Суббота тихих сожалений.

Тугие веревки безжалостно впивались в запястья, растирая нежную кожу не хуже «голубиных» куинке. Прическа, над которой она так старалась, уже почти полностью рассыпалась, и теперь кислотно-зеленые пряди свисали ей на лицо. Тяжело дыша, Химеко пыталась разорвать путы на своих руках, безрезультатно ударяясь спиной о толстые деревянные сваи подвала. В животе уже неприятно урчало из-за подступающего голода, и это пугало ее куда больше, чем пребывание в темном подвале храма То-джи. Не бывает пытки страшнее, чем голод, который медленно убивает тебя изнутри. Где-то неподалеку задрожали старые цепи. Тяжелые деревянные двери, поддавшись давлению снаружи, медленно распахнулись с пронзительным скрипом, заставив Химеко поморщиться. Уже зная, кто пришел, она раздраженно фыркнула: — Ого, вы уже пришли? Я-то думала, что раньше, чем через месяц, вы не объявитесь. Возможно, к тому времени я бы как раз была в идеальном состоянии для допроса с пристрастиями, а сейчас… Договорить ей не дал Танака. Вцепившись ей в волосы, он со всей силы ударил ее головой о сваю, к которой была привязана Химеко. — Момотаро, — тут же последовал холодный голос, который девушка могла узнать где угодно. Он коротко кивнул, но волосы из своей ладони не выпустил. — Блять, — между тем выдохнула Химеко, жмурясь от боли. — Ну ты и уёбок, Танака. Что, куинке не нашлось? Пришлось прибегнуть к доисторическим методам? — Заткнись, — прорычал в ответ Момотаро. — Если бы не Осаму-сама, я бы просто разорвал тебя на части. Прямо сейчас. Ты должна быть благодарна. — Благодарна?! — моментально вскипела девушка. — Ах, благодарна?! Огромное спасибо, любимая мамулечка, за то, что всю мою блядскую жизнь ты пеклась об разваливающейся группировке больше, чем об родной дочери! Я так счастлива, просто кипятком ссусь от благодарности!! — Химеко, заткнись! — ее снова ударили о сваю, оставив смазанный темно-красный след на дереве, но она лишь расхохоталась, не обращая внимания на боль. Глаза цвета карамели, лениво пройдясь по разъяренному лицу Момотаро, остановились на Кёке, которая все это время стояла позади, не проронив и слова. Химеко криво ухмыльнулась: — И сказать нечего. Да, мамуль? Не услышав ответа, она покачала головой, игнорируя то, как на ее волосах предупреждающе усилилась хватка Танаки. — Знаешь, а я ведь тебя выгородила перед той следачкой. Если бы не закричала тогда, она бы точно тебе врезала, — уже тише заметила девушка, откинувшись назад к жесткому дереву. — А ты что? Закрыла меня здесь, как собаку, просто потому, что я, о боже, решила служить другой группировке. Живой, реальной и все еще активной, а не находящейся где-то на абстрактном уровне. Момотаро скривился и обернулся на Кёку, взглядом спрашивая, что ему делать. Осаму же, не меняясь в лице, медленно подошла ближе, знаком давая понять, что ему лучше отойти. — Что ты знаешь, Химеко? — голос ее был спокойным, как ледяная вода под толстым слоем снега. — Нам нужна любая информация, связанная с дальнейшими планами «Борёкудана». Слыша это, девушка расхохоталась. — Блять, ты как всегда. Кёка ничего ей не ответила, и Химеко, сдавшись, тяжело вздохнула. — Я не работала с главным, и потому не знаю многих вещей. Да и вообще, не располагала такой должностью, при которой была бы в курсе всех планов. Знаю только, что они собирались идти в Фусими-ку. Зачем и почему — без понятия. Переглянувшись с Момотаро, Осаму медленно кивнула. — Это все? — Да, это все. Химеко отвернулась от нее, ясно давая понять, что разговор окончен. Ничего больше не сказав, Кёка развернулась и направилась в сторону выхода. Тогда-то девушка и вскинула голову. — Ты серьезно? Ты просто уходишь? Вот так? Посадив родную дочь на цепь и даже не извинившись? Мам? Мам! Вернись! Когда Момотаро закрыл за ними ворота, Кёка прислонилась к холодной стене, закрыв лицо руками. Юноша, видя это, тяжело вздохнул, приблизился к ней и осторожно сжал ее плечо. — Вы не виноваты, Осаму-сама, — успокаивающе прошептал он. — Она сама выбрала этот путь. — Нет, Момотаро. Это как раз-таки моя вина, — тихо возразила ему Кёка, заставив Танаку в шоке замолчать. — Я не была рядом, когда она нуждалась во мне. Я думала, что она будет рада перенять все традиции этого храма и этого клана, не видя, что ее это совершенно не интересует. Химеко права. Я оказалась ужасной матерью. Между ними повисла тишина. Момотаро медленно убрал свою руку с ее плеча, глядя на женщину с сочувствием. Она тоже ничего не делала, стоя у стены, словно статуя. Когда юноша уже решил, что Кёка больше ничего не скажет, она вдруг заговорила: — Предупреди Дояо грядущей атаке. Выдвигаемся завтра на рассвете. Мы должны помочь ему. — Понял. Осаму-сама, а что…мы будем делать с Химеко? — С Химеко? Освободи ее. Момотаро решил, что ослышался. — Что? Но… — Это приказ. Освободи ее и отправь в Йокогаму. Помедлив с ответом, Танака наконец спросил: — Мне…стоит говорить, что это Вы попросили меня так поступить? — Нет. Обернувшись на тяжелые ворота, Кёка медленно поднесла к ним руку, проведя пальцами по старому дереву. На мгновение Момотаро показалось, что на ее лице играет грустная улыбка. — Она все равно не поверит.

***

Утро субботы она встретила у кровати в своей квартире, на которой лежала изувеченная Фусаэ. Уми сидела рядом, сосредоточенно что-то записывая в книгу, когда-то принадлежавшую следователю. То и дело поднимая глаза на спящую подругу, девушка тяжело вздыхала и затем возвращалась к записям. Когда обусловленный час прошел, и Матсумото ей не позвонила, Уми начала звонить сама. То плохое предчувствие, не отпускавшее ее весь предыдущий день, усилилось в сотню раз, и каждый звонок, оставшийся без ответа, усиливал ее панику. Когда же трубку наконец взяли, она почти расплакалась от облегчения — однако оно ушло так же быстро, как и появилось. Ей ответил Уэно — один из подчиненных Атсури, который был машинистом того злополучного поезда. Доура не отдал приказа, касавшегося дальнейшей судьбы следователя, и Уэно, увидев ее тело, искренне ее пожалел. В одиночку он доставил Фусаэ в больницу, где, по наводке Уми, настоял на том, чтобы ухаживать за пострадавшей дома. С трудом добившись этого разрешения, он привез Матсумото в Симогё-ку. — Врачи сказали, что она жива, но получила это, как его…потрясение? — Сотрясение, — отозвалась Уми, вытирая запекшуюся кровь со лба следователя. Уэно кивнул и продолжил: — В общем, вроде пострадала серьезно, а вроде выкарабкается. Так что, ну…ты сильно не переживай, Сугисава. Девушка кивнула, бережно откинув челку с лица подруги, случайно заметив лиловые следы от пальцев и чего-то длинного на ее шее. Уэно тоже обратил на это внимание. — Ее душили, — гуль, хорошо знакомый с наружными повреждениями и травмами, сказал это почти моментально. — Блять, босс просто зверь. Уми не ответила. Ее большие изумрудные глаза, не отрываясь, смотрели на следы от рук Атсури, а внутри все медленно падало куда-то в ноги. Уэно, подняв на нее взгляд, с сочувствием вздохнул. — Большое тебе спасибо, — не дав ему ничего сказать, Сугисава, сглотнув подступившие к горлу слезы, слабо улыбнулась. — Не знаю, что бы я без тебя делала. — Ладно уж, чего там. Рад был помочь, — слабо хлопнув Уми по плечу, выражая тем поддержку, Уэно развернулся в сторону выхода. — Будь осторожней, Сугисава. Лучше никуда пока не высовывайся. Сейчас происходит что-то жуткое. В смысле, в «Борёкудан». Как бы тебя не задело. Сейчас, вспоминая его слова, Уми понимала, что он был прав. Атсури не выходил на связь, не ответив на уже четвертый ее звонок. Сугисава попыталась позвонить ему еще раз, но у нее как назло закончились деньги на счете, и дозвониться до него не удалось. С досадой убрав телефон, она снова взглянула на спящего следователя. Фусаэ пришла в себя только раз за все то время, которое пролежала в квартире Уми — она открыла глаза, встретившись взглядом с подругой, но никак не отреагировала на ее присутствие. Более того, Матсумото сразу же закрыла их обратно и провалилась в сон. Все еще записывая что-то в чужой блокнот, Уми заметила, как своей исповедью заняла уже почти четыре листа. Сделав паузу, она тихо вздохнула, а после вдруг встала. В чем толк от простого сидения здесь и записи извинений, которые она так боится сказать вслух? Уми нужно встретиться с ним. Посмотреть ему в глаза и честно спросить: почему? Почему Атсури так жестоко с ней поступил? — Я скоро вернусь, — прошептала она спящему следователю, аккуратно сжав ее ладонь в своей. Уми слабо улыбнулась, пусть сердце ее и закололо от мысли, что Фусаэ ее не слышит. — Обещаю тебе, Фусаэ-чан. Сказав это, она наспех оделась, выбрав лежавшие на самом видном месте джинсы и легкую кофту, и, схватив блокнот вместе с сумкой, выбежала из квартиры, замкнув за собой дверь. Что-то подсказывало ей, что Атсури сейчас в Камигё-ку. Если Уми повезет встретить там и Шуичи, то она, не стесняясь никого, расскажет ему все, что происходило в эти две недели. С этим пора заканчивать. Как «Борёкудан» может называть свою цель «миром между двумя видами», если ее собственный парень, правая рука главаря, калечит людей и убивает гулей? С таким настроем, Уми села в электричку до первого района, раскрыв на коленях блокнот и продолжив свои записи, чтобы скоротать путь. «С ними я нахожусь уже почти год. Как быстро летит время, правда? Мне очень жаль, что «Борёкудан» теперь ассоциируется с разрушениями и конфликтами. А еще жаль, что ты не познакомилась с Абэ-саном. Поверь, если бы ты его встретила, ты бы поняла, как сильно изначальные идеи нашей группы отличаются от тех, которыми живет Атсури…» Прибыв в Камигё-ку, первое, что заметила Уми — странная тишина. Пустота на улицах. Закрытые магазинчики. И гули. Много гулей. — Эй, у нас здесь комендантский час, — к ней подошел какой-то высокий парень. Из «Борёкудан» — об этом говорил черный респиратор с красной вышивкой. — Всем людям запрещено выходить на улицу. — Комендантский час? С каких пор? Абэ-сан никогда их не вводил, — возразила девушка, вырвав свою руку из рук гуля, который уже успел схватить ее за предплечье. — Слушай, не дерзи, а? У нас приказ от главного. Или домой, пока не растерзал. И не зли меня, — ей пригрозили пальцем, что заставило Сугисаву не без раздражения вскинуть брови. — Не то растерзаю прям здесь. — Я к Атсури! — воскликнула девушка, встав на носочки, чтобы он более не смог над ней возвышаться. — Уми Сугисава. Знакомо? Пусти меня, иначе я расскажу ему, что ты ко мне приставал. Гуль мгновенно изменился в лице. — Б-блять, то есть…почему Вы сразу не сказали? К Доуре-сану так к Доуре-сану…— пробормотал он, потупив взгляд и отступив в сторону. Фыркнув, Уми толкнула его плечом и поспешила в бывший квартал удовольствий. Чем ближе она подходила к нему, тем сильнее становилось ее плохое предчувствие. Во рту пересохло, а в животе беспокойно ютились не бабочки, а черви, разъедающие ее органы и вызывая тошноту. Чьи-то холодные руки сжимались вокруг ее сердца, из-за чего оно встревоженно трепетало, подгоняя Уми почти бежать. Ворвавшись в здание, она, не обратив никакого внимания на гулей внутри, бросилась к лестнице. Преодолев ее, как в тумане, Уми нашла нужную ей дверь, ведущую к Шуичи, и с громким стуком толкнула ее от себя. — Абэ-сан! — громко позвала она с порога. — Абэ-сан, господи, пожалуйста, вы… Отчаянная просьба застыла у нее на губах в тот момент, когда ее глаза встретились с его. С глазами полугуля. Ее парня. Шуичи лежал на его коленях. Пол вокруг был испачкан уже засыхающей