14. Сделка

К черту законченность.

Хватит быть совершенным.

Давай… давай развиваться.

А там — как карта ляжет. Бойцовский клуб

      Мия была уверена по жизни, что она поступает всегда правильно, а обстоятельства жизни вынуждены меняться в своей закономерности, преподавая девушке своего рода жизненные уроки, однако Таунсенд была упёрта в своего покойного отца. Её не пугает, как сильно горяча плита — она прикоснётся к ней ещё раз, и ещё раз, и ещё раз… Потому что боль чертовски опьяняет хлеще двадцати стопок яблочного виски. И этим вожделением к собственным страданиям и несчастьям Таунсенд передалось ей от матери вместе с желанием выпытать у этого мира любовь и сострадание.       Детство Мии было пропитано болью и страхом, который до сих пор жил у неё под кожей, напоминая вспышками импульсов на кончиках пальцев о себе. Она была заложницей отцовской тирании. Она видела, как её мать, сломленная и запуганная, терпела унижения и насилие от мужа, от которого сколько бы она ни пыталась сбежать — мужчина доставал женщину из-под земли, пользовался всеми возможными связями капитана Рокпортской полиции, судьями и надзирателями, лишь бы его Мелисса — так звали мать Мии, не смела и дёрнуться в сторону.       Сам факт существования Мии в этом доме был лишь подтверждением власти отца — его способность причинять боль распространялась и на неё, пусть и в более легкой, не всегда физической форме. Мать Мии, морально уничтоженная этим тираном, не смогла дать дочери здоровой модели отношений. Вместо любви и уважения, А видела лишь подавление и страх — страх перед гневом отца, страх потерять то малое внимание, которое он иногда уделял.       Ведь когда Реджи был в более чем хорошем расположении духа, не выпивал на службе и сами ангелы свыше снизошли в судьбе его хорошего настроения, это время было бесценно для Мелиссы и Мии. В такие моменты они действительно напоминали идеальную, даже слегка типичную американскую семью. Утренние блины, испеченные вместе, с горой ягод и смехом. Вечерние игры в монополию, где смех перебивает шум волн на телевизоре. Тихий семейный просмотр старых фильмов в черно-белой пленке, поскольку Реджи терпеть не мог новые фильмы и был поклонником старомодности…       Но это было лишь пылью в глаза, и эти моменты в жизни никак не пытались наполнить ту пустоту в душе от нехватки той самой маленькой щепотки любви для Мии. Это не удерживало её в стенах старого дома, который был буквально пропитан до самого фундамента стен криками и слезами. Но девочка ничего не могла с этим сделать, ей было до боли в синяках было жалко собственную мать, которая не могла ничего сделать. Ей было жалко саму себя, поскольку она не могла сбежать отсюда прочь, зная, что её рано или поздно найдут, достанут из могилы и через удар током в 220 Вт воскресят из мертвых, лишь бы прожить ещё один ублюдский день, гадая нынешнее настроение своего отца.       А потом Мии стукнуло пятнадцать. Тогда она узнала, что беременна от парня из старшего класса, с которым она переспала на первом свидании, развесив уши от этих воздушных слов любви. Это стало отправной точкой, когда зависимость Таунсенд переросла в настоящую болезнь, и она впервые сбежала из дома навстречу своей «псевдолюбви», который выставил её в школе дешевой шлюхой и давалкой каждому встречному, а вещи девушки пропустив через мусоропровод.       Первая любовь стала для Мией не любовью, а глубокой раной. Унижение, публичное высмеивание, раздробленные чувства и эмоции — это стало клеймом, которое преследовало её всю жизнь. Ощущение собственной ничтожности и беспомощности было настолько сильным, что Таунсенд потеряла веру в людей. В любовь. Поиск поддержки превратился в отчаянную попытку заполнить эту пустоту, эту пропасть, оставшуюся после того первого болезненного удара.       А потом всё пошло-поехало в какую-то череду непрекращаемого пиздеца.       Работа в ночном клубе по совету подруги по несчастью стала не выбором, а выживанием. Деньги были необходимы, чтобы просто жить, иметь крышу над головой. Мия ненавидела эту жизнь, каждую минуту проводимую в ней, но чувство безысходности заставляло её продолжать терпеть все эти мерзкие прикосновения мимолетных увлечений с смазливым личиком, поцелуи в туалетной кабинке и кислотный привкус дешевого пойла и желудочного сока на языке.       Отцовское предательство за испорченно детство повлекло за собой уход из дома, когда девушка явилась спустя три года в свой родной дом и рассказала, что с ней произошло и что ей пришлось пережить, прося помощи у отца, поскольку мать, увы, вне её внимания умерла от сердечной недостаточности пару месяцев назад.       Это стало последней каплей, подтвердившей её беспомощность и одиночество. Чувство вины, смешанное с горечью и гнев, стало постоянными спутниками Мии. Она чувствовала себя сломанной, искалеченной душой.       