Раскол в храме Минами-ку.

С того дня, когда ее почти раскусили, прошло больше недели — и все равно каждый раз рядом с Момотаро у нее по спине начинали метаться мурашки. Химеко подозревала, что он что-то понял, что-то разузнал. От того, что ни он, ни ее мать не предпринимали никаких действий, становилось только хуже.  — Наверняка действуют мне на нервы, — пробормотала себе под нос Химеко, сидя перед зеркалом в своей комнате. В отражении позади нее лежал футон со скомканной простыней, мятая подушка и разряженный плеер с наушниками.  Даже жили они в разных частях храма. Вероятно, она слишком не достойна делить этаж с новым вожаком. Она ведь не Момотаро.  Знакомая злость впивается в кожу, неистово рвет и мнет внутренности, из-за чего девушка с силой стискивает в ладони ни в чем не повинный крем для рук. От давления бедняга издает хлюпающий звук, и на туалетный столик с чавканьем падает кремовая клякса. Химеко, смерив ее долгим взглядом, а вздыхает, схватив лежавшие рядом салфетки.  Ей не нравилось здесь. Не нравилось вот уже много лет.  Храм был для Химеко старомодным, пропахшим традициями, которые сакральны, слишком важны — для всех, кроме нее. Кёка чтила все ритуалы неустанно. Любил их и Момотаро.  Сейчас они наверняка на утренней молитве, в традиционных кимоно и гэта. В волосах ее матери, собранных в идеальную прическу, как всегда красуется кандзаси. Химеко могла представить все это даже с открытыми глазами. Их не было рядом, однако каждой клеточкой своего существа он чувствовала их присутствие — и уже из-за этого становилось противно.  Химеко перевела взгляд на свое отражение. Карамельные глаза матери, лицо, похожее на отца, которого она никогда не знала. Для якудза она была позором, который Кёка никогда не сможет с себя смыть. Она помнит, с каким презрением на нее смотрел покойный Шигеми. Все ее существование здесь так и норовило крикнуть, что она — ошибка. Возможно, также считала и многоуважаемая Кёка Осаму-сама.   Девушка вздохнула, тряхнув кислотно-зелеными волосами. Пребывание в храме неизменно портило ей настроение. Оттого гулять по Минами-ку ей нравилось куда больше. Где угодно — лишь бы не здесь. Химеко решила во что бы то ни стало переехать куда-нибудь подальше — возможно не в другой район Киото, а в другой город. Ту же Осаку. И там зажить полной, другой, а главное — ее собственной — жизнью. Без матери и надоедливого Момотаро.  Напомнив себе о своей цели, Химеко улыбнулась собственному отражению и взяла в руки расческу, собирая длинную копну крашеных волос в высокий хвост. Они тоже были своего рода протестом. Она красила их так часто, что уже не помнила настоящий цвет. Возможно, они когда-то были светлыми, как у ее матери. Возможно нет. Так или иначе, сейчас длинные пряди, достающие ей до пояса, были выкрашены в ярко-ярко зеленый цвет с черным мелированием. Химеко была в восторге. Момотаро нет. Ее мать, кажется, в тот день даже на нее и не взглянула. Вспоминая недовольство Танаки, девушка еще более повеселела и даже стала напевать мелодию Баттотая.  — Повстанец ли я или член императорской полиции? — спросила она себя с улыбкой. Химеко покачала головой с легким смешком и наконецвстала из-за стола. Она уже знала ответ на этот вопрос.  Кстати, о сторонах и повстанцах.  