Глава 25. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла

Одно из величайших достижений человечества — это способность лгать. Во зло или во благо, ради выгоды или выживания, мы врем. Это навык, который приобретается с младенчества, и вскоре мы врем в глаза родителям, учителям, супругам и даже самим себе. Мы обещаем себе, что похудеем, бросим курить, что в конце концов, станем хорошим человеком, потому что у нас еще есть время. Все мы что-то скрываем, надеясь исправить это чуточку позже. Как только мы просыпается и смотрим в зеркало, все, что мы делаем — постоянно лжем. Втягиваем живот, надеясь когда-то похудеть; красим волосы, забывая, что корни через пару недель снова отрастут; мошенничаем на экзаменах, понимая, что оценка намного выше наших умственных способностей; снимаем обручальное кольцо… А почему бы и нет? Что нам будет? Каковы будут последствия? Серьезно? Вы скажите: «Я же всего лишь человек, мне все прощается. Никто из нас не идеален». А если же мы все же накосячим — у нас есть время чтобы все исправить…только немного позже. Это же величайшее достижение и является нашей огромной слабостью. Я думала, что у меня больше времени. Вампиры, оборотни, охотники, люди — слишком много свалилось на мой полубезумный разум в последнее время, которое теперь утекает, как песок сквозь пальцы. Мне хотелось просто отдохнуть и забыться. Я балансировала на грани сверхъестественного мира, пытаясь казаться нормальной, хоть и никогда такой не была. Меня окружало необъяснимое, а я старательно пряталась под покровом учебы, спорта и домашних забот. Даже сейчас я решила отправиться в ресторанчик, чтобы отработать свою смену — все лучше, чем постоянно ловить на себе безмолвные взгляды, притравленные паникой, старшей сестры. Она все еще не разговаривала со мной из-за нашей недавней ссоры, только теперь помимо обиды в ее глазах читался неприкрытый ужас от предрешенного будущего нас обеих. Изабелла шагнет в вечность, а я — в забытие. Каждый ее взгляд сопровождался решительной заботой, будто она ждала, что я в любой момент упаду, а она непременно должна оказаться рядом чтобы поймать меня. Я сидела на кожаном сиденье собственного автомобиля, и мир казался до странности четким. Слишком четким. Глубокая зелень окружающих деревьев вдоль дороги, шелест ветра за распахнутым окном, едва слышный скрип кожи сиденья от каждого моего движения — все эти детали внезапно обрели невыносимую, кристальную ясность, словно я впервые увидела мир без мутного стекла перед глазами. Что значит нормальность в моей жизни? Стремление попасть в Стэнфорд? Работать официанткой после школы? Или быть окруженной опасными монстрами, которые с печальными глазами уверяли тебя, что они совершенно не опасны? Именно эта невыносимая качка стала внезапно драгоценной, когда прозвучал новый приговор. Не гром среди ясного неба, не молния — всего лишь тихий голос Карлайла Каллена, который не мог оставить места для споров: «Либо…либо…» Либо тьма сознания, либо тьма небытия. Казалось, что я перестала быть частью обычного повседневного мира, где подростки переживают за оценки на экзамене, свою репутацию, будущее или первую влюбленность. Теперь я не больше, чем гостья на пороге двух бездн. Уже позже, когда шок отошел на второй план и я оказалась дома в собственной спальне, после больницы, ко мне пришло осознание. Нет, это был не страх, а странное, почти невесомое изумление. Как это? Я, всегда такая решительная и собранная, такая логичная, должна либо раствориться в хаосе собственного разума, либо перестать быть. Эта мысль была абсурдна и величественная одновременно. Затем пришел холод. Он исходил не извне, а изнутри, из самой сердцевины моего существования, распространяясь по венам, замораживая и так скудные эмоции. Это был холод абсолютного одиночества. Все эти люди, снующие по улице, смеющиеся, спешащие куда-то — они ничего не знали. Они жили, а я уже была за гранью, наблюдая за ними сквозь пелену собственного приговора. У меня было два пути: тотальное безумие — мое «Я» начнет жить другой историей, станет чужой, запертой в теле, которое больше не подчиняется (ужас перед этой потерей контроля был сродни боязни падения с большой высоты); и абсолютное небытие — просто обычная темнота, исчезновение мыслей, тепла, воспоминаний — легкая, окончательная тишина (и в этом был свой соблазн — я устала от борьбы). Самое мучительное — осознание времени. Каждая секунда, каждый вдох были пропитаны горечью. Я смотрела на мельтешащие фары машины, едущей впереди, и понимала, что