Знакомство с Марлой и Роджером стало первой заклеенной трещиной в этой стенке отчаяния. Познакомившись с одним гонщиком из Хищников, у Мии появилась возможность участвовать в легальных гонках и это дало ей шанс на новое начало, на переосмысление своей жизни. Работа с напарниками помогла Мии почувствовать себя не одинокой, стать часть маленькой команды, где её ценят за навыки и умения ловкого умения водить и не бояться рисковать на большие суммы, вылезая из зависимой ямы и начиная жить в небольшом коттедже на пригороде Рокпорта в районе Розвуда вместе с напарниками.       Хотя старые раны и боли по-прежнему глубоко внутри, она начинает видеть возможность выбраться из той темноты, которая окутывала её столько лет. Надежда, хоть и слабая, грела под ребрами. Прошлое по-прежнему отражается в её глазах, в её поведении, ненавязчиво стучит в закрытую дверь, вынуждая пересекать ту грань дозволенного, которая не должна никаким образом затрагиваться, если Таунсенд не хочет потерять всё то, что она нажила своим львиным трудом. Крышу над головой, теплые отношения с подругой в лице программистки Джонсон, и Роджера…       Это всё было очень неправильно.       Мия цеплялась за Роджера, с отчаянной силой, как тонущий за спасительную соломинку. Ее чувства были глубоки, но Роджер оставался непоколебимым. Он испытывал к ней нежность, даже привязанность, видел её раны, чувствовал её боль, и это раздирало его на части. Жалость, смешанная с уважением к её силе духа, держала их рядом, но Рог понимал: это не любовь, а скорее глубокая дружба, пронизанная невысказанной грустью. Они оба знали, что будущего у них нет. К тому же, он верил в свои чувства к Марле, однако…       Это что, гребанные сомнения?       Нет.       Нет-нет-нет. Роджер был верен своим принципам и идеалам.       Это было так. Они прошли через многое. Марла приложила не меньше усилий вытянуть бывшего бандита в лице Рога из пиздеца своей жизни, чтобы поставить на ноги. Можно сказать, благодаря Джонсон гонщик не спился вместе с бывшими друзьями и не сблядовался. Он был благодарен Марле и отвечал ей этим.       Но…       Между ними было что-то…       Это была человеческая слабость.       Желание помочь.       Желание…быть просто рядом.       Быть куда ближе…       Гибель Дэвида стала катализатором, резко изменившим судьбу всего Рокпорта. Гонки были официально закрыты. Теперь города окутывала тень трагедии. Гонщики начали разбегаться по своим путям: кто-то вовсе поставил крест на машинах в целом, кто-то уехал из Рокпорта, не видя здесь никаких перспектив в жизни, кто-то пожинал плоды своей деятельности, живя овощем на пособие по инвалидности, а кто-то даже не планировал на этом останавливаться.       Черный Список возглавили своим именем обсуждения себя на всех дорогах. А Хищники, прослужившие прародителем гонок в Рокпорте, так и остались где-то пылью на могильной плите истории Рокпорта.       Роджер оказался в тяжёлом положении. С одной стороны, он понимал Мию, видя в ней отражение своих собственных чувств и потерь. С другой — он оказался эпицентре происходящего, погружённого в печаль и гнев, вынужден работать с теми, кого он прежде считал друзьями, но теперь видит как преступников, однако вынужденный работать бок о бок вместе. Внутренний конфликт разрывал его, и он стал отдаляться от Таунсенд, замыкаясь в себе. Он терял ту свободу, которая была основой их связи. Закрытие гонок лишило их общего дела, общей цели.       Для Мии это стало ещё одним унижением, ещё одним доказательством её беспомощности. Всё то тепло, которое она нашла в опасных гонках, исчезло. Связь с Роджером, ставшая кипящей сладостью в горечи действительности, стала постепенно терять свой вкус и остывать. Недосказанные слова, невыраженные чувства лежали между ними тяжёлым грузом. Они стали простыми напарниками, выполняющими свою работу без былых чувств и близости. Они просто не знали, как говорить о том, что было между ними.       И в настоящем, Мия не злилась на Роджера за ту слабость в прошлом.       Она благодарна ему, что он не давал ей никаких надежд на будущее, никаких слов любви, он всего лишь ей помогал не скатиться обратно в ту яму самобичевания и гниения заживо от одного дня к другому в мокрой от телесных жидкостей постели и тошноты от очередного обнаженного тела.       Она благодарна ему за то, что благодаря Роджеру она поняла, что любить — это не просто говорить это слово и верить в ложные иллюзии. Это творить самое немыслимое ради того человека, которому ты готов отдать своё ещё бьющееся в сокращении мышц сердце на съедение живьём.       И сейчас, Мии было ради кого бороться и глотать слезы обиды на весь мир, что он не играет по правилам её иллюзий в голове. Но она сделает всё. Сделает абсолютно бездумные вещи ради Райана, в которого она более чем уверена, что влюблена, и удержит его рядом с собой и своими чувствами. Она уже совершила нечто ужасное ради Райана. Она даже не понимала и до сих пор не осознает, что её эфемерная любовь превращается в зависимость. Не такую безобидную, как раньше. А разрушающую всё вокруг. Даже её саму.

