Чонин, "Пианино"

      Его пальцы проходятся по клавишам лёгким перебором, — длинные, красивые и изящные, а несколько серебряных колец ловят отсветы солнечных бликов. Нет никаких сомнений в том, что его музыка прекрасна, что она завораживает, гипнтизирует, пленит, заставляет задержать дыхание, пока сердце замирает от каждой ноты. Но тебе музыки не слышно.       Потому что всё твоё внимание — только ему. Сконцентрированному взгляду и внимательно нахмуренным бровям, сосредоточенно сжатым губам, порхающим по инструменту пальцам. И он, полностью погружённый в свою игру, отдающий ей всю концентрацию, — такой красивый, что и правда перехватывает дыхание.       Рядом с ним, в его компании и под аккомпанимент его музыки, время растягивается в бесконечность. Сладкой патокой льётся по минутным стрелкам, замедляя их ход. И Чонин это прекрасно понимает — намеренно порхает по клавишам и специально на тебя не смотрит, только на одном мгновение позволяет довольной улыбке тронуть уголок губ, когда по ощущениям твой взгляд становится особенно пристальным. — Люблю твою музыку, — тёплое признание вдруг вырывается само по себе, повышая температуру в небольшой, наполненной ласковой мелодией комнате. «Люблю тебя»       Клавиши замолкают. Изящные пальцы замирают в воздухе, останавливая танец солнечных лучей в изгибах колец, сфокусированная складка на лбу разглаживается. Чонин переводит взгляд.       Смотрит так, словно действительно удивлён произнесённым откровением. Слово услышал то, что так и осталось невысказано.       От антрацитовой черноты лисьего взгляда дыхание перехватывает сильнее, чем от мелодичности исполненных им нот. Вместе с шумными ударами сердца вдруг понимаешь, что запросто в эту бездну провалилась бы. Даже с удовольствием.       А Чонин вдруг закрывает крышку пианино, осторожно, бережно и с лёгким стуком, разворачиваясь всем корпусом. Смотрит внимательно, будто сканирует, и ты замечаешь, как довольная улыбка ползёт по его губам. — Только музыку?       Ведь он наверняка знает ответ.       В это мгновение хочется оказаться ближе, ощутить, что же чувствуют на себе чёрно-белые клавиши, когда он касается их лёгким перебором. Хочется, чтобы его взгляд был направлен только на тебя. Хочется, чтобы…       Чонин отказывается гадать, поэтому наклоняется, — так стремительно, но в то же время мучительно-медленно, — касается кончиками пальцев подбородка и линии челюсти, в очередной раз заставляя солнечные лучи играть в кольцах, а сердце пропускать удар. И касается губ своими.       В противовес прошлым действиям, слишком аккуратно и бережно, будто перед ним, — в его руках, в его власти, — самый ценный и изящный инструмент. Он целует удивительно мягко и осторожно, словно пробует, как долго сможет держаться.       Будто проигрывает пробные ноты перед тем, как дать настоящий концерт.       Ощущаешь, как опора теряется, мир утрачивает чёткие очертания, оставляя только его тепло, губы, пальцы, запах винограда. Оставляя только Ян Чонина. И бьющиеся в груди нотным перебором чувства.       А Чонин, достаточно растянув время для того, чтобы у вас в запасе осталось ещё несколько бесконечных мгновений, прерывает поцелуй и смотрит прямо в глаза. Хитрый антрацит на глубине глаз лишает рассудка и тут же вытягивает правду на произнесённый полушепотом вопрос: — Уверена?