Такие важные дела, что ему даже дышать некогда.       Уезжал ранним утром в Министерство. Возвращался же поздними вечерами, когда сумрачный Лондон освещали уличные фонари тёплым золотисто-жёлтым светом.       Этот белокаменный дом, где теперь жила Гермиона, окружали деревья и забор из высоких кованных прутьев с пиками на концах. Забор был увит розами, удушающе-сладко пахнущими, цветущими большими наполненными гроздьями. Розовые, белые, жёлтые и красные лепестки иногда срывал ветер, и капли росы блестели на них как россыпь алмазов.       В беседке часто сидели люди. Видимо, жители и гости дома. Долохов там пил чай, читал книги, курил, писал письма и даже обедал. Иногда ему составлял компанию рыжеволосый высокий мужчина с карими глазами и болезненно-бледной кожей. У него были тонкие черты лица, худощавое телосложение, узловатые пальцы. На мизинце у этого мужчины был фамильный перстень, точнее даже печатка. По крайней мере, Гермиона так думала. У неё не было возможности познакомиться с этим мужчиной, но со слов Малфоя, который описывал всех этих сподручных альф, которые окружали министра, это был Амикус Кэрроу.       Ещё к Долохову приходили двое. Широкоплечие статные мужчины, со слегка грубыми чертами лица. Они сильно отличались друг от друга в поведении, но внешне были похожи, из-за чего Гермиона думала, что это братья Лестрейнджи.       Женщин в этом доме почти не было. Исключением были только две испуганные горничные, которых Гермиона встречала у себя в комнате, когда они убирали её постель. Ещё она сама. На этом всё.       Неделя прошла в тишине и беспокойстве. Во-первых, засыпала Гермиона с трудом. Во-вторых, просыпалась от каждого шороха. В-третьих, она не понимала, почему её до сих пор здесь держат, если уж… ну… не то ему Долохов притащил?       Гермиону всем необходимым обеспечивали слуги. В её гардеробе оказались простые и удобные вещи без лишней откровенности. То ли с той самой ночи Том перестал её видеть так, как ему бы хотелось, то ли он решил больше не тратить на неё деньги. Библиотека всегда была открыта для неё. Она там и просиживала большую часть времени, залезая с ногами в большое и уютное кресло, стоящее рядом с окном, которое выходило на ту самую беседку, в которой сидел Долохов.       Иногда он отрывался от своих занятий и смотрел прямо на дом, точнее даже не на дом, а на стекло окна, за которым сидела Гермиона. Он её видеть не мог, потому что тюль был достаточно плотным и присборенным. В худшем случае, только её силуэт. А вот Гермиона на него могла пялиться без страха, в голове просчитывая все варианты побега и дальнейших действий.

***

      Ничего не получилось.       Гермиона стояла у забора ночью, в темноте. Одно движение, прыжок и… свобода.       Но… нет.       Ничего не получилось.       Лёгкое шифоновое платье разодрали шипы роз. Ноги и руки исцарапаны в кровь, колени сбиты, щека надкушена и вкус металла отравляет рот.       Ничего не получилось.       Грустная улыбка, которая превращается в злобный оскал. Ленты, что были вплетены в волосы, лежат на зелёной траве. Слёзы высыхают, оставляя солёные следы, что стягивают кожу.       — Ничего, чёрт бы тебя побрал, не получилось! — зло закричала Гермиона, бросая в Тёмного Лорда, самого тёмного волшебника Британии, Министра Магии и злобного тирана левую туфлю.       Он привычно и лениво уворачивается.       — А ну выпусти меня! — правая туфля летит следом. — Выпусти, мерзавец!       Он пришёл позднее обычного. Проходил мимо этого забора, когда увидел, как она сражается с зачарованными розами в неравном бою, пытаясь выбраться на свободу, которую он у неё отнял. Ни один куст роз не пострадал, зато пострадала девчонка.       — Выпусти! Выпусти-выпусти-выпусти!       В Тома полетели комья земли. И за что? Быть может, за его трусость? Или, вероятно, за такое раздражающее бездействие? Нет, скорее всего, за его холодность? Хотя… за всё вместе взятое и тысячу причин сверху.       Ну ничего… ничего… ничего…       Всё пройдёт. Когда-нибудь пройдёт. Само собой пройдёт. Рано или поздно пройдёт. Он же когда-нибудь сдохнет, не так ли? Чёрт…       Когда она бросилась на него с кулаками, ошейник дал о себе знать. Чем крепче Гермиона его била, тем сильнее ошейник сжимал её горло. Чем хлеще были удары, тем меньше воздуха оставалось в лёгких. Чем меньше он уворачивался, тем хуже ей было.       — Выпусти, — прохрипела она, сжимая грязными окровавленными руками полы его пиджака, — отпусти меня.       Он не успел или не хотел её подхватывать на руки. Что было в его голове? Гермиона не знала. Только она так унизительно пала к его ногам… Упёрлась лбом в его ноги, сипло дыша.       А он… Гермиона горько хмыкнула, ощутив, как он гладит её по голове так, будто она его питомец.

***

      Утром за завтраком к ней присоединился весёлый Долохов.       — Самый верный способ сбежать, — заявил он с сияющей улыбкой, — стать невестой Тома. Это если ты не дура и тебя не устраивает твоё положение… Кхм…       Антонин замолк. За завтраком объявился хозяин дома. Ох, какая же это невидаль за последнюю неделю…       — После завтрака к тебе придёт врач, Грейнджер. Какое такое положение, Антон?       — Да, в общем-то, это и не новость, — мужчина развёл руками и медленно покачал головой, мол, сами же всё знаете, зачем вслух говорить, — что маленькая мисс в подвешенном положении то ли любовницы, то ли игрушки, то ли вообще… — Антон выразительно посмотрел на ошейник Гермионы, — рабыни. В Лондоне много говорят об этом. А ей ещё в школу ехать.       — Никакой школы.       — В смысле, никакой школы? — Гермиона так резко вскочила, что опрокинула тарелку с жидкой молочной кашей на белоснежную скатерть.       — Плевать, что говорят, — Том проигнорировал вспышку гнева девочки. — Ну рабыня, и что с того? Моя же.       — Да твоя-то — твоя, а дальше что? Ну вот, к примеру, забеременеет… Дети будут чьи? Твои? Её? Как делить будете?       — Щенки мои.       — Сам ты щенок! — Гермиона схватилась за спинку стула, отрывая его от паркета, но её тут же скрутило сильное удушье.       — Ты с этим поаккуратнее. Между прочим, клетки мозга отмирают из-за подобного, — заметил Антонин, отпивая из белоснежной фарфоровой чашечки кофе. — Тебе нужна мать твоего ребёнка с умственными и не только отклонениями. Советую ошейник снять и найти общие точки соприкосновения посредствам здорового диалога, — Долохов допил кофе, взял свой сэндвич и направился из столовой, но потом вдруг остановился обернулся и цокнул языком. — Ах, да, забыл. Люциус и Нарцисса застряли в Швейцарии; Абраксас отправил внука в Норвегию для обучения; Корбан живёт в Париже на квартире матери, но миссис Делакур не даёт ему спокойно жить, а Белла уже на подступах к его квартире; Эван Розье разводится с женой, потому что она отказалась покидать Лондон… Более полный доклад о блондинах и их судьбе лежит у вашего величества на столе в кабинете. За сим откланиваюсь. Не поубивайте друг друга.       С хлопком он исчез, а Гермиона так громко и сильно засмеялась, как никогда до этого.       — Ты жалок и смешон в своей ревности. И что это ещё за врач?       — Гинеколог.       — Что?       — Что?