Босые ноги с тихим стуком прошлись по татами. Химеко наклонилась, подняв с футона телефон, который лежал рядом с плеером, и открыла сообщения, пробегаясь по строчкам глазами. Она рассказала ему, что почти попалась; что прятаться бесконечно не получится. В тот момент девушку трясло. Ей пришлось перенабирать сообщение несколько раз, постоянно меняя формулировки и ошибаясь в иероглифах. Одна только мысль о том, что ее раскусили, вселяла животный ужас. Тогда она была уверена, что Момотаро все понял. Он смотрел на нее насторожено, приглядываясь к каждому ее движению, вслушиваясь в каждое слово. У нее закружилась голова, и ей стоило огромного труда устоять на ногах.  Химеко вовремя выкрутилась. Она тяжело вздохнула, привлекая его внимание, а после соврала, что гуляла по ночному Минами-ку, наблюдая за районом в попытке выйти на следы «Борёкудана». Судя по тому, что уже десять дней ее никто не беспокоил, ей поверили. Однако в тот вечер Химеко ни в чем не была уверена, и в панике обратилась к единственному гулю, который пришел ей в голову. Сейчас она уже в десятый раз перечитала ответ на ее мольбу о помощи. Ответ, пришедший только на следующий день после ее сообщений.  «Допустишь ошибку – лишишься работы».  Сначала его ответ был подобен ушату с холодной водой, который опрокинули на нее без предупреждения. Химеко ответила лишь коротким «слушаюсь», а страх скоро сменился обидой. Больше ему она ничего не писала.  Вместо легкой юкаты – короткий топ и шорты, на ногах босоножки, а не гэта или дзори. Химеко даже накрасилась, но не слишком сильно. Момотаро наверняка состроит страдальческую гримасу, когда увидит ее, не хватало довести его до ручки. Про мать разговаривать было бесполезно, Кёка не стала бы на нее смотреть, даже вырядись Химеко в самый что ни на есть традиционный наряд. Поэтому на ее счет девушка не волновалась.  Задвинув за собой сёдзи из темного дерева, она шустро спустилась вниз по лестнице, легкими шагами пересекая коридор, соединяющий две части храма между собой. Сквозь бумажные перегородки струились золотистые лучи солнца, которых, как казалось ей самой, никогда не было достаточно, чтобы согреть стены этого места. Проведя по теплой бумаге кончиками пальцев, Химеко ненадолго остановилась, обуреваемая желанием не встречаться с Кёкой и Момотаро, а вместо этого ускользнуть в каменный сад, а оттуда — за пределы То-Джи. Однако она знала, что Танака потом будет действовать ей на нервы своими поучениями о том, «как нужно вести себя с родителем, который еще и твой оябун». От одной только мысли об этом девушка тут же поморщилась.  Когда она с неприлично громким хлопком раздвинула сёдзи, Кёка даже не повернула голову. Она сидела спиной к двери на коленях, сложа руки домиком. Момотаро же склонился над котацу из темного дерева и что-то писал, но остановился, заметив Химеко.  Он тут же прищурился, окинувдевушку оценивающим взглядом — примерялся, насколько все плохо. Химеко прислонилась к стене, отвечая на его взор своим —усталым, вопрошающим «ну, сегодня тоже будут нотации?» Вопреки ее ожиданиям, Момотаро только вздохнул, вернувшись к бумагам.  Кёка, сидевшая поодаль, не повела и бровью.  — Запиши также, что нам потребуются люди, согласные раз в две недели отправляться за едой в районы смертников, — она продолжила говорить, как ни в чем не бывало, но Химеко все равно по привычке задержала дыхание. Словно ей снова было девять, и каждое неловкое движение стоило бы шиканья со стороны Шигеми и недовольного взгляда матери. — Убивать никого нельзя, только забирать у умерших, — кивнул Момотаро, снова взявшись за перо и окунув его в чернила.  — Нам также стоит усилить оборону. «Борёкудан» может в любой момент снова обратить на нас внимание, — добавила Кёка, напоминая своей неподвижностью каменное изваяние.  — Как прикажете, Осаму-сама, — заполнив лист черными иероглифами до самого края, Танака поднял его вверх и понял, что под ним уже ничего не осталось. — Я могу взять еще бумаги? Простите этого слугу за несоответствующий подход.  Кёка слабо кивнула, и Момотаро поспешно поднялся.  Химеко невольно задержала взгляд на серых облаках в красной окантовке, сгустившихся у него на загривке и тянувшихся ниже, к лопаткам. Танака пронесся мимо, и она отметила, что для того, кто провел в сидячем положении минимум час, он был в отличной форме.  В комнате остались только она и ее мать. Все еще стоя, прислонившись к стенке, девушка скрестила руки на груди, а взгляд ее прыгнул на небольшую кипу бумаг, сложенных на краю стола.  — В Минами-ку не маленькие дети, а взрослые лбы. Баба-сан так над ними не трясся.  Она даже не повернулась в ее сторону. Когда-то давно все обстояло иначе: Кёка могла шикнуть на нее, сжать предплечье или с силой потянуть за косу — все, лишь бы чадо наконец замолчало. Раньше Химеко ужасно раздражали все ее воспитательные меры. Теперь их полное отсутствие злило ничуть не меньше.  Отойдя от стены, она приблизилась к котацу и встала напротив матери, прожигая ее раздраженным взглядом. Кёка будто издевалась. Она смотрела куда-то сквозь тело девушки перед собой, и Химеко была готова схватить ее за плечи и трясти до тех пор, пока, наконец, мать не посмотрит на нее. Хотя бы на миг.  — Осаму-сан.  Ответа не последовало. Нахмурившись, Химеко простояла так еще несколько мгновений, показавшихся ей слишком долгими, а после в сердцах ухмыльнулась: — Конечно, я же не твой любимый Момотаро. Я все понимаю. Фыркнув, она развернулась и пошла в сторону двери, так удачно закрытую из-за сёдзи. Химеко дернула их в сторону с грохотом, тут же врезавшись в Момотаро. Он, не ожидая столкновения, посмотрел на нее сверху вниз широко распахнутыми глазами, в которых одновременно были и гнев, и ступор.  — Химеко, — он нашелся лишь спустя несколько мгновений. — Ты повела себя грубо. Так нельзя.  Неизвестно зачем он взвалил на себя роль ее старшего брата. Химеко его никогда о этом не просила — как наверняка и Кёка. Момотаро был ее первым помощником, вечно по горло в делах, с его-то ответственностью, и ко всему этому он решил взвалить на себя еще и ее опекунство. Это раздражало. Химеко попросту не могла понять, почему он это делает.  — Осаму-сама не только твоя мать, Химеко, но и… — Твой начальник, бла-бла-бла, — махнув рукой и перебив его посреди очередной нотации, которую она слышала уже много раз, девушка покачала головой. — Ты как сломанный проигрыватель, Танака. Заел и жужжишь на одном и том же месте.  Парень, все еще державший новую стопку бумаги в руках, нахмурился.  — Я бы не «жужжал», если бы ты прислушивалась к тому, что я говорю. Я из года в год повторяю, как нужно себя вести.  — Слушай, — окончательно разозлившись, Химеко вскинула голову, сведя тонкие брови к переносице. — Что ты пытаешься этим добиться? Перевоспитать меня или что? Я не хочу становиться преданным псом своей матушки-нарцисса. У нее и так есть свой песик на привязи.  Момотаро тут же дал ей пощечину. 