скоро весь мир для меня перестанет существовать. Прошлое стало далекой, ироничной шуткой. Будущее — туманным, неопределенным краем. Остановившись на очередном светофоре, я крепче сжала руль пальцами, чувствуя, как тело превращается в хрупкий сосуд, который может расколоться в любой момент — и тогда вся эта иллюзия нормальности не будет иметь никакого значения. В этот же миг эта жизнь — серая, как офисный ковер — стала не просто фоном, а клеткой, которая душила меня перед самым концом. Вся моя жизнь, казалось, поместилась в один единственный момент между стуком сердца и следующим вздохом. Это была чистая, неразбавленная метафизическая боль, граничащая с отчаянной, дикой жаждой успеть. Успеть почувствовать, успеть увидеть, успеть жить с той интенсивностью, о которой я раньше и не подозревала, пока один из двух мрачных финалов не поглотил меня окончательно. Жажда успеть жить, пока еще есть ясность, пока не наступила тьма, и я не стала марионеткой собственного разрушающегося разума. Руки сами повернули руль и переключили передачу, уводя машину за пределы городка. Я снова сбежала. Не от смерти или безумия, а от той лжи, которую прожила последний год. К сожалению, сейчас у меня было слишком мало драгоценного, оставшегося времени, которое стоит потратить не на ожидание неминуемого финала, а на громкое, яркое, бессмысленное празднование жизни, которая вот-вот должна прерваться. Куда ехать? Что делать? Неизвестно. Главное — чтобы сегодняшний вечер не был похож на вчерашний, который я намеренно оставляю позади. Я вжимала педаль газа сильнее, чувствуя, как радостно рокочет мотор, подгоняя собственный пульс, которого не замечала целый год — пульс последней, отчаянной свободы. Сумерки сгущались над проливом Хуан де Фука, когда Красотка — моя великолепная, блестящая, машинка — начала медленно втягиваться в Порт-Анджелес. Город встретил не ревом мегаполиса, а тихой, влажной прохладой Тихоокеанского Северо-Запада. С гор, покрытых вечнозелеными лесами, опускался плотный, пахнущий сосной и дождем туман, смешиваясь с запахом соленой воды из порта. Фонари на набережной светили тусклыми, желтоватыми пятнами, идущими пунктиром вдоль пустых пирсов. Казалось, что все городки на окраине штата Вашингтон сделаны как под копирку. Машина, словно усталый зверь, свернула с главных улиц в темное сердце даунтауна. Звук двигателя, низкий и ровный, был единственным постоянным шумом; он скользил по мокрому асфальту, отражался от глухих стен складов и витрин, прикрытых жалюзи. Город засыпал, но в его нижней части, ближе к воде, где веяло тоской и дешевым неоном, начинала пульсировать другая, ночная жизнь. И тут я увидела его. Ночной клуб под весьма банальным названием «Затмение» был как темный, неаккуратно припаркованный айсберг среди сонных домишек. Он сиял похабным, агрессивным фиолетовым светом, который вырывался наружу через полуоткрытую дверь и тонкие зазоры между занавесками. Отсюда, даже через закрытые окна машины, можно было почувствовать вибрацию баса — глухой, утробный толчок, обещающий забыть. Он был похож на маяк для потерянных, на единственное горящее пятно в этом сонном, прибрежном мире. Я усмехнулась, резко крутанув руль, и машина, недовольно взвизгнув шинами, выползла на узкое, полупустое место у самой стены клуба. Стараясь не смотреть на одинокую фигуру, прислонившуюся к кирпичам у служебного входа, я заглушила мотор. Тишина. Внезапная, оглушающая тишина. Вместо звука двигателя теперь был слышен только грохот чужой музыки и звон разбитого стекла откуда-то сбоку. Я почувствовала, как тело сжимается от предвкушения и отвращения одновременно. — Ну, что? Зажжем? — мой вопрос прозвучал тихо, и немного обреченно. В ответ была тишина. Я взглянула в зеркало. На заднем сиденье, в полумраке, смешанном с тусклым светом уличного фонаря и неоновой вывеской клуба, сидел Он. Не дымка, не мираж, а четкий, почти осязаемый силуэт Сэмюэла Купера. После больницы он не проронил ни слова, смотрел будто виновато из-за того, что его ложь раскусили и выдвинули официальные обвинения. Его присутствие не несло ужаса. Оно было пропитано глубокой, почти физической обреченностью, как запах остывшего пепла. Он не двигался, лишь сидел, опершись на подголовник, словно устал от вечности. Между нами повисла тяжесть невысказанного. В его взгляде читалось полное, безмолвное понимание моего приговора. Это был взгляд того, кто уже прошел по этой дороге, кто знает, куда ведет этот финал — будь то смерть или распад сознания. В нем не было осуждения