Глава 3

      Тридцать лет спустя       Дрожь началась в пальцах.       Незаметная поначалу, выдаваемая лишь серебристым блеском — покачиванием волоса из хвоста единорога, который отражал яркий свет её рабочего кабинета. Пока что дрожь не особо беспокоила, но время уже пошло.       Гермиона расслабила пальцы совсем чуть-чуть. Этого, однако, хватило, чтобы сердцевина сместилась относительно корпуса. Она напрягла трясущуюся руку и скривилась, но продолжила работу.       Внедрение было самым сложным шагом создания палочек. Времени на него тратилось больше, чем на подбор сердцевины, сил — больше, чем на сушку, а потом обработку внутренней части древесины и резьбу по корпусу, а чувствительность процесса превосходила всё упомянутое вместе взятое. Выбор сердцевины и дизайна сводился к личным предпочтениям. В этом состояло искусство изготовления палочек. В основе же внедрения лежала наука. Точность была главным инструментом. Единственное неверное движение вело к провалу: пустой трате времени, сил, а вместе с ними и прибыли.       Половина сердцевины уже исчезла в корпусе, и тут её запястье вывернулось. Гермиона это предчувствовала: хватка слабела с годами из-за того, что всю жизнь приходилось размахивать палочкой в разные стороны под разными углами, не задумываясь об эргономике, — и поэтому левая рука страховала ей правую. Она перенесла вес на локоть, используя предплечье в качестве опоры. Уж пару оставшихся минут вытерпит.       Боль в плече перебралась в шею. Из кончика незаконченной палочки выглядывал лишь «хвост» серебристого волоса. Гермиона стиснула зубы и удержала руки в нужном положении. Не пошевелилась.       Наконец кончик новой палочки испустил золотистые искры, и Гермиона со стоном распласталась на рабочем столе, её собственная палочка выкатилась из онемевших пальцев. Правую руку дёргали судороги, перенапряжённые мышцы жгло. Пятнадцать лет назад провести за день три процесса внедрения ничего не стоило. А вот в шестьдесят два...       Ну хоть сработало.       Она пошарила левой рукой в поисках ещё ничейной палочки и прикрыла веки. От древка исходило тепло. Поверхность была гладкой, обтёсанной, без какого-либо узора. Флегматичный характер дуба контрастировал со вздорной сердцевиной. Сама Гермиона не встречалась с единорогом, пожертвовавшим волос, но её поставщик поделился душераздирающим рассказом о погоне через заросли терновника и глубокие лужи.       Распахнув глаза, она оттолкнулась от стола, принимая сидячее положение. Палочка едва покачивалась, когда Гермиона положила её на палец местом стыка рукоятки и основной длины.       — Люмос.       Все её палочки начинали с простых световых чар. Даже в левой руке результат впечатлял. Прищурившись от ослепляющего белого света, Гермиона погасила чары Ноксом.       Новый экземпляр в премиальную коллекцию. Одна из редких приличных палочек среди моря паршивых. Она вернула орудие на подставку и уронила голову на руки, стараясь не думать о работе. Размышлять о многочисленных ошибках в жизни было бы лучше за бокалом джина, но вряд ли сейчас она осилит лестницу. Гермиона закрыла глаза.       Колокольчик над дверью магазина звякнул, вырывая её из дрёмы. Поясницу прихватило, когда она села, а время на часах заставило поморщиться. Шесть вечера. Пора закрываться. Осталось выгнать посетителя, потом она взберётся наверх унять боль.       Гермиона осторожно сползла со стула, потянулась, затем отодвинула тяжелую шерстяную занавесь, отделяющую рабочее пространство от магазина.       На пороге стоял высокий худой незнакомец. Подол его опрятной серой мантии не доставал до пола, обнажая босые ноги с обломанными ногтями, а кожа была настолько грязной, что невозможно было угадать ее цвет.       — Мы закрыты, — не без раздражения сообщила Гермиона.       Мужчина не ответил и начал медленно обходить магазин. Она скрестила руки, следя за ним. За все годы работы какие только покупатели к ней не заходили, и этот был не самым странным. Её лавка пользовалась популярностью у преступников и разумных существ, коих Министерство сочло недостойными палочки. Карги были пониже ростом, значит, первый вариант.       Мужчина остановился у стеллажа посередине самой длинной стены, где на витрине лежали лучшие образцы. Из-под потрёпанного рукава показались длинные тонкие пальцы, чьи движения навевали мысли о былой изящности. Он провёл подушечками по стеклу, оставляя чистые прогалины там, где только что лежала пыль. Осмотр продолжался, его пальцы оббежали стопки коробок с грубо обтёсанными палочками, словно ища ту, что позовёт.       — Так это не работает, — не выдержала Гермиона. — Палочка выбирает волшебника, не наоборот. И хватит лапать товар, время вышло. Вон отсюда, возвращайся завтра. Работаю с девяти.       — Кто их делает? — Его низкий голос хрипел, будто последние несколько лет он совсем не говорил или же кричал.       — Эльфы, которых я сковала в каморке, — ответила она совершенно серьёзным тоном.       Мужчина замер, удивлённый, и повернул к ней скрытое в тени лицо. Сильно опущенный капюшон открывал лишь край бледного узкого подбородка.       Гермиона выпрямилась.       — Я делаю. — Не сумев остановиться, добавила неофициальный, но безусловно правдивый слоган лавки: — Худшие палочки в Лондоне.       — Они работают?       Пожала плечами.       — Чаще да.       — Сколько?       — Тебе не хватит, и вообще тут закрыто. Приходи завтра.       — У меня нет завтра.       Гермиона откинула волосы, как могла — седеющие кудри с годами потеряли упругость и стали ломкими. Интуиция предостерегала, но она всё равно повернулась к мужчине спиной, обошла прилавок в форме буквы «Г», чтобы закрыть кассу.       — Завтра есть у всех.       — Кроме тебя.       Он оказался за спиной в мгновение ока, одной рукой сдавил плечи и грудь, дёрнул назад. Поясница ударилась о выступ прилавка, пронзая болью ноги и корпус. Он продолжал тянуть. Её лопатки впивались ему в грудь, спина больно изгибалась под неестественным углом, мышцы в ногах натянулись, пока она пыталась устоять на носочках на истёртом полу.       Гермиона схватилась за его предплечье, стараясь оторвать от себя, бездумно ища хоть клочок кожи, чтобы ущипнуть, оцарапать, лишь бы вывернуться. Давясь болезненными вздохами, она поборола порыв сопротивляться. Перестала шарить руками, но не убрала, постаралась подтянуться на его предплечье. Шею обжёг холод стали.       — Опусти руки.       Разведя пальцы, она послушалась, опустила ладони на столешницу. Уперевшись, взгромоздилась на стойку и выгнула шею, заглядывая под капюшон.       — Так это ты, — прошептала, сглатывая под прикосновением лезвия. — Драко Малфой.       Он встряхнул её, и нож впился в кожу. Тёплая капля побежала вниз, впиталась в ворот старого свитера. Выдохшись, Гермиона упёрлась затылком ему в грудь. Сердце в ней билось сильно и размеренно.       — Тот мужчина мёртв.       Гермиона вымученно усмехнулась.       — Я бы так не сказала.       Драко вдавил нож сильнее. Порез расширился, капля крови превратилась в струйку. Гермиона дышала сквозь боль.       — Я знаю, зачем ты здесь. Сопротивляться не буду. У тебя отняли жизнь. Я была замешана.       — Тридцать лет, — прорычал он. — Наследство. Жену. Палочку.       — Три пункта из четырёх.       Хватка на её плечах усилилась.       — Что?       — Три из четырёх. Семьдесят пять процентов. Хочешь угадать, что именно осталось?       Лезвие ткнулось ещё чуть глубже.       — Как?       — Заклятие Умножения. Наложила, когда изучала доказательства по твоему делу. Меня тогда оставили одну в кабинете. — Она насмешливо фыркнула. — Идиоты.       — Зачем?       — Интуиция.       — Где?       — Пусти, — Гермиона старалась не проявить страх и отчаяние, которые накатывали медленно, но верно. Адреналин улетучивался, а угроза смерти стекала красным по шее. — Я покажу. Помогу тебе. Мы хотим одного. — Она выгнула шею ещё раз, нож чиркнул, снимая кожу. — Мести.       Резкий вздох прервал ровное биение сердца. Гермиона считала секунды. Минута тянулась целую вечность, но Драко наконец отпустил её.       Она слезла с прилавка, поморщилась от контакта сведённых судорогой ног с полом. Натянула на ладонь рукав свитера и прижала к порезу. Правой рукой достала палочку. Взмах на дверь: засов громко звякнул, упав в пазы. Взмах на окна: шторы качнулись и сомкнулись, отрезая тусклые сумерки октября. Взмах на потолок: огни лавки погасли, погружая их во тьму, достойную ночи.       — Грейнджер. — Предупреждение.       — Дай руку.       На открытую ладонь Драко упал голубой огонёк. То, что издали навевало мысли об изяществе, вблизи выглядело не в пример хуже. Искривлённые пальцы заканчивались сломанными ногтями, а ладони пересекала сетка тонких шрамов. Белёсые линии отливали голубым в свете пламени.       — Пойдём.       Гермиона отодвинула занавесь, провела Драко мимо рабочего стола и устало вскарабкалась по шаткой лестнице под отзвуки его тихих шагов за спиной.       