***

      В участке было невыносимо душно, но Таунсенд даже не пропускала и мысль снять пальто, демонстрируя стёртую кожу от ногтей в области кистей рук до выступившей сукровицы. В голове был такой бардак, что гонщица даже не вслушивалась в возмущенные возгласы и крики Кросса с параллельными поддакиваниями Бейли.       — Я же говорю, Джонатан. — Вздыхает Таунсенд, подняв усталые веки на мужчину напротив. — Всё шло по плану, как мы и договаривались. Я…Я почти поймала её на крючок. Но оказалось поздно. Она дала дёру от нас всех.       — Неужели всё так просто, ты хочешь сказать? — К сарказмом в голосе, не предвещающий добра, отреагировал Кросс. — Какая-то девчонка утёрла нос уличным гонщикам и моему патрулю, проехавшись по простым гражданским и в закат как в романтическом кино свалила с главной занозой Рокпортской задницы в закат, а ты разводишь руками, не зная, что и делать согласно СВОЕМУ делу?       — Видишь, как всё прозаично.       Таунсенд резко вздрагивает от громкого удара ладоней мужчины по столу. Вот он. Страх — приторно сладкий привкус мартини под легкой щепоткой соли. Любая попытка защититься со стороны офицера выглядела так, словно щенок пытался сорваться с цепи контроля навстречу свободе, забывая, что на ошейник давно пристёгнут поводок, а внутрь кожаного ремешка вшиты острые шипы.       — Не прикидывайся идиоткой, Таунсенд. Ты прекрасно знала, что вся твоя задача заключалась в простом: избавиться от всех вытекающих проблем из-за Купера. Сделать так, чтобы никакая падаль его не посмела искать ни на дорогах, ни вне них. А когда наш парнишка в кандалах заикнулся о дочери, о которой ты так нелепо проговорилась, наша цель оказалась куда проще, чем швейцарские часы. Избавиться от неё так же, как ты почти избавилась от Купера в гонке с Рейзором чтобы завершить начатое нашей сделки с… — Мужчина поникает, лаконично поведя плечами. — Думаю, ты сама понимаешь, о ком я. Он обещал нам открытый порт Палмонта для патруля таких, как он. Это больше, чем просто карьерная лестница. Мы бы навсегда избавились от гонщиков не только в Рокпорте — но и за его близкими пределами. Но, стоило тебе в очередной раз довериться — и ты опять начинаешь делать всё с точностью, да наоборот.       Мия опускает голову вниз, её длинные пряди сбиваются на лицо, закрывая от такого позора, как накапливающихся росинок слёз на длинных ресницах. Под такт закрывающим лицо руками, Таунсенд чувствует змеиную хватку Симоны за её плечи.       — Нашей малышке Мии, похоже, просто нравится быть городской плебеей и пресмыкаться перед каждым низшим уличным гонщиком и спать с ними за одно только «люблю». — Ядовитый голос Бейли укусил за самое уязвимое. — Как это мило. Но ты никогда не станешь такой же, как они. Как бы хорошо не водила и не раздвигала ноги перед каждым.       — Ты, гребанная сука! Не тебе читать мне морали! — Резкий замах одной руки Мии с целью заткнуть зудящий под кожей голос женщины моментально блокируется ответной хваткой с вывернутой за спину кистью руки, прижатая между лопатками. Кроткая вспышка боли вынудила офицера разжать свою хватку и предательски прошипеть от боли на грани отчаянной истерики.       А Кросс был готов только упиваться страданиями Мии: личные счёты с её отцом не были решены в нужное время и в нужном вместе, старика настигла смерть как урок за свои поступки ублюдка по отношению к себе подобным, и наблюдать, как сейчас Мия была вынуждена расплачиваться своими слезами и болью как на дорогах с разбитым сердцем, так и с чувством собственной никчемностью на вынужденной службе было куда приятнее, чем простреливать колёса спортивным тачкам уличных зевак-пародистов на Чёрный Список.       — Довольно, капрал. — Непринужденно махнув рукой напарнице, офицер сложил руки на поясной кобуре. — Обойдемся без насилия перед нашими гостями.       Злость и обида Мии сменяется озадаченностью и недопониманием раньше, чем хватка капрала Бейли освобождает девичью руку, позволяя выпрямиться лицом от стола, прибирая волосы за спину и потирая ноющий от вывиха сустав кисти руки. Гости? Какие, мать твою, в этой дыре ещё могут быть гости? Что, не скупились на какого-нибудь охотника за головами уличных гонщиков и решили пренебречь к радикальным действиям, не желая пачкать руки в крови?       