***

— Кого ты снова к нам привела, Кёка?  Он жмется к шелковым полам кимоно, пачкая дорогую ткань грубыми руками, но гейко, что гладит его по голове, не обращает на это никакого внимания. Ее ясные глаза цвета карамели устремлены на мужчину, восседающего перед ними двумя с очень недовольным видом.  Он просто предложил сыграть для нее на старенькой биве — единственной семейной реликвии, которую не успела прибрать к рукам его матушка. Она пыталась продать все, с чего можно было выручить деньги. Они быстро заканчивались, а клиенты больше не окружали ее былым вниманием. Лишь единиц заинтересует цветок, что начал вянуть. Цветок, так и не сумевший стать одновременно и безупречной красавицей, и хорошей матерью.  Но госпожа Осаму была не такой — она отличалась от матушки. Госпожа была гейко — хрупким и красивым созданием, улыбнувшимся ему, когда он потянул ее за полы кимоно. В Киото наступали холода: вступала в права зима. Он отчаянно пытался заработать своим музицированием, но дело шло из рук вон плохо. Тогда-то и появилась она, когда ему влетело по голове от каких-то озлобленных подростков, которым его игра действовала на нервы.  Она подошла, присела перед ним на колени и улыбнулась — так мягко, как ему еще никто не улыбался. — Как тебя зовут, дитя?  — Танака Момотаро, — ответил он без запинки, и заметил, как ее улыбка стала чуточку шире. Тогда он задумался: не больно ли ей так много улыбаться? И все — одному ему… Они не говорили слишком много: она словно заглянула в него, как в открытую книгу, и все поняла сама. Сейчас же они сидели перед самим боссом якудза – грозным мужчиной с трубкой, зажатой в зубах. Ему казалось, что госпожа Осаму хочет заглянуть и в своего босса, но не делает этого из уважения к нему. Это его еще больше восхитило.  — Он замечательно играет на биве, Баба-сама. Также мальчик умеет рубить дрова, носить тяжести. Не принесет ли такой гуль нам пользы?  Мужчина поморщился, выдыхая изо рта клубы серого дыма, за которыми Момотаро принялся следить с неподдельным интересом.  — Не знаю, Кёка, не знаю. Я бы подумал, будь он хотя бы мальчишкей лет девятнадцати. А так ему сколько? Девять? — Десять, — поправила его гейко. Будто каким-то образом знала, что это собирался сделать сам Момотаро.  — Сути не меняет – ты меня и так понимаешь, я прав? — снова затянувшись, он смерил подопечную долгим взглядом – в этот раз наверняка читал гейко он, Момотаро почти мог это почувствовать — а после вдруг, сдавшись, махнул рукой.  — Делай с ним, что хочешь. Однако он будет у тебя на попечительстве.  Тогда ему показалось, что он ослышался. Он вздернул голову и встретился с ней взглядами. Гейко ему улыбалась.  Грозный мужчина ушел, и тогда ее ухоженная ладонь опустилась Момотаро на голову.  — Не принимай его грубость слишком близко к сердцу, хорошо? Ты ни в чем не виноват. Более того, я уверена, ты еще всем им покажешь. Он не пожалеет, что разрешил мне оставить тебя. 

***

От удара Химеко сделала пару шагов назад, все еще держа взгляд на полу. Момотаро дышал быстро, тяжело – словно бежал за ней несколько километров, прежде чем ударить.  — Какой же позор, — услышала девушка его слова, отрывистые и острые, — для родной дочери госпожи относиться к ней хуже, чем подчиненные, не связанные с нею кровными узами.  Химеко фыркнула и, толкнув его в сторону, покинула стены храма То-Джи. 

***

— Так когда, говоришь, этот малек сказал нам выдвигаться?  Он лениво листал газету, больше ища интересные картинки, нежели действительно читая статьи. Его брат в то же время варил им обоим кофе.  — Он связался со мной – кажется, вчера. Просил появиться на выходных, — типа мы приехали проведать их.  — А где сейчас работает Накамура?  — В «Жизни», где ж еще. Он ведь как собака – привязался к неудачнику Арихаме и сидит подле него, виляя хвостом.  — Мда, — закрыв газету и швырнув ее на пол, он потянулся. — Незавидная судьба. — Будет завидной у нас, если мы все сделаем правильно, — протянув брату кружку с напитком, от которого все еще исходил едва заметный пар, он взял в руки и свою, делая пробный глоток. Горький. Такой, какой нравится им обоим.  — Собери вещи. Предлагаю отправиться завтра вечером, притвориться, что мы вернулись с работы и сразу поехали в гости.  — Хм? А какой завтра день недели?  — Пятница, дурень. Только что же газету листал.  Неуклюже наклонившись вниз, он подцепил газетукончиками пальцев и снова открыл ее перед собой, изучая скучное содержимое в поисках календаря-спасителя.  — А число какое…? Я без числа не узнаю.  Брат потер переносицу.  — Да, нам двоим очень нужна эта вылазка. Пусть и туда. Сегодня четырнадцатое.  — Ага…ой, четверг! Как удобно считать, — снова избавившись от газеты, он уже с более приподнятым настроением принялся за свой напиток, не обращая внимания ни на температуру, ни на горький вкус. В этом плане оба были довольно непритязательны — особо не побалуешь, работая рыбаками.  Почесав затылок, он еще немного подумал над собственным умозаключением.  — А он не знает, что мы рыбаки? — Не знает. Притворимся, что работаем где-то в Минами-ку и приехали на выходные. Ну что тебе непонятно?  Он замахал руками: — Да понятно все! Завтра так завтра.  Его брат, до того следивший за ним с плохо скрываемым раздражением, откинулся на спинку кресла и слабо усмехнулся.  — Давно хотел повидаться со старым другом.