Оплывшие огарки свечей, расставленных вокруг, зажглись по небрежному взмаху палочки, осветив унылую трёхэтажную квартирку. Она располагалась в нескольких кварталах от Косого переулка, в переулке настоящем, почему-то названном Флит-стрит. Места было немного, какое уж позволили её скромные накопления, но его хватало. На первом этаже умещалась мастерская и лавка, на второй влезла двуспальная кровать, драный диван, покосившийся книжный шкаф и закоптелая кухонька. Продуваемый сквозняками, обветшалый домишко, в котором когда-то обреталась надежда.       В те годы, когда Гермиона ещё надеялась добиться успеха. Когда посчитала, что создавать палочки — отличный вариант, ведь ни аптеки, ни магазины зелий не взяли бы её без требуемого аттестата. Когда верила в свою способность вершить те заклинания, что создавали саму магию. Поначалу ничего не предвещало беды. Её магазинчик открылся как раз тогда, когда закрылась лавка Олливандера. В лесу Дин она обнаружила рощу с лукотрусами. Нашла поставщика сердцевин для палочек, который, если подумать, продавал материалы подозрительно дёшево, но нужен был ей лишь временно, пока она сама не научится искать нужное.       Она адаптировалась, развивалась, и скромная квартирка служила доказательством её выдержки. Гермиона покрасила стены в бледно-голубой, намереваясь вернуть в свою жизнь смысл.       А потом основной поставщик обанкротился. И, несмотря на все прочитанные книги и изученный материал, создавать палочки оказалось сложнее ожидаемого: нужно было полагаться на интуицию, и её первые попытки обращались неудачей за неудачей. Но даже когда Гермиона создала годные палочки, которыми гордилась, у неё не осталось денег на рекламу, и малая аренда за магазин в неприглядном переулке вдруг обрела смысл — поток покупателей из Косого переулка проходил мимо.       Много лет она с трудом сводила концы с концами. И когда бледно-голубая краска начала отколупываться, ей было плевать.       — «Пророк» писал пару недель назад, что ты сбежал, — сообщила она с одышкой. Подъём по короткой лестнице всегда отнимал у неё дыхание. — Лаванда расписалась от души.       — Браун. — Как ругательство.       — У Блейза взяли интервью, конечно. Обещал бросить на твою поимку все силы Отдела магического правопорядка.       — Забини.       Гермиона оглянулась, желая увидеть воочию ту ненависть, что нескрываемо звучала в голосе, но, к своему разочарованию, обнаружила, что капюшон Драко так и не снял.       — Снимай уже капюшон. Это невежливо.       Драко нерешительно послушался, и, увидев его лицо, Гермиона поняла, почему он не торопился.       Драко всегда обладал уникальной внешностью: если не красивой, то точно запоминающейся. Но те черты лица, надменные и привлекательные в юности, заострились, и теперь его было трудно описать иначе, чем специфическим. Тридцать лет в Азкабане любого подточат. Глубокие морщины у глаз и рта свидетельствовали о воздействии ветров, а хроническое недоедание оставило от узкого лица кожу да кости. Его подбородок, челюсть и скулы натягивали серую кожу, подчёркнутые впалыми щеками и ввалившимися глазами. Глаза остались того необычного серебристо-серого оттенка и, словно тусклые матовые камни, прятались под тенью бровей. Света в них не осталось, и сердце Гермионы бухнуло в груди.       Она понимала его и лучше понимала себя.       Драко нахмурился от её улыбки и провёл ладонью по бритой голове. Его внешность изменилась столь разительно, что Гермиона даже не заметила отсутствия волос: короткий ёжик выглядел совсем белым.       — А чего ты ожидала? — Тщеславия в нём осталось вдоволь, чтобы напомнить, каким он был прежде.       — Именно этого, — отозвалась Гермиона, — если бы я вообще тебя ждала. Может, где-то в глубине души, раз уж хранила твою палочку столько лет. Сожми кулак, чтобы погасить огонь. — Она кивнула на его руку, в которой до сих пор дрожало наколдованное пламя. — Как у тебя получилось?       Драко прошёл за ней в спальню, смотрел, как она упёрлась в кровать и толкнула. Металлические ножки запнулись за неровный деревянный пол. Гермиона обернулась за ответом.       — Запомнил уроки Грюма.       Она приподняла брови.       — Анимаг? Без палочки?       — У Блэка получилось, — ответил он, будто оправдываясь.       — Сириус уже умел обращаться. Ещё со школы.       — Пятый курс подарил мне преимущество. — Его глаза потемнели, губы скривились от горечи. — И у меня было полно времени, чтобы научиться.       Гермиона ещё раз с силой толкнула кровать.       — Не могу сказать, что удивлена. Дементоры, конечно, жуткие твари, но охранники из них гораздо лучше, чем из людей. Они забыли обновить чары, подавляющие магию?       — Повторяли раз в пять лет, а не в два.       — Идиоты, — подытожила она с отвращением и в последний раз сдвинула кровать. — Им же известно, что подавители усиливаются от каждого успешного наложения. Через тридцать лет даже вооружённый волшебник не смог бы наколдовать там ничего сильнее Люмоса.       — Я чувствовал, что магия возвращается. — Драко поднял руки и уставился на них, как на инородный объект, словно не узнавал. — Год за годом я чувствовал.       — Знаешь, что хуже всего? — Гермиона повернулась к нему, подбоченившись. — Они понимали, что происходит. Каждые несколько лет в газетах печатали какую-нибудь статью. Охранник оглушен беспалочковым заклинанием, Арресто моментум подействовал слабо, спрыгнувшего спасти не удалось. — Она покачала головой. — Вот тебе вечная проблема с процедурами. Никто им не следует.       Опёршись на кровать, чтобы не упасть, она опустилась на колени. Руки зашарили по полу в поисках выступов и выемок, которые она активировала осторожным прикосновением.       Половица в противоположной стороне комнаты тихо скрипнула и поднялась.       Гермиона не потрудилась подняться. Ползти было легче.       — Я слышала, ещё двое сбегали. Продержались где-то по неделе, потом их поймали или убили. У тебя шансы протянуть дольше.       Она вытащила половицу и засунула руку в дыру по плечо.       — Почему это?       Удар пальцем по скрытой пружине запустил отпирающие чары, и Гермиона вздрогнула от ощущения его палочки в ладони. Его магия воспринималась чужой, неуместной, но прекрасной, подобно нераспустившемуся бутону после заморозков, но в то же время знакомой.       Корпус был выполнен из кратегуса. Боярышника. Парадоксальный материал, как считал Григорович, и Гермиона была склонна согласиться. Это растение отождествлялось с желанием одиночества. Укрытые длинными шипами, его цветки содержали триметиламин — то же самое вещество, которое выделялось при гниении трупов. А опылять цветки боярышника слетались не обычные пчёлы и бабочки, а жуки-трупоеды, которых привлекал запах. Но под наружной опасностью таилась настоящая ценность: ягоды боярышника можно было добавлять в варенье и выпечку, а из экстракта листьев и цветков производили лекарственные средства для лечения хронической сердечной недостаточности или чистки организма от глистов.       Большинство людей не подозревали об этих применениях. Они не отваживались заглянуть за неприглядную наружность, чтобы углядеть за ней пользу.       Сердцевиной служил волос единорога. Такие палочки были преданными, стойкими, и, судя по биению под её пальцами, эта всё еще работала, хоть и провалялась под полом три десятилетия. Любое другое магическое ядро из волоса единорога уже давно «умерло» бы от меланхолии.       Но в этом-то и заключалась магия внедрения — процесс привязки дерева к сердцевине и наоборот. Союз материалов создавал палочку гораздо мощнее, чем составляющие её части по отдельности. Единое целое, чьи устремления и настроения были столь же многогранны, как у владельца.       Гермиона выпрямилась, прижимая палочку к груди, и взглянула на Драко, сидя на коленях.       — Потому что с тобой я.       Драко расширенными зрачками смотрел на свою палочку, словно не верил Гермионе, пока не увидел доказательство её слов лично. В его глаза вернулся свет, эмоции и жизнь. Сердце Гермионы вновь стукнуло о рёбра. Человечность в нём ещё оставалась. Просто пряталась.       Он протянул руку.       — Отдай.       — Отдам. Но сначала...       Его рука замахнулась, метя ей в лицо. Гермиона увернулась, упала, отползла спиной назад, пока не врезалась лопатками в комод, который закачался на неустойчивых ножках. Драко, потеряв равновесие, всё же выпрямился, шагнул вперёд и остановился — чужая палочка была направлена ему прямо в сердце.       — Но сначала ты ответишь на вопрос. — Дыхание выходило с трудом, кулак стискивал рукоять его палочки. Гермиона ощущала, как та взывает к нему, и не могла отделаться от предчувствия.       Когда они воссоединятся, Драко ничто и никто не остановит.       — Я пришёл не для...       — Ты явился убить меня, — перебила она, — и можешь это сделать, когда я отдам палочку. Я тридцать лет её хранила. С тебя должок.       Рот Драко расслабился, но глаза метали искры.       — Спрашивай.       — Кто в твоём списке?       — Грейнджер. Браун. Ритвельд. Забини.       Он перечислил имена без раздумий, точно молитву-обещание, которая держала его на плаву в изоляции.       — И всё?       Драко прищурился.       — А должен быть кто-то ещё?       — Не мне решать.       — Что ты недоговариваешь?       Поджав губы, Гермиона протянула ему палочку рукояткой вперёд.       — Ты много пропустил.