Кроткий стук в дверь кабинета вырывает от мимолетного оцепенения. Стук каблуков лаковых туфель вынуждает сердце офицера пропустить несколько ударов в ударе тревоги по разуму, заставляя вместе с присутствующим полицейским составом обернуться в сторону звука. Знакомый белоснежный строгий костюм в резком контрасте с черной рубашкой и красным галстуком… Подтянутая кобура из чистой кожи с Taurus Raging Bull 454…Эти знакомые острые черты лица и аккуратно прилизанные с помощью лака светлые волосы назад с ястребиным взглядом пронзительно-голубых глаз…       Нет-нет-нет-нет…       — Неужели это… — Сорвалось с уст Мии вместо приветствия того, чей лик она видела в самых глубоких кошмарах своей уличной жизни гонщицы.       Лик Белой Смерти.

***

      Палящее июльское солнце. Открытое море, где вокруг — ни единой души. Только Райан Купер, гудящий под его штурвалом Cigarette, плески воды Индийского Океана под корпусом катера и приток львиного адреналина от маневрирующей водной трассы с другими оффшорными гонщиками. В глубоких мечтах, о которых не знал практически никто, даже подсознание Купера, гонщик млел о возможности после победы всех трасс США покорять моря и океаны. Не то, чтобы это было крайне абсурдной его «голубой мечтой», до которой ему в своём положении, как до свободы от заключения в тюрьме — скорее это была та цель, ради которой он и начал своё дело. Покорить землю, чтобы выйти в море. А из моря — в космос… Все же, Райан не был серьезным мужчиной в свои года, который был готов здраво расценивать реальность не как фантастический боевик или триллер. Он всё ещё оставался тем самым мальчишкой во взрослом теле, для которого нет границ понимания своей мечты.       И вот, когда желанная свобода в твоих руках, Рокпорт остался где-то в глубоких воспоминаниях как о травмирующем опыте своей горящей головы, Палмонт наконец таки расчитался с ним за все долги случившегося — и вот, Райан выбился в оффшорные гонки. И не абы с кем, а со своей командой лучших из лучших, чьи имена в вырезках из старых журналов хранил в старом доме, где прожил своё не лучшее детство: Гар Вуд, Дона Ароноу, Боб Кумминга… Он не видел их лиц, даже когда те оказывали ему почтение за участие в морских гонках, слыша его имя не по наслышке.       — А ты у нас известный уличный гонщик из штатов, не так ли?       — Мы слышали о твоих достижениях.       — Говорят, ты смог обогнать грозу Рокпорта даже без своей машины. Как тебе это удалось?       — Твоя жена — это просто огонь! Такая красотка — и правда гонялась с тобой на едва пыхтящей Mazda от копов?       — А правда говорят, что твоя дочь…?       Фраза обрывается резкой пустотой. Голову сдавливает такая боль, что нет сил кричать. Райан падает на мокрый асфальт под сильный град крупных дождевых капель, стекающие маленькими струйками по его силуэту с кровью, стекающая из его раны у виска и носа. Сгустки вязко падают на асфальт с отхаркивающими звуками душащего кашля Купера, прежде чем размытая красивая картинка острова и океана размывается руинами.       Не спас.       Рокпорт. Но уже не тот, каким был раньше.       Это были… Руины. Руины прошлого. Разбитые вышки, раздробленные дороги. Некогда выцвевшие, но яркие вывески — вовсе потеряли свой вид, где-то были разорваны, а где-то перекрыты граффити или ржавчиной от старости.       Не успел опомниться.       Райан видит перед собой BMW M3. Его малышку, его маленькую мечту… Его… Его машину. Которой он дорожил больше, чем собственной головой.       