Глава 11. Запрещено любить

      – Что теперь? – спросила Маринетт, когда отошла от первого шока и вновь обрела способность говорить.       Но отошли не все. Джулека плакала, уткнувшись в плечо брата. Феликс совершенно не по-мужски кусал губы. В бою его потрепало: кровоточащие раны зияли и на плечах, и на груди, лицо тоже покрылось порезами, волосы слиплись от крови. Но собственное самочувствие сейчас его вряд ли беспокоило. Он держал мёртвую Хлою за руку, гладил её неподвижные пальцы, будто ждал, что она сожмёт его ладонь в ответ.       – Нужно идти дальше. Здесь опасно, – сухо ответил Лука.       – Ты что, совсем бесчувственный, когда дело доходит до кого-то кроме… – не выдержал Адриан.       – Прекратите! – встряла Маринетт, прекрасно понимая, что сейчас прозвучит её имя. – У нас огромное горе.       – И огромная проблема! – стоял на своём Лука. – Представляете, какой шум мы подняли? Дикари где-то рядом. Придут, найдут гору трупов и…       – Пойдут по нашему следу, – растерянно пробормотала Маринетт.       – Вот именно! – воскликнул Лука.       До примирения ещё было далеко, но Хлоя сделала кое-что очень важное – позволила им хотя бы на время забыть об обидах и снова разговаривать. Ценой собственной жизни. Маринетт с такой ценой была не согласна, но время назад перематывать не умела.       – Нужно уходить, – подтвердил твёрдость своих намерений Лука.       – Мы её похороним, – возразил ему Феликс.       – Послушай, пожалуйста, – Лука потрепал Феликса по плечу, явно намереваясь сказать что-то не слишком приятное. – Да, знаю, больно. Но она мертва. А мы живы. И если ты хочешь, чтобы всё так и осталось, надо поторопиться.       Говорил Лука спокойно и вкрадчиво. Маринетт разумом, конечно же, с ним соглашалась, сердцем – нет. Не укладывалось в голове, что можно вот так просто взять и уйти, бросив тело девушки, что совсем недавно шагала с ними в одном строю, делила кров и пищу, вела беседы и заботилась о душевном равновесии, на растерзание диким животным.       Аргумент у Луки в арсенале значился один, зато весомый. Промедление было чревато новой стычкой. Противник пришёл бы со свежими силами и, что вполне вероятно, численным перевесом. Что могли противопоставить они, разбитые горем и разобщённые спором? Нашёлся и контраргумент. Тоже один – человечность, приправленная безрассудным упорством Феликса.       – Ты глухой или тупой? Я сказал, мы её похороним! – процедил тот, отчеканивая каждое слово. – Ты можешь проваливать, раз такой пугливый. Я останусь.       – Нарываешься на повторение? – тихо спросил Лука.       – Молния не бьёт дважды в одно и то же место!       – Молния – нет, но безумцам плевать на законы природы! Хочешь ещё кого-нибудь угробить?       – Тебя разве что! За то, что растерял всякую чуткость!       Помощь пришла откуда не ждали. Джулека, прежде державшая своё мнение при себе, встряла в спор и, уму непостижимо, приняла сторону Феликса.       – Мы не можем её бросить, – она аккуратно погладила брата по спине. – Это будет предательством. Мерзким, низким поступком, на какой способны лишь люди с зачерствевшим сердцем. Ты же не такой?       Лука выглядел немногим лучше Феликса, разве что руки не дрожали. Или он только храбрился, а на деле чувствовал вину, что не уберёг человека из группы, которая признала его лидерство, – подопечную по сути.       – Похороним, – устало пробормотал Лука. – Но отойдём чуть подальше отсюда. И раны, хотя бы крупные, перевяжем. Устроит?       – Да, – Феликс коротко кивнул, соглашаясь на компромисс.       Дорога выдалась не просто тяжёлой – невыносимой. Феликс, поначалу отказавшийся от помощи, прогибался под грузом обмякшего тела, переставлял ноги медленно и периодически постанывал от боли, но долго не протянул. Сдался и позволил Адриану взвалить Хлою на своё плечо он уже метров через двести. Остальные тащили вещи. Маринетт упрямо закрывала глаза на сигналы организма, который выдохся в битве и никак не мог восстановиться. Нужно было идти. Уйти подальше, чтобы сберечь себя и проводить в последний путь Хлою.       – Здесь, – махнул рукой Лука, когда они преодолели очередной поворот. – Часа два на всё про всё. Три максимум.       Но уже довольно скоро стало ясно, что не хватит ни трёх, ни четырёх часов. Лопата на всю команду нашлась одна – маленькая, туристическая, с неудобной для долгой работы короткой рукояткой. Копали по очереди. Джулека и Маринетт, не в силах смотреть, как утомлённые парни смахивали со лбов пот, кровь и пыль, тоже подключились к общему делу, почти не приближая к итогу, но хотя бы давая передышку.       Могила вышла неглубокой, кривоватой и далась ценой стёртых до кровавых мозолей пальцев – мелочи по сравнению с чувством облегчения и иррационального спокойствия, которое накрыло, стоило увидеть последнее пристанище Хлои в её земной жизни.       По-хорошему стоило поторопиться, но Феликс никак не мог прекратить разглядывать безжизненное лицо. Лука, Адриан и Джулека, отдав дань памяти, отошли в сторону и, чтобы не упускать драгоценное время, принялись в который раз за их путешествие перебирать вещи, а Маринетт решила, что Феликсу нужна элементарная поддержка, потому и осталась рядом с ним.       – Ты её любил?       Она тихонько опустилась на траву и коснулась плеча Феликса. Отчего-то сейчас в голову пришёл только этот прямолинейный и даже бестактный вопрос. Вдруг всё встало на свои места. Их нескончаемые язвительные подколки больше не виделись попыткой вывести другого из себя, а скорее красноречиво говорили об особенных отношениях. Но Феликс поспешил развеять сомнения и разрушить стройную на вид теорию.       – У меня не было друга ближе, чем Хлоя, – проговорил он, не отрывая взгляда от светлых прядей, обагрившихся кровью. – Да, любил, но вовсе не так, как ты сейчас себе надумаешь. Сложно объяснить…       Маринетт, напротив, была уверена, что всё до боли просто. Именно сейчас ей открылась истина, что прежде пряталась под пеленой заведомо неверных утверждений. Именно сейчас мир перестал делиться на чёрное и белое и заиграл всем спектром полутонов. Именно сейчас в голове как неоспоримый постулат зазвучала мысль: любовь – самое многогранное из всех чувств. А ещё стало неимоверно больно от осознания, что для её элементарного прозрения Хлое пришлось проститься с жизнью. Маринетт так упрямо верила, что не сможет ни при каких обстоятельствах удержать в сердце и трепет по отношению к Адриану и теплоту к Луке, что даже не могла допустить расклада, при котором оба чувства прекрасно уживались бы вместе. А всего-то стоило открыть иную сторону любви и принять её.       – Чего задумалась?       Голос Феликса вывел из размышлений и напомнил о потере.       – Да так… – отмахнулась Маринетт. – Выходит, я во многом ошибалась…       – Про меня и Хлою? – Феликс выдавил из себя усталую, полную боли улыбку.       Маринетт думала о другом – о том, что испытывала к Адриану и Луке совершенно разные чувства, но по сути обоих любила. Да, строить романтические отношения и планы на совместную жизнь хотелось с Адрианом, но это вовсе не значило, что Луку нужно было изгнать из сердца. И, чёрт возьми, права была Хлоя: не дружба это вовсе. Любовь, просто другая. А Маринетт, по глупости своей, от себя настоящей пыталась убежать, попутно сделав больно достойному человеку.       – Это другая любовь, – продолжал изливать душу Феликс. – Я никогда не мечтал просыпаться с ней в одной постели, но всегда радовался, когда слышал её смех. Я бы солгал, если б сказал, что мы были просто друзьями. Нет, не просто. Я лишился весомой части души и не знаю, как теперь жить дальше.       – Она была хорошим человеком, – немного невпопад сказала Маринетт. – Жаль, что мало кто это понимал.       – Да, – кивнул Феликс. – И, дабы уж точно уберечь её душу от некрасивых сплетен, скажу. Люблю я другую девушку. Ради которой, собственно, я и поехал с вами. Вы не знакомы. Она из Кюми. И это всё, что тебе или остальным нужно знать.       Откровение Феликса выбило твёрдую почву из-под ног. Заговорила Маринетт не сразу, но и сдержать вопроса не смогла.       – Почему же сразу не сознался?       Это было даже не любопытство, а попытка отвлечься от простиравшейся перед глазами удручающей картины.       – Потому что нам запрещено любить друг друга. Иногда жизнь учиняет нам такие преграды, что впору сдаться и прекратить борьбу. Но, мне кажется, что любовь сильнее и выше всего этого.       – Не слишком понятно, – Маринетт растерянно покачала головой.       – А ты ждала от меня прямых ответов? – Феликс сдавил виски, оставляя на коже пыльный след. – Я вообще не планировал ни с кем откровенничать. Чем меньше людей о моей связи с этой девушкой знает, тем лучше.       – Что изменилось сейчас?       – Всё, – Феликс бросил первую горсть земли в могилу. – Я больше не потрачу ни дня жизни, пытаясь соответствовать навязанным порядкам.       Он принялся забрасывать тело Хлои землёй. С его губ больше не сорвалось ни слова, лишь прорывались сдавленные рыдания. У Маринетт от этих звуков душа выворачивалась наизнанку.       Но ничто не стоит на месте. Вскоре о горькой потере напоминал лишь клочок взрытой земли да скромный букет, наспех собранный из диких цветов, росших по кромке поля.       – Остался последний рывок, – попыталась приободрить всех Маринетт, хотя и сама отчаянно нуждалась в поддержке.       Планы пришлось изменить. До ближайшего поселения – деревушки Эдан – оставался примерно день пути. Оттуда до окраины Кюми рукой подать. Преграда на пути предстояла только одна – река, гораздо более полноводная, чем та, что огибала окрестности Ле Блан. На карте значился мост, но о его нынешнем состоянии оставалось только гадать, о нравах местных жителей – тоже. Хотелось рассчитывать как минимум на безопасный ночлег вблизи островка цивилизации. Но время зализывать раны, как душевные, так и физические ещё не наступило. Снова звала дорога.       – Не вижу смысла насиловать себя и идти сквозь ночь, – заговорил Адриан. – Местность открытая. На вид безопасно.       – Что предлагаешь? – поинтересовался Феликс.       – Предлагаю идти, пока не стемнеет. А там устраиваться на ночлег.       – Согласен.       Лука в разговор не встревал и мнения своего не высказывал. Его согласие с планами стало очевидным лишь когда он дал команду остановиться и сбросил рюкзак.       Местность выглядела спокойно. Бескрайняя гладь поля утопала в золоте закатных лучей, клочки пышных белых облаков перемежались с глубокой синевой неба. Но любоваться красотами природы не было никаких сил. Маринетт присела на траву рядом с вещами и только сейчас осознала, что последние метры шла уже по инерции.       День выдался настолько кошмарным, что сейчас хотелось просто вытянуть ноги и уснуть, но слабость снова стала непозволительной роскошью. Остальные суетились, чтобы организовать стоянку. Стоило помочь. Маринетт кое-как поднялась, оглядела себя и к собственному удивлению нашла на теле несколько порезов, полученных в драке. Больше всего пострадала левая рука. Правой стороной она пряталась за Луку.       – Что там у тебя? – спросила Джулека.       – Зацепило, видимо. А я только сейчас увидела.       – Держи, – Джулека протянула ей чистый бинт и фляжку с водой. – Помочь?       – Справлюсь.       Умом Маринетт понимала, что если и справится сама, как заявила Джулеке, то из ряду вон плохо, но от помощи она отказалась совершенно осознанно, намереваясь обратиться к другому человеку. Смерть Хлои оставила не только шрам на сердце, но и бьющую откровением мысль – нельзя ждать, что всё само как-нибудь исправится, ведь можно и не успеть. Можно опоздать и оставить при себе важные слова.       Как много всего ей хотелось сейчас сказать Хлое. Как важно сейчас было возродить почти разрушенное.       Робкой, чуть покачивающейся от нервозности и усталости походкой Маринетт приблизилась к Луке. Он сосредоточенно протирал край тента от грязи, но увидев девушку, повернулся к ней.       – Поможешь?       Она протянула Луке бинт с фляжкой и показала руку с порезом, уповая скорее на его неравнодушие, чем на абсолютную готовность к разговору. В его глазах на пару секунд мелькнул страх. Он потянулся к ране, но внезапно резко отпрянул – одёрнул руку точно даже воздух возле Маринетт бил его током.       – Мне не стоит… тебя касаться…       Ей показалось, что слова были сказаны через боль, необъятную, режущую ржавым лезвием по живому.       – Пусть Адриан поможет.       Лука вернулся к прежнему занятию, а Маринетт сильно пожалела, что не могла разглядеть его глаз. О чём он думал? О чём сожалел? Чего боялся?       Свою позицию Лука обозначил довольно чётко. Маринетт осталось только развернуться и уйти. Адриан перехватил её, заметно растерянную и подавленную, почти сразу. Она и десятка метров пройти не успела, не то что окончательно расклеиться от пресечённой попытки поговорить с Лукой.       – Случилось что? – он покосился на зажатый в ладони бинт. – Тоже задело?       – Да… Немного…       Маринетт, чуть смутившись, повернулась боком, чтобы показать пострадавшую руку.       – Немного? – Адриан округлил глаза. – Это немного? Да тут тебя прилично исполосовало! Что ж ты раньше не сказала?       Маринетт была уверена, что волновался Адриан совершенно напрасно. Рука побаливала, но рана не кровоточила. Мелочь на фоне всех остальных неприятностей.       – Не до того было, – объяснилась Маринетт.       Напрямую просить Адриана помочь не пришлось. Он сам перехватил бинт и фляжку, отвёл Маринетт в сторону, где можно было присесть, и принялся внимательно осматривать руку.       – Думаю, кофту придётся выбросить, – вынес вердикт Адриан. – Есть ведь во что переодеться?       – Да, – закивала Маринетт. – В рюкзаке. Сейчас принесу.       – Сиди тут. Я сам.       Маринетт от такой перспективы резво подскочила на ноги. Не хватало, чтобы нашёлся её дневник, который по закону подлости обязательно первым бы попался в руки. Оставив за спиной обескураженного от такой прыти Адриана, отчаянно краснеющая Маринетт отправилась на поиски сменной одежды. Отыскала чистые вещи она быстро, а вот оправдание для себя не придумала.       – Не хотела тебя утруждать, – ляпнула Маринетт в ответ на недоумевающий взгляд.       – Загадочная ты порой…       Она даже сочла бы эту фразу, произнесённую с некой задумчивостью, комплиментом и даже порадовалась бы, если бы безжалостная память не отбросила на несколько часов назад и не подкинула картинку со свежей могилой на окраине поля.       – Почему всё так?       Разговор с подачи Маринетт резко вильнул в сторону от прежней темы. Сменилось и настроение. Тягучая меланхолия никуда не исчезла. И неизвестно, сколько ещё времени должно было пройти, чтобы она покрылась светлой грустью, а не раздирающей болью. Адриан, если и хотел приободрить Маринетт, улыбку себе не позволил. Он предпочёл закончить начатое и заодно хоть немного отвлечься.       – Давай хоть раздеться помогу.       Маринетт послушно позволила ему задрать изорванную и испачканную кофту. Проблемы возникли лишь с левым рукавом. Кровь запеклась, и кое-где ткань налипла на кожу. Отдирать пришлось с усилиями. Маринетт поначалу держалась, а потом, устав молчаливо кривить лицо, позволила себе не прятать от Адриана ощущения. Больно, так больно. Она шипела и вздрагивала, а он смачивал кожу водой, бережно промывал каждую ссадинку или рану и дул на обнажённую руку. От боли его прохладное дыхание почти не спасало, но Маринетт чувствовала самое важное – заботу. И находила в себе силы смотреть вперёд, в завтрашний день. И верила, что он обязательно будет лучше.       – Всё пройдёт, – проговорил Адриан, обводя кончиком пальца вокруг самой крупной из ран.       Маринетт слабо улыбнулась. Она была согласна. Кожа затянется. Уже через месяц никто и не вспомнит о ручейках крови. Останутся лишь едва заметные бледные шрамы как вечное напоминание об одной загубленной душе.       Не выходило отвлечься. Никак не выходило.       – Почему так случилось? – озадачилась Маринетт. – Мы же не должны были пересечься с дикарями. Мы же уже прошли лес! Почему Хлоя не смогла себя защитить? Выходит, погибла от своего же оружия?       Вслед за настроением Маринетт переменились и эмоции на лице Адриана. Взгляд стал жёстким, колючим, злым. На кого он злился, Маринетт не понимала. На дикарей, что лишили его друга, на вселенную, что качнула равновесие в сторону противника, на себя, что не смог прийти на выручку… Адриан ещё раз прошёлся пальцами вдоль ран, спустился к запястью и сжал руку чуть сильнее.       – Все виноваты. И одновременно не виноват никто, – заговорил он. – Можно до бесконечности искать причины и копаться в памяти, чтобы отыскать зацепки. Но стоит ли? Мы ошиблись. Я – когда поддержал её желание отправиться в путь. Лука – когда оставил при ней пистолет. Феликс – когда позволил её схватить. Но мы все считали, что поступили правильно. Судьба такая, понимаешь?       Маринетт хотела бы понимать. Хотела бы списать всё случившееся на трагическую случайность. Но ведь они и впрямь все были виноваты. Сочли опасный участок пройденным, расслабились, позволили себе болтовню. Не ждали нападения. Решали, кто с кем пойдёт, вместо того, чтобы заботиться о безопасности. Сейчас осталось только верить, что столь высокая цена заставит их всех уберечься от новых ошибок.       До Кюми оставалось совсем немного, но ещё предстояло убедить местную лабораторию в необходимости препаратов и вернуться домой. Силы стремительно иссякали, а периодически возникающие мысли о новых заражениях и возможных смертях в родном Ле-Блан оптимизмом не заряжали.       – Я лишь хотел сказать, что мы вряд ли могли предотвратить трагедию, – Адриан притянул Маринетт ближе к себе, воспользовавшись тем, что свидетелей их неуместных нежностей поблизости не оказалось, – а не нагружать раздумьями ещё сильнее.       – Я знаю, – она не стала сопротивляться объятиям и прижалась ещё теснее, словно искала долгожданный покой на мужской груди. – Но я запутываюсь всё больше. И не понимаю, как себя вести. Горевать, как и подобает? Но это отбросит нас всех назад. Стойко шагать дальше? Но ведь это… неправильно!       Адриан зарылся пальцами в волосы Маринетт и принялся медленно распутывать пряди. Это успокаивало, хоть и не полностью. Его голос убаюкивал, но тоже не до конца.       – Послушай меня, моя ранняя пташка, – Адриан ткнулся носом в макушку и перешёл на шёпот. – Мы должны быть сильными, если хотим прийти к цели, но мы имеем право горевать. Оглянись, каждый по-своему проживает утрату. Понаблюдай. Вот мы с тобой сейчас здесь прячемся от чужих взглядов, утешаем друг друга теплом, говорим. А Джулеке нужна тишина. Уверен, она сейчас молится, чтобы её никто не побеспокоил. Луке важно занять руки. Слышишь, стучит? Костром, наверное, занялся.       Никаких негативных интонаций при упоминании Луки Маринетт не услышала. Это потеря сгладила прежнее противостояние или Адриан сделал усилие над собой, лишь бы не усугублять? Впрочем, этот вопрос срочного ответа не требовал.       – А Феликс? – уточнила Маринетт.       – Ему тяжелее, – вздохнул Адриан. – Они были… близки. Но не в прямом смысле, а скорее как… эм…       Маринетт некоторое смятение Адриана сочла даже милым, но тягостные мысли о собственном запутанном положении вызвали короткий вздох.       – Не продолжай, – она приложила палец к его губам. – Я говорила с Феликсом и знаю об их отношениях.       – Выглядишь, будто тебя это… тревожит?       – Не совсем. Просто жалею, что сама не сумела построить нечто подобное.       – Ты про… Луку? – осторожно поинтересовался Адриан.       – Да, – Маринетт отвела взгляд. – Прости, если делаю тебе неприятно такими разговорами.       – Ерунда, – заверил Адриан. – Если тебе нужно высказаться, то сейчас самое время.       Маринетт не была уверена, что поступает правильно, и что Адриан не лгал, демонстрируя готовность выслушать её речи о бывшем парне, но заговорила.       – Мы расстались добрыми друзьями, но я никогда даже не задумалась, что стоит за этим словом. Просто бежала к нему, когда мне было тоскливо, плохо, больно. Просто радовалась, когда он меня утешал и успокаивал. А теперь всё рухнуло. Не подумай, я не виню тебя. Ты мне… Я тебя… – Маринетт почувствовала, как к щекам прилила кровь. – Я хочу быть рядом с тобой. Но не хочу терять его. И пока Феликс не рассказал мне их с Хлоей историю, я не верила, что смогу совместить. Вот ведь парадокс, сама Хлоя наталкивала меня совершенно на другие мысли… Я не хочу, чтобы ты ревновал, а Лука чувствовал себя покинутым. Он, как и прежде, мне нужен. С тобой всё иначе, но он… Я не могу вычеркнуть его из жизни, – Маринетт отвернулась и добавила совсем тихо. – Прости…       – Эй, ну что ты? – Адриан вынудил её повернуться обратно и обхватил пальцами щёки. – Никто не просит сжигать мосты. Ты можешь любить прошлое. Ты должна дорожить дружбой. А тот случай… ну… с дракой… Мы оба с ним виноваты перед тобой. Я могу его понять. Я сам себе порой не внушаю доверия. Но тебя в обиду не дам.       – И что мне делать?       Наверное, глупо было просить совета, но собственное сердце отчего-то молчало.       – Поговори с ним. Обязательно поговори. Но не в пути, когда каждый из нас на взводе, а уже по возвращению. Как раз и эмоции улягутся.       – Ты не злишься? – удивилась Маринетт.       – Злюсь, конечно, – Адриан прошёлся пальцами по краю лба и виску. – Но не на тебя уж точно. На Луку немного за то, что так упрямо бежит от очевидного. А в основном на себя. Зря я за нож тогда схватился.       – Адриан!       Сдержать чувства от открытого признания ошибок Маринетт не смогла – прильнула губами к мужской щеке и застыла, стараясь раствориться в мгновении.       – Повезло мне с тобой, – проговорила она, наслаждаясь теплом ладоней, скользящих по спине.       – Это мне с тобой повезло. Шёл испытать себя, а встретил любовь. Не каждому дано.       Маринетт прикрыла веки. Боль потихоньку начинала угасать.       – А, знаешь, я кое-что придумала, – внезапно отвлеклась от мыслей о своих чувствах Маринетт. – Может, получится хоть немного подбодрить Феликса.       – Как?       Маринетт пришлось подойти к вещам во второй раз. Она зашуршала рюкзаком и вытащила своих верных спутников – блокнот с карандашами. Пролистала до нужной страницы и показала Адриану портрет Хлои.       – Пойдём, – она потянула его за собой.       Феликса они нашли быстро. Он бесцельно бродил кругами и терзал пальцами ни в чём не повинный листик, но, услышав шаги за спиной, остановился.       – У меня тут нашлось кое-что для тебя, – мягко проговорила Маринетт.       Феликс покосился на уже знакомый ему блокнот.       – А-а, портрет… Помню. Красивый.       – Хочу отдать его тебе.       Маринетт приготовилась вырвать листок, но была остановлена.       – Не рви. Жалко. Помнётся, испачкается… Я просто буду знать, что он есть.       Маринетт призадумалась только на пару секунд, а потом вложила дневник вместе с карандашами в карман Феликса.       – Потом я заберу, – предупредила она. – Ну а пока, пусть тебя согревает.       Сжав ладонь Адриана, Маринетт с чувством абсолютной правоты, ушла, позволив Феликсу медленно приходить в себя в тишине.