Феликс, "Ближе"

      Озаряющийся разноцветными вспышками экран подсвечивает его профиль — окрашивает неоновой яркостью веснушки и сильнее выделяет круги под глазами, дарит светло-розовым прядям совершенно иной оттенок, отражается в глазах бегом картинок. Феликс настолько сосредоточен, что слегка щурится и поджимает губы.       Настолько серьёзен и красив, что от него нельзя отвести взгляда.       Его пальцы быстро отстукивают на клавиатуре какую-то свою, непонятную, особенную мелодию, подстраиваясь под скорый ритм, а ты невольно засматриваешься на то, насколько ловко он управляется с игровыми комбинациями. Бормочет что-то себе под нос, щёлкая на несколько кнопок сильнее, морщится, а потом, в одно мгновение, не измеримое даже нажатием клавиши, рывком стягивает наушники и откатывается на стуле. Рвано выдыхает и трёт глаза с такой усталостью, словно только-только вернулся с вечерней тренировки. — Проиграл?       Феликс не двигается несколько секунд, словно позволяет себе собраться с мыслями и прекратить прокручивать в голове необходимые комбинации на клавиатуре. Только потом медленно открывает глаза, взлохмачивает волосы, разукрашенные уже главным экраном игры, и медленно кивает.       В это мгновение больше всего на свете хочется, в слепом, совершенно интуитивном порыве, зацепить его за небольшую ладонь, переплетая пальцы замочком, и потянуть на себя. То ли спрятать его в объятиях, то ли спрятаться самостоятельно, но неизменно укрыться ненавязчивым теплом, импульсами расходящимся по венам.       И он, словно читая мысли, — одни на двоих с самого начала, как и биение сердец, — мягко улыбается, сверкая глазами. Тёплыми пальцами хватает чуть выше щиколотки: жест ненавязчивый, практически мягкий. Достаточно лёгкого касания, чтобы под кожей прошёл разряд тока, практически такой же яркий, как графика его любимой игры.       Тянет на себя, хотя на деле сам подъезжает на стуле. Смеётся тихим, грудным смехом, цепляет лодыжку второй ладонью и оказывается так близко, что ступня начинает упираться ему под грудь. Кажется, это смешит и раззадоривает его только сильнее, а от искрящегося под ресницами взгляда спирает дыхание.       Он оглаживает кожу, будто задумавшись, а движения выходят настолько привычными и правильными, что их запросто можно принять за вашу рутину. Феликс растирает, надавливает большими пальцами, а после снова касается почти невесомо. Под грудью, с левой стороны, прихватывает.       Так много хочется ему сказать.       Но все слова замирают, особенно теряя самые важные, самые нужные в этот день. Так и не произнесённые. А Феликс их словно уже и не ждёт, вымотавшись на расписании, тренировке и прямом эфире, и под конец дня расстроившись тремя проигрышами подряд. Ему будто уже и не нужно никаких поздравлений — достаточно окружающего спокойствия и ненавязчивого тактильного контакта, чтобы не чувствовать себя одиноким.       Он ведь никогда и не был один.       Всегда существовали утренние поцелуи и солнечно-теплые улыбки, наскоро написанные сообщения с пожеланием хорошего дня, совместные поздние ужины. Существовала разжигающаяся под рёбрами солнечными вспышками любовь.       Поэтому, когда Феликс всё же подсаживается рядом, прижимая к себе и оставляя поцелуй на макушке, не возникает никаких вопросов, только импульс прижаться ближе во вшитом под кожу желании раствориться.       В его день рождения хочется быть ближе, насколько это возможно. Даже ничего не говоря. Ведь Феликс, по-кошачьи тыкаясь носом за ухо и требуя ласки, обо всём этом знает. Как и о том, что любовь, бушующая под его собственными рёбрами, взаимна.