Его гоночная хищница, когда-то безупречно белая с синими винилами, теперь была покрыта слоем сажи и грязи. Лицо Райана было бледным, заострившимся от шока, с редкими разводами копоти на лбу и щеках. Его обычно живые, цепкие глаза, всегда оценивающие трассу и соперников, сейчас были широко распахнуты и смотрели на обломки с какой-то отстраненной, пустой болью. В них не было слез, только безмолвное оцепенение. M3 лежала на крыше, буквально вбитая в асфальт передней частью, словно её сбросили с большой высоты. Нижняя часть теперь была обнажена, плоская поверхность изорвана и покрыта толстым слоем черной сажи, пока оторванная подвеска находилась где-то в обломках этой груды металла. Задняя часть катера была приподнята, словно в последней, отчаянной попытке взмыть вверх, но разбившаяся, как и все амбиции Райана, когда тюрьма стала для него новым домом. Из многочисленных трещин, пробоин и обугленных отверстий, особенно из-под «брюха» и из того, что осталось от моторного отсека, поднимались тонкие, почти прозрачные струйки едкого дыма. Медленное, изнуряющее тление, словно угли в костре, которые продолжают мерцать и чадить долго после того, как огонь ушел. Запах был невыносимым — смесь горелого пластика, масла, бензина, резины и чего-то еще, глубоко химического и тошнотворного.       А она была мертва.       Райан почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Эта машина была его страстью, его гордостью, его победами. Теперь она была ничем, грудой металлолома, поглощенной тем же пламенем, что он так часто разжигал на асфальте. Он ощутил острую, физическую боль от потери, как будто от него оторвали часть тела. Это был страх, ледяной и пронзительный, что все, что он любил, было уничтожено. Быстрой походкой, хромая от знакомой ему боли от сломанных пару рёбер и вывихе колена, Райан пробирается к машине торопливо.       Матери никогда не было рядом. Отцу было просто плевать.       Ладони обжигаются о раскаленный металл с каждым разом, как стоило с ноги отрывать куски металла и отделять их между собой. Что-то тянуло его внутрь, пока лёгкие захлебывались не только в накатывающей истерике, но и крови. Ему не хватало сил, и Райан просто напросто повис на приоткрытой из всего месива подобие двери на водительское место, где он видел…       Ты такой же, как и свой отец.       …Тонкое, бледное девичье запястье без признаков жизни с многочисленными браслетами и кольцами на пальцах со сломанными ногтями с облезлым черным лаком, окропившееся кровью и сажей.Страх был лишь прелюдией к настоящему ужасу. Он задыхался от дыма, голос подсознания звучал чужим, сорванным и полным паники. Он бросился вперед, игнорируя обжигающий жар и осколки под ногами. Ужас охватил его, парализовав каждую мышцу его слабого тела. Невозможно было дышать. Кошмар, который безжалостно поглотил его машину, забрала и того, кто сохранял последние частицы здравомыслия Купера на плаву. Он ощущал не только потерю, но и чудовищную, всепоглощающую вину.       Ты притащил Ее в этот мир скорости, риска и опасностей.       Ты не уберег Ее.       Ты не смог.       — Эй, давай, вставай. Ну же, придурок!       Райан едва различает гнусавый, суровый голос, за которым всегда следует адская боль от ударов. Он трясет головой, но не понимает, откуда идет звук. Только внезапная боль в спине, вызванная тем, что чья-то сильная рука грубо дернула его за грязные волосы и повалила на пол, возвращает его в реальность. Точнее, в кошмар, от которого ему становится ничуть не легче дышать.       Купер стонет от боли, выставляя руки перед собой от слепящего света фонарика конвоира, чье лицо было иссечено заметной ссадиной вдоль плоского лица с огромным носом. Заслуга Райана, черт возьми. Пусть этот ублюдок под погонами — но теперь будет знать, как порицаться на Купера в сознании, дергаясь на него только тогда, когда тот спал.       — Какого хрена, мужик? — Сплюнул Райан, оперевшись о локти. — Что, в прошлый раз я мало тебе въебал, что носишь с собой дубинку и шокер? — Не думай, что я боюсь это мясо под своими ногами. — С последующим пинком под бок в сломанные ребра гонщика с последующим стоном боли, сплюнул конвоир. Купер не знал, как его зовут, да и плевать, честно говоря. — Можешь благодарить Господа, что это меньшее, что я могу сделать с тобой.       — А то я не понимаю, что ты играешь на голубом островке. — Съязвил с усмешкой Райан, но вместо ожидаемого очередного удара, на который он выставил руки, его запястья сковывают наручники, а после за эти же наручники рывком поднимают на ноги. — Эй, какого хуя?!       