или сочувствия, а лишь печальная, космическая ирония: «Ты думаешь, что сбежала. Ты думаешь, что можешь переиграть это. Но вот ты здесь. И я тоже». Этот призрак был не предупреждением, а тенью, брошенной будущим. Он был доказательством того, что даже побег в вибрирующую, пьяную ночь не спасет от судьбы. Словно говоря без слов: «Празднуй, пока можешь. Я подожду. В конце концов, мы всегда будем здесь, вместе». Мое сердце пропустило удар не от страха перед призраком, а от понимания: я ехала в Порт-Анджелес, чтобы избежать одиночества перед концом, но даже в этом последнем, отчаянном рывке, меня уже ждал собственный, молчаливый свидетель. Достав из бардачка старое поддельное удостоверение личности, которое мы с Эрикой уловкой и флиртом заполучили весьма незаконным путем, когда нам было еще по пятнадцать, и кошелек, набитый мелкими купюрами, полученными от местных завсегдатаев ресторанчика. Я снова глубоко вздохнула, напоминая себе, что все еще жива. Дверь машины открылась с долгим, скрипучим стоном, и в салон ворвался холодный, влажный воздух Порт-Анджелеса, несущий в себе нотки соли, виски и надежды на последний, сумасшедший танец. Я и забыла какого это на самом деле быть живым, азартным подростком. Только войдя в клуб, минуя уже уставшего вышибалу, который мазнул по поддельному документу ленивым взглядом, я осознала, о чем так сильно скучала. Здесь было время светового безумия и электрического транса. В воздухе висела густая, почти осязаемая пелена — смесь дешевого сигаретного дыма, излишек тяжелых дешевых духов и липкого запаха пота, согревающего воздух. Каждое движение прожектора, каждый луч, пробивающийся сквозь этот туман, казался разрезом на темном полотне ночи, оставляющий за собой след из мерцающих частиц. Танцпол будто был живым, дрожащим организмом. Толпа — хаотичный, бурлящий водоворот рук и голов, мелькающих в стробоскопическом ритме. Здесь не было места сдержанности. Тела двигались в экстатическом беспорядке, будто марионетки, чьи нити дергали невидимые кукловоды. Вспышки прожекторов — яркие, мимолетные шрамы света — выхватывали из темноты то чей-то ослепительный топ на тонких бретелях, то чьи-то широкие, низко посаженные джинсы на фигурных бедрах. Над головой, как рой светлячков, пульсировали светодиоды, их сине-красно-зеленый дождь заливал танцпол, делая цвета одежды неестественно яркими, а лица — масками, искаженными скоростью и басом. От каждого угла, от каждой колонки исходил вибрирующий, физически ощутимый бит, который проникал под кожу, заглушая все мысли, оставляя лишь инстинкт. Именно это мне было сейчас и нужно. Ночной клуб — это была лихорадка, где каждый искал своего собственного спасения в громкости и яркости, где ощущение полной, безудержной свободы было так же реально, как эхо тяжелого хауса или модного транса, пробивающееся сквозь стену звука. Это был чистый, неподдельный электрический восторг на грани нервного срыва. Неудивительно, что именно здесь я стала искать свое спасение. Продравшись сквозь толпу, которая двигалась с нездоровой, маятниковой энергией, к бару — единственному островку относительного спокойствия. Барная стойка была залита отраженным светом и липкими разводами, а за ней, как усталый алхимик, орудовал бармен. Молодой парень с явным признаками усталости и отсутствия сна, не выпускал из рук бутылок. — Виски с колой, пожалуйста. Двойной, — голос прозвучал хоть и хрипло, но непривычно громко. Он с сомнением взглянул на меня, заставляя закатить глаза и показать поддельное удостоверение, на котором мне было уже двадцать три. Несколько минут ожидания тянулись вязкой патокой, пока он, не глядя, плеснул янтарную жидкость и шипучую темноту колы в высокий стакан, забросав все это непомерным количеством льда. Я взяла стакан. Он оказался слишком тяжелым и прохладным. Первый глоток стал спасительным даром. Сладкая, газированная агрессия колы сглаживала острый, обжигающий привкус дешевого виски, скорее напоминавшего самогон дяди Эрла. Я твердила себе, что этот напиток не для удовольствия, а для забвения — быстрый, эффективный инструмент для создания защитной оболочки. Я облокотилась на стойку. Взгляд мой блуждал по танцполу: эти люди, их хаотичные движения, их хмельные лица — они не знали, что скоро мой мир может исчезнуть навсегда. Равнодушие незнакомцев дарило эфемерную легкость. Они были прекрасны в своем слепом, неведении жизни. Второй глоток. Третий. Постепенно тепло начало разливаться по венам, разгоняя внутренний холод. Границы мира становились мягче, неон — