3.

— Отец пела тебе колыбельные? — в глазах Аякса загорается почти детский восторг — как у ребёнка, которого впервые отец взял с собой на рыбалку — или какие там ещё есть в Снежной развлечения. — А мне их споёшь? — Я плохо пою. И я никогда не пела колыбельных. Аякса, кажется, не смущают эти слова — он обнимает её со спины, кладёт голову на плечо и улыбается. Аякс... совсем ещё юный мальчишка-воин, выучившийся убивать ещё в Бездне, но совсем не умеющий скрывать полноты своих чувств и желаний. Ненавидеть — всем сердцем, любить — всей душой, сражаться — до последней капли крови. Так и сейчас — он хочет чего-то и к этому чему-то стремится. Потому что может — потому что позволяют. Августа не сдерживает его порывы, не связывает волю, напротив — поощряет то, чего сама была лишена. — Спой, солнце, — шепчет он, вмиг оказываясь перед ней и укладываясь на колени головой; рыжие всклокоченные волосы щекочут ладони, и Августа пытается их пригладить, но, кажется, лишь больше взлохмачивает. Первые слова колыбельной выходят фальшиво и тихо — голос дрожит в ночной тишине, срывается, и Августа едва не бросает эту затею — ну какая же глупость — придумала тоже, петь решила, — но горящие тёплыми голубыми огнями глаза Аякса и эта его почти детская вера в её силы и умения растапливают сердце. Она делает глубокий вдох — и начинает заново. И тогда её голос звенит в притихшем лесу, и лишь уханье сов вторит словам колыбельной — нежной и трепетной, полной ласки и любви к ребёнку, которому поют. К ребёнку, оказавшемуся желанным. К ребёнку, которым сама Августа вряд ли была — она всю жизнь проводила в приютах, с самого своего рождения — и кем были её родители, не знает вовсе. Она поёт — не только Аяксу, но и себе прежней, той маленькой девочке, отчаянно желавшей любви и защиты, но получившей её только сейчас — в руках одиннадцатого Предвестника, единственная разница с которым у неё в том, что его родители его ждали — и хотели — и любили. Она поёт — и на последних словах её голос затихает, шелестит. Притихает и Аякс — в его глазах больше нет восторга, только глубокая, почти тоскливая задумчивость. И толика возмущения. — Скажи Отцу, что детям такое не поют. — Я не ребёнок, мне восемнадцать, — тихо возражает Августа. — Если ты десять лет на таких песнях росла, я обязан выразить ей свое неуважение. — Я посмотрю, как быстро ты будешь бегать, — говорит Августа, а потом смотрит Аяксу в глаза и вздыхает. — Я попрошу Отца тебя не бить. — Это не поддержка, ты знаешь? Ещё одна претензия к Отцу. — Я очень сильно попрошу тебя не бить.