Холодный металлический лязг камеры, защелкнувшейся за спиной Райана, был единственным звуком, прервавшим мертвенную тишину тюремного коридора. Райан, все еще окутанный туманом горя и шока, послушно двинулся, его шаги отдавались эхом по бетонному полу. Он не понимал, что происходит. Его просто закрыли здесь, а теперь вот так же молча куда-то вели. Что, очередные откровения перед Кроссом? Когда этот темнокожий упырь его уже наконец позовёт на заключенное свидание при свечах?       Его сознание было тяжелым и вязким, словно патока. Вот, приглушенный свет изолятора сменяется более теплым, но ещё более ярким светом открытого участка, который он и забыл, как выглядит, когда его и так привезли не в лучшем состоянии. А сейчас, когда с заломанными руками за спиной, гонщик оборачивается в сторону переходящей зеркально отражающей стены, замечая собственное отражение — Куперу становится аж тошно с самого себя. Весь грязный, не мытый уже какие недели, обросший щетиной и с лохматыми грязными волосами… Да он на бомжа похож, а не на уличного гонщика. Даже те со своим аморальным образом жизни выглядят как соски с журналов — не то что Райан при нынешних обстоятельствах.       Они остановились у двери с табличкой, которую Райан не смог сфокусировать, но в его периферийном зрении мелькнула знакомая форма надписи:

      Комната для освобожденных.

      Что? Освобожденных? Неужели? Но как же… О-о, это что, продолжение блядцкого кошмара?       Дверь открылась, и его подтолкнули внутрь. Комната была типичным полицейским кабинетом: стол из ламината, четыре стула с обивкой, парашютно-белый свет флуоресцентных ламп. Но не обстановка поразила Райана, а те, кто сидел за столом.       Сержант Кросс сидел во главе стола, сложив руки над поверхностью стола замком. Рядом с ним, зажав губы в тонкую ухмылку, сидела капрал Бейли. Сердце Райана ёкнуло, когда его взгляд упал на третьего человека: Мию. Она сидела так, словно её саму вытащили из камеры минутами назад. Несмотря на её сексуальный вид как и всегда, на её плечах уже отсутствовало пальто, висящее на спинке стула, а под пазухой у гонщицы была… Кобура с пистолетом и значок офицера. Некогда романтическая картинка их гиблого романа трескается вдребезги, который даже не имел никаких перспектив из-за кучи недосказанностей и факта малого времени знакомства со скелетами в шкафу друг друга. Последняя тяга к Мии обрывается волной шока и негодования, но Купер был настолько вытрепан за эти дни и недели, что его не хватало на большее, чем тяжело брошенный взгляд в сторону Таунсенд, от которого она аж заметно поежилась, отведя взгляд в сторону.       Эта сука была подпольным копом.       Он доверился копу.       И при чем так… Так тупо и нелепо вывалив все карты мастями вверх.       Но самым неожиданным был четвертый человек, сидящий напротив Сержанта. Мужчина в идеально сидящем костюме, с тщательно уложенными волосами и пронзительными, стальными глазами.       Его лицо было знакомо Райану по новостным сводкам — Престон, мать его, Максвелл. Директор ФБР. Высший агент всех отрядов ФБР. Его присутствие здесь было настолько абсурдным, что Райан подумал, не бредит ли он. Каждый гонщик не только Рокпорта, но и всех штатов знали его. Этот сукин сын был ебучим Дьяволом. каждый из гонщиков, кто мог только увидеть его силуэт в окне заднего вида своей тачки — не доживал до своей старости. Не доживали даже до мгновения нажать на тормоза, чтобы понять, не костлявая старуха с косой ли зовёт их за собой. Страшнее чумы, опаснее гильотины палача над своей шеей.       Райан неуклюже встал посреди комнаты, не зная, куда деть руки за спиной, и без того сжатые тисками. Он ощущал тяжесть их взглядов, холодность и ожидание, которые наполняли воздух.       — Рад тебя видеть вне плесневелых стен, Райан. — Подал голос сержант вне начинающейся формальной обстановке.       — Я был бы рад вас всех здесь видеть только на похоронах. Чьих именно — выберите сами. — Огрызнулся Райан, получив толчок дубинки меж лопаток, прошипев от боли под испуганный взгляд Таунсенд.       