кровью, в ней были и руки Атсури, и его лицо. В лице Абэ была жуткая, огромная дыра, по краям которой виднелись следы зубов. Он был мертв. Не сводя глаз с Уми, Доура медленно вытер рот рукавом кофты. Она застыла на пороге, забыв, как дышать. — Уми…— тихо позвал ее Атсури. Он медленно встал, и девушка тут же сделала шаг назад. — Уми, послушай… — Ты убил его, — пробормотала она, опустив глаза на труп с изъеденным лицом. — Ты…ты убил его и…и ешь…ты ешь Абэ-сана… — Уми, я могу все объяснить, — он поднял руки вверх, как бы сдаваясь без боя. Сугисава увидела кровавые подтеки на его ладонях и с трудом подавила рвотный позыв. — Нет, нет, даже не думай! — вцепившись в ремешок своей сумки, она сделала еще два шага назад. Ее широко распахнутые изумрудные глаза, сверкавшие от слез, встретились с глазами Атсури, одним человеческим и одним гульским. — Ты…да ты просто…ты монстр! Зачем, зачем ты это сделал?! Что он тебе сделал?! — Уми, да послушай ты! — Доура сорвался с места, намереваясь догнать ее, но Сугисава, сдавленно вскрикнув, бросилась прочь. В ужасе сбегая вниз по лестнице, она врезалась в Рё. Столкнувшись с ним взглядами, Уми на мгновение замерла, побелев от ужаса, а затем ринулась вперед. В голове колотилась одна мысль: бежать, бежать, бежать. Атсури убил Абэ-сана, и теперь готов избавиться от меня. В панике выбежав на улицу, Уми, бешено озираясь по сторонам, кинулась в ближайший переулок. Влетев в чей-то велосипед, она громко всхлипнула и, торопливо встав на ноги, бросилась бежать дальше. Не разбирая дороги, девушка юркнула в узенький проулок, надеясь сбить преследовавшего ее с цели. Дрожащими руками открыв записную книжку, она не без усилия вывела иероглифами: «Атсури убил Абэ-сана и теперь готов избавиться от меня». Захлопнув книгу, она дернулась в сторону — и врезалась в него. Уми попыталась развернуться, но в ее руки вцепились с нечеловеческой силой, заставив ее закричать и начать безуспешные попытки отбиться. — Что это? — спросил он, вырвав книгу из ее рук. — Отдай! Нет, отдай! Верни, это не твое! — заорала девушка, в панике пытаясь дотянуться до коричневого переплета и вырвать книгу из его рук. Он был выше, сильнее. Одной ладонью он моментально сломал ей руку. Уми заорала, попятившись. Схватив сломанную конечность здоровой ладонью, она уставилась на него бешеными глазами. — Нет…нет, пожалуйста, не подходи… — Ты вела здесь записи, — холодно перебил он, бегло пролистав страницы. Даже читать их содержимое не потребовалось: он прекрасно видел, как Уми быстро чиркает что-то трясущимися руками. — Ты хотела сдать нас ей. Ты предала «Борёкудан». — Не предала! Не предала! — закричала девушка в протест, все еще пятившись. Подальше, как можно дальше от него. Бежать, бежать, спасаться. Как можно скорее. — Это ты! Ты предал! Вы все предали!! Вы предали Абэ-сана! Ее крик утонул в удушающей хватке на ее собственной шее. Уми барахталась, пытаясь закричать еще, позвать на помощь, обратиться хотя бы к кому-нибудь. Но мир вокруг темнел, становился тише, а вместе с ним слабел и ее собственный голос. Силы уходили. Казалось, будто она медленно опускается на дно океана — но ей не было холодно. Ей было тепло. Воздуха не осталось. Что-то вырвалось наружу — болезненный хрип, последний и оттого еще более жалкий. Уми уже ничего не видела перед собой. Не видела, но по ее щекам все еще лились слезы. Фусаэ, прости, что врезалась в тебя тогда в Минами-ку. Прости, что втянула в эту передрягу. Прости, что врала и что притворялась. Наверное, я неисправимая лгунья. Надеюсь, ты действительно хорошо провела со мной время, пусть оно и не было долгим. Надеюсь, тебе нравилась моя компания. Надеюсь, ты считала меня своей подругой. Я не смогу сдержать свое обещание, Фусаэ-чан. То был последний раз, когда мы с тобой говорили — и я снова тебе соврала. Прости меня.