Роковая среда.

Наступила среда, и эфемерное спокойствие, в котором Уми пребывала со вчерашнего дня, оборвалось, как внезапно лопнувшая струна. Вечером она отдала Химеко деньги, которые забрала из личных сбережений. Сегодня наступил новый день, а от девочки-почтальона все еще не было никаких вестей. Она не помнила, как собралась в школу. Как покормила Хани-чан, или как вышла на улицу. В себя Уми пришла только в классе — в ту самую секунду, когда в помещении появилась следователь. Возможно, она сама до конца не понимала, как сильно отличалась от остальных подростков в этой комнате. «Миэко» смотрела на окружающих куда холоднее, чем обычные старшеклассники, и держалась настолько гордо, что казалась неприступной крепостью, по пути к которой каждый путник непременно расшибется. Темные глаза на бледном лице — две льдины, которые еще никогда не оттаивали до конца. Уми пыталась согреть их в своих ладонях, но, возможно, пыталась недостаточно — каждый раз, когда она подбиралась слишком близко, у нее просыпалась совесть, и нещадно скребла по стенкам души. Она не один раз представляла, как эти глаза оживут, глядя на нее, когда «Миэко» узнает о ее предательстве. Как окончательно потеряют крупицы тепла, которые еще могли возникать, когда следователь на нее смотрела. Как станут холодными, настолько холодными, что Уми обморозит пальцы. Охваченная внезапной паникой, она опустила глаза. Девушка запоздало поняла, каким стыдливым показался со стороны этот жест: словно ей было что скрывать, а подруга слишком близко подобралась к неудобной правде. По правде говоря, так и было. Уми была уверена, что следователь все знает. Знает, но зачем-то играет в их игру. Как бы сильно ей не хотелось задать этот вопрос ей в лоб, она понимала, что если спросит, то точно навлечет на себя беду. Не от рук «Миэко» — так от его рук. Сегодняшний день проходил с мучительной медлительностью. Уми сидела на каждом уроке с болезненным беспокойством, которое тянулось, как пленка, за которой скрывалась только-только начавшая затягиваться рана. Ей ясно представлялось, как чьи-то пальцы хватают эту пленку и медленно тянут вверх, стремясь оторвать насовсем. Все внутри ныло, протестовало и бесновалось: с каждым уходящим часом ей становилось все неспокойнее. Как только звонок в коридоре провозгласил окончание учебного дня, Уми на негнущихся ногах поспешила к выходу. В голове осталась лишь одна лихорадочная мысль, бившаяся в висках: убежать. Уйти, скрыться, спрятаться, не видеть того, что надвигалось с угрожающей скоростью. Кто-то схватил ее за запястье, и девушка почти закричала. — Уми? — позвал ее Атсури, тихо-тихо. Полукровка заглянул ей в глаза и мягко улыбнулся, словно закрыв глаза на ужас, который заметил в ее изумрудных омутах. — Не уходи раньше нас. Мы пойдем все вместе. Следом за ним вышел он. В отличие от Атсури, беззаботно-спокойного Атсури, который даже не увидел, что она была на грани слез, он увидел все. И снова его взгляд пригвоздил ее к месту, раздавил гидравлическим прессом. Уми почувствовала, как конечности наливаются свинцом — то было застывшее осознание, медленно разливавшееся по венам. Ей не сбежать. Не сбежать, пока он рядом с ее парнем. Уми слишком четко помнила события вчерашнего вечера. У него тоже были темные глаза — прямо как у следователя. Темными они были и у его брата. Но, в отличие от «Миэко», в его глазах Уми не видела ничего, что можно было бы пригреть и смягчить. Напротив, эти глаза были мертвы. Вместо них в нем горел огонь слепой веры и самого настоящего безумия, которое было ему словно топливо. Возможно, Атсури слишком ее разбаловал, возможно, все гули такие. Но если это правда, то она лучше умрет, чем задержится в «Борёкудане». — А Шуичи знает, что ты собираешься пожертвовать двумя нашими братьями? — обычно называть брата Абэ по имени для нее было верхом неуважения, но в этот раз Уми специально сделала акцент на этом, видя, как Атсури непроизвольно поморщился. — Мы уже говорили с тобой об этом. Перестань, пожалуйста, — он просит нарочито вежливо, но девушка знает, что за этим стоит медленно закипающее раздражение. — Шуичи будет горд, когда узнает, чего мы достигли. — Будет ли? Или он ужаснется, узнав, что ты разбрасываешься подчиненными налево и направо, точно шахматными фигурами? — Уми прижала его к стенке, и теперь настала очередь Атсури мрачно глядеть на нее исподлобья. — Я не могу так, Атсури, я просто не могу! А что, если у нас ничего не получится? Что, если следователь уже знает о том, что ты собираешься сделать? Ты совершишь чудовищную ошибку, опозоришься перед всеми братьями и сестрами и заклеймишь себя убийцей. Ты этого добиваешься? Почему бы тебе не спросить моего мнения по этому поводу, а? Я, например, против того, чтобы безучастно смотреть на то, как умирают мои братья. Да, они гули и мы никогда не были достаточно близки, но в «Борёкудане» все друг другу названные родственники. Тебя будут называть братоубийцей. Внезапно она почувствовала, как чужая рука с силой сжала ее шею. Прикосновение было ледяным, жестким, и Уми сразу поняла, что это был он. В присутствии босса он не мог вжать ее в стену и с угрозой нависнуть над ней, потому ограничился молчаливым, но весьма понятным предупреждением. Он свернет ей шею, если она продолжит так себя вести. Часть девушки затряслась от ужаса и собственной беззащитности, а другая, окрыленная глупой надеждой на Химеко, почувствовала себя чудовищно смелой. Настолько, что Уми не дрогнула, когда он сжал ее горло. Она лишь опустила голову, вперив в Атсури хмурый взгляд своих изумрудных глаз. Сам Атсури пришел в себя почти сразу, моргнув и торопливо вскинув голову. — Рё, отпусти ее. Живо. Он, стоявший сзади, напрягся. Уми знала, что глубоко внутри ему не нравится приказ Атсури. Будь его воля, он бы размозжил ее голову об стены их базы еще вчера. Однако Рё сделал усилие над собой и отпустил ее. Сделав шаг вперед, девушка почти рухнула в объятия полукровки, и поспешила было отстраниться, когда Атсури вдруг сжал ее плечи, удерживая ее на месте. Его разноцветные глаза устремились к ней с плохо скрываемой досадой. Если бы на месте Уми был любой другой человек, он бы уже давно показал свою злость. Она это прекрасно понимала. — Почему ты так хочешь все усложнить? — тихо спросил он, и его взгляд смягчился, приобретая почти что умоляющий оттенок. — Мы так долго к этому шли. Когда я только-только предложил тебе эту идею, ты, кажется, посчитала ее стоящей. Что случилось, Уми? — Что случилось? — она с вызовом улыбнулась. Атсури дал заднюю, снова пошел на попятную, потому что не мог позволить себе быть рядом с ней по-настоящему жестоким. Девушка уже была готова ответить, уже набрала в грудь побольше воздуха, когда он вдруг задал еще один вопрос. — Это из-за Матсумото? И весь тот воздух, набранный Уми, выпорхнул потревоженной бабочкой. Она уставилась на него с широко распахнутыми глазами, готовая ко всему, кроме этого ответа — и ее секундная заминка была для него понятнее любого другого ответа. — Вот оно как, — Атсури усмехнулся. Он отвел от Уми свой взгляд, смотря куда-то в сторону, словно подбирая слова для продолжения разговора. Затем же одноглазый гуль вновь поднял на нее глаза, но в этот раз в них что-то изменилось. Что-то стало тверже и холоднее. Уми попыталась шевельнуться, внезапно переполненная страхом, но он усилил хватку на ее плечах, не давая и шевельнуться. — Ты думаешь, она умнее меня, — он констатировал факт, говоря с ней непривычно тихо. Слишком тихо. — Наверняка сейчас тебя переполняет уверенность, что я проиграю. Предположу, что сейчас ты думаешь, что мы придем на место встречи и будем схвачены, а она будет с торжеством возвышаться над нами. Я прав, Уми? Она не ответила. Атсури, на самом деле, не ждал ничего другого. — Скажу тебе так: если бы она и была умнее, то не стала бы затягивать с этой игрой. Матсумото-чан может не доверять мне, может не доверять Рё. Но она доверяет тебе, Уми, а вместе с тобой невольно старается оправдать и нас. Не бывает ведь так, что такая хорошая девочка вроде тебя водится с бандитами? Нет, уверен, ее вышколенный ККГ мозг просто отказывается принимать такую идею. Ты подружилась с ней, а вместе с этим оказала нам незаменимую услугу. Ты просто умничка. Девушка в его руках похолодела. В изумрудных глазах Уми застыл неподдельный ужас, и Атсури, видя это, усмехнулся. Однако несмотря на панику, она сжала губы в тонкую линию, а после с вызовом сказала: — Ты ошибаешься. Парень широко ей улыбнулся. — Допустим. Давай поспорим, м? Если ты права, и она ждет нас с западней, то я даже не буду сопротивляться. Я позволю себя арестовать, и охотно сдам остальных. Шуичи все равно далеко не уйдет со своей страстью к миру, дружбе и жвачке, — слыша это, Уми стиснула челюсти и попыталась вывернуться из рук Атсури, но у нее снова ничего не получилось. — Но если прав окажусь я, Уми, то ты больше не будешь вмешиваться. Ты знаешь мое отношение к предателям, и лишь тебе я даю поблажку. Один раз. Он наконец отпустил ее, и лишь тогда, девушка вспомнила, как дышать. Быстро и отчаянно хватая ртом воздух, она отшатнулась к соседней стене, с грохотом впечатавшись в шкафчики со сменной обувью. Атсури больше не смотрел на нее, но с места не сдвинулся: он ждал. Уми должна была идти с ними, нравится ей это или нет. На негнущихся ногах она покинула здание школы, чувствуя себя заключенным, которого ведут под конвоем на эшафот. Усиливал это ощущение и он, шагавший позади. Уми буравила персиковую макушку Атсури взглядом. Он был подозрительно веселым. Это ее раздражало. Прийдя к обусловленному переулку, где уже стояли братья Матсубара, непринужденно куря сигареты, все трое спрятались в закутке, там, где стены укромно скрывали их от посторонних глаз. Мужчины явно скучали: не было понятно, как долго они так простояли, дожидаясь рыбку, которая клюнула на «живца». — Что именно они будут делать? — тихо спросила Уми, не сводя с братьев глаз. Атсури в этот момент был занят поиском чего-то в своем школьном рюкзаке, потому не сразу отреагировал на ее голос. — Просто…драться? — Ну, не совсем, — выудив из рюкзака камеру, парень с довольным видом всучил более не нужный ранец в руки Рё, и продемонстрировал аппарат своей девушке. — Здесь все зависит от нашей девочки-следователя, и как она себя покажет в этом поединке. Мы будем снимать фильм! Девушка нахмурилась: — Что? Фильм? Атсури, этого не было в наших планах! Он лишь повел плечом и криво ухмыльнулся, принявшись возиться с камерой, чтобы проверить все настройки. — Знаешь, Уми, я вообще не рассказываю тебе каждый пункт всех своих планов. Я знаю, что ты их попросту не одобришь. Совершенно внезапно он впихнул камеру ей в руки, и Уми инстинктивно схватила ее. Растерянно взглянув на черный кружок объектива, с которого уже была снята крышка, она медленно подняла взгляд на Атсури. — Ты хочешь, чтобы это делала я? Он кивнул. Чувствуя, как сердце забилось быстрее, словно предчувствуя нечто ужасное, девушка прижала камеру к груди и обернулась на стоявших в отдалении братьев Матсубара. — Ты предупреждал их? О Фусаэ? — тихо спросила она, на что Атсури мотнул головой, прислонившись к противоположной стенке. — Зачем? Она хотела было взвиться, переполненная возмущением и нарастающей паникой, как вдруг Рё, до того стоявший позади них без движения, поднял руку, призывая их к тишине. Мгновенно притихнув, оба подростка устремили свои взгляды к мужчинам в переулке. Те тоже оживились: один из них с презрительным смешком выплюнул сигарету на асфальт, придавив ее носком кроссовки, второй же вскинул брови, посмеиваясь. — И это следователь, которого они прислали? Крюк мне в задницу, неужели «голуби» настолько обмелели, что остались только сопли? — Еще и девочка, — отметил тот, кто раздавил свою сигарету. Взъерошив свои русые волосы, мужчина склонил голову набок, обнажив желтоватые зубы в кривой ухмылке. — Унижение в квадрате какое-то. — Редко с тобой соглашаюсь, Джиро, но сегодня ты чертовски прав. Уми застыла, прекрасно зная, о ком они говорят. Задержав дыхание, девушка в ступоре опустила руки, все еще сжимая камеру в своих вспотевших ладонях. Атсури, наблюдавший за происходящим с едва заметным азартом, перевел на нее свой взгляд и слабо покачал головой. Бесшумно приблизившись к Уми, он взял ее ладони в свои и поднял камеру, направив их на братьев Матсубара. Не говоря друг другу ни слова, полукровка и его девушка обменялись взглядами, а после парень нажал на кнопку. Съемка началась. — Слушай, Джиро, это ж та самая вроде, которая все пыталась прибиться к ребятам Хисаши. Из «Жизни», — вдруг заметил один из братьев, медленно выпрямляясь. — Кто бы мог подумать, что она такой гнилой окажется, да? Впрочем, чего ожидать от «голубей». Помнишь историю с Хисаши? — Естессна! — отозвался Джиро, а после, словно о чем-то вспомнив, тут же погрустнел, шмыгнув носом. — Бедняга Накамура, та тварина из ККГ, как узнала, что он гуль, мигом свой куинке вонючий на него подняла! Слышь, Орочи, может они родственницы? Ну, эта красненькая и та? — Да нет. Дело не в родстве, а в том, что в ККГ все, как на подбор: малодушные и лицемерные, — устремив взгляд на Фусаэ, которая все это время стояла неподалеку, одетая в белое пальто с чемоданчиком в руках, Орочи по не-доброму улыбнулся. Джиро, подхватив настрой брата, расхохотался. — Представляю их лица, когда мы расскажем, что девка из ККГ примкнула к «Борёкудану» и планировала грохнуть Саёми с Рё! Внезапно его смех прервался так же скоро, как и начался. Улыбка слезла с загорелого лица. Джиро медленно опустил взгляд вниз, и ту же секунду половина его тела с тихим хлюпаньем отслоилась в сторону, трепыхаясь, как листок на ветру. Орочи застыл. Его взгляд столкнулся со следователем. — Джи— Резкий свист заглушил его слова. Фусаэ, сжав рукоять Рема, сделала еще один быстрый удар. Куинке подрагивало, разделяя гнев владелицы и воспевая новую жатву. Удар, до того разорвавший тело гуля лишь до талии, рухнул ниже. — Нет!! — заорал Орочи, в панике пятясь назад. Мужчина споткнулся, падая на грязный асфальт. — Ты убила его! Блять, Джиро!! ДЖИРО!!!! Следователь, возвышавшаяся перед ним, казалась безразличным к мукам смертного божеством. На бледном пальто появилась кровавая паутинка, часть которой замерла и на ее лице. С чвокающим звуком вытащив лезвие из застывшего тела, она встряхнула косу в своей ладони. Гуль перед ней, пошатнувшись, неуверенно встал на ноги, все еще не сводя глаз с замершего на земле брата. — Ебанная шваль, — услышала Фусаэ. Не изменившись в лице, следователь сделала шаг назад, готовясь к атаке. — Ты поплатишься…блять, ты тысячу раз пожалеешь о том, что вообще его коснулась! Из-за спины Орочи взметнулись плотные хвосты, лихорадочно извиваясь и подрагивая. Беспорядочное движение не помешало Матсумото определить, что гуль перед ней обладает бикаку-кагуне. Вздохнув, она обхватила Рема обеими руками. С диким ревом мужчина бросается в ее сторону, и она тут же отсекает ему руку. Та отрастает обратно, быстро, и Орочи хохочет. — Что, сучка, не ожидала, а? Я куда крепче него. Сейчас ты пожалеешь. Ты, блять, пожалеешь, что вообще подняла на него свой блядский куинке. Хмыкая, Фусаэ уклоняется от удара одного из хвостов. Второй летит ей в лицо, но сталкивается с лезвием косы. Следователь отсекает ровно половину, и гуль рычит от боли. Разворачивая Рема лезвием к себе, Матсумото молниеносно протыкает его туловище рукоятью. Орочи замирает. — Какого…— вырывается из его уст тихим выдохом. Как в замедленной съемке, он наблюдает, как следователь, в чьих черных глазах ни на секунду не появилась какая-либо эмоция, внезапно исчезает из его поля зрения. Куинке остается воткнутым в его живот: течет кровь, и гуль инстинктивно подбирает ее ладонями, внезапно не понимая, почему его тело не восстанавливается. Кто-то толкает его. Орочи падает тряпичной куклой, приземляясь лицом на острие косы. Лезвие входит ему в голову так, словно в ней нет черепа. Фусаэ стоит сзади. Набросившись на гуля со спины, она, вооруженная двумя кинжалами, вонзает оба ему в копчик. Орочи, до того ни на что не реагирующий, снова кричит. Кричит бессвязно, растягивая один и тот же звук, и этот крик становится все громче, все жутче, все болезненнее. Он тянется несколько долгих минут, а после резко обрывается. Кажется, будто кто-то с силой ударил кулаком по барахлившему телевизору. Орочи оседает на лезвии Рема-42, а Фусаэ, медленно вставшая на ноги, сжимает в руках окровавленное какухо, за которым тянутся уже не шевелящиеся хвосты. Когда рука Атсури опустилась на камеру, остановив съемку, Уми почти подпрыгнула, вздрогнув каждой клеточкой своего тела. — Достаточно, — услышала она его голос. Полукровка улыбался. — Идем домой, Уми. О, и кстати. Я выиграл наш спор.