Престон откашлялся, скрывая усмешку. Его голос был ровным, но с отчетливым оттенком авторитета, который не оставлял сомнений в его положении.       — Мистер Купер, — Начал Максвелл. — Пожалуйста, присаживайтесь. Нам не к чему эти потуги — мы все прекрасно видим ваш…потенциал.       Райан невольно опустился на ближайший стул, его тело вдруг стало слишком тяжелым.       — Что… что происходит? — его голос был предательски захрипел от накатывающей усталости. — Меня что, отпускают? Или меня решили унизить уже перед «статусом»? Перед кем дальше: перед Белым Домом или Моникой Беллучи?       Кросс и Бейли переглянулись, а Таунсенд коротко опустила взгляд. Максвелл же остался невозмутим.       — Нет, мистер Купер. Не совсем. — Ответил он, медленно разглаживая несуществующую складку на своем пиджаке. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать вашу трагедию. Я думаю, мы все здесь оказываем сочувствие случившемуся. Потерять свою машину местному…представителю нелегальных гонок, пожалуй, унизительно даже для нас. «Легавых», как вы нас называете между собой.       — Несомненно, нам очень жаль. — Хмыкнул Джонатан, скрестив руки на груди.       — Дело гораздо сложнее, чем вы думаете, мистер Купер. — продолжил Директор ФБР. — И касается оно не только вас, но и…       — Только посмей продолжить, ублюдок. И я испорчу твой костюм твоей же кровью из разбитого носа. — Резко отрезал Купер. — Вздумали шантажировать? Где она?! — На последнюю фразу, Райан фурией оборачивается в сторону Мии. — Что ТЫ с ней сделала?!       — Райан, я… — Мия была тут же перебита Престоном одним жестом поднятой ладони в знаке не встревать в полемику.       Максвелл вынул из папки на столе несколько фотографий и аккуратно разложил их перед Райаном. Первое изображение заставило кровь застыть в его жилах. Его сердце пропустило удар.       — Что это такое?.. — прошептал Райан, его голос был лишь едва слышным шепотом, прежде чем смениться свирепостью. Он вскочил со стула, едва не опрокинув его. — Это какая-то ебучая шутка?! — Это Риа Купер, ваша дочь. Вдруг Вы забыли, — спокойно ответил Максвелл, не отводя от него глаз. — Фотография сделана три дня назад в Рокпорте в момент расследования дела. Она — одна из ключевых фигур в так называемом «Черном Списке». Вы ведь слышали о них, мистер Купер? Нелегальные гонщики. Делают ставки на жизнь. Чужую жизнь.       — Я в курсе, блять, кто это такие. — Слова агента ФБР придавили Райана прямо на месте. Риа. Жива. Гонщик. Черный Список. Все его горе, весь его ужас от потери надежды и веры, мгновенно трансформировались в абсолютный шок, граничащий с отрицанием.       Максвелл протянул другую фотографию. На ней был искореженный перекресток: перевернутые машины, дым, тела, накрытые простынями.       — А это — последствия одной из ее побед над тем, кому вы, Райан, так дешево проиграли. Семь погибших гражданских, включая мать с ребенком в коляске. Двенадцать раненых. Патруль сержанта Кросса так же потерпел потери. Уничтожено имущество на миллионы. И это лишь вершина айсберга, мистер Купер. Как я наслышан от первоисточников, вы хотели, чтобы ваша — на минуточку, несовершеннолетняя дочь, от которой вы отказались несколько лет назад, как-то повлияла на ваше освобождение? Так точно, офицер Таунсенд?       Мия безжизненно вздыхает, отвечая заученной фразой:       — Так точно.       Райан не знал, от чего ему становилось всё отвратительнее и хуже на душе. То ли от факта того, что Мия названа офицером, или то, что Риа, на которую он действительно возлагал какие-то жалкие надежды, не до конца понимая, что он добровольно вгоняет РЕБЁНКА в коллегею хаоса и безумия Рокпорта, считай своими же руками садит её за руль машины и вынуждает бросать вызов местным ублюдкам, которые не устраивают прелюдии с каждым новоприбывшим в их город. Долгое нахождение в изоляции от мира — и Купер чувствует себя безмозглым младенцем, который верит в дружбу, магию и радугу, надеясь, что его взрослые проблемы решит его не менее бестолковая дочь.       Райан не верил в это. Он не мог поверить в победное предательство Рии, которое купирует ту внутреннюю боль от предательства Мии, дырявя одну рану ещё большей.       — Мои люди потратили несколько дней, чтобы найти её. — Начал Кросс. — Но все следы ведут в никуда. Старая тачка пропала, а Черный Список больше не буйствует. Мы можем предполагать, что её покрывают. Знают, ради чего она здесь и на что они могут надавить в нашу сторону. Либо же… Мне очень жаль, Райан. Но я тебя предупреждал: не рискуй последним, что у тебя осталось. Послушай дядю Кросса не через призму своей инфантильности.       — Всё верно. Мы не можем ее поймать, мистер Купер, — продолжил Максвелл, его голос стал жестче. — Если девчонка всё ещё жива, конечно, мы хотим на это надеется — значит эти потери будут продолжаться. Убийца на то и убийца — они не бывают бывшими или случайными. А гоночный убийца — хуже эпидемии. А если учитывать вытекающие факторы, что она часть всей системы Черного Списка, с которым местным представителям власти не под силу справиться… И вы, мистер Купер, обладаете уникальными знаниями в этом мире. Мире, который вы когда-то сами создавали, и который вас так жалко выплюнул в это место.       — Что вы хотите от меня? Чтобы я ей устроил порку ремнем, как настоящий отец? — Райан откликается не сразу, поднимая пустой взгляд.       — Мы хотим, чтобы вы вернулись, мистер Купер. Не на улицу, как раньше. А с нами. Мы предлагаем вам шанс остановить то, что вы сами, возможно, непреднамеренно, помогли создать. Шанс остановить вашу дочь, пока она не уничтожила еще больше жизней. Или пока ее не уничтожили другие, когда она станет не нужна. Вы положите конец этой истории безумия. Даже если придётся отказаться от своих старых привычек.       Максвелл сделал паузу, давая своим словам впитаться в разум Райана кислотой.       — Вы станете нашим человеком на улицах. Будете работать в тесном сотрудничестве с нами, используя свои знания, чтобы выйти на след Чёрного Списка, и если хотите, ваша методика с ремнём может иметь место быть, если вам с этого не убудет. Но мы просим одного: покончить с этим всем раз и навсегда. Без каких-либо исключений. Ошибок. Попыток укусить кормящую руку. Понимаете? Вы будете работать не на Кросса. Вы будете работать на...меня. Я лично буду вести это дело и рад только сотрудничать со всеми присутствующими здесь. Не в ущерб, конечно, но это уже будут крайности с моей стороны.       Райан молчит, сжимая пальцы в кулаки за спиной. Его ответ не имел как такового особого веса — всё уже было предначертано.       — А работать вы будете… — Максвелл кивнул в сторону Офицера Таунсенд. — …с нашей прекрасной и неповторимой Мией Таунсенд. Считайте, это наш скромный подарок за счёт заведения для Вас.       Волна ярости поднялась в Райане, вытесняя шок и горе. Она знала. Она знала, кто он, и все это время играла свою роль. Неужели она следила за ним? Разведывала? Или… Или пыталась добить его окончательно, не раскрывая свои маниакальные нотки одержимости и желания загубить его душу, чтобы он не достался никому, кроме неё?       — Вы хотите, чтобы я предал все, во что верил? Стал «легавым»? И работал с…этим недо-копом в короткой юбке? — в голосе Купера сквозило отвращение. Искренне отвращение и ненависть.       — Мы даем вам выбор, мистер Купер. — Максвелл невозмутимо смотрел на него. — Вы можете продолжать скорбеть, пока ваша дочь разрушает мир, в худшем случае которая погибнет если не за рулем машины, так от рук ваших недоброжелателей, или вы можете попытаться ее остановить и тем самым — наказать тех, кто должен быть наказан. Этакая дорожная вендетта. Выбор за вами. Что вы скажете?       Райан молчал. Внутри него бушевала буря — отцовская любовь, желание спасти, ненависть к предательству, отвращение к новой роли, вслух которую он был вовсе не готов произнести, не то что принять. Нет. Никогда. Ни за что. Пусть весь мир горит синим пламенем — Райан никогда не станет тем, из-за которого порушилась его жизнь и кого он так презирает, и из-за кого, в чьи чувства он поверил, и оказался здесь.       Комната погрузилась в тишину. Ответ Райана Купера остался висеть в воздухе, неизвестный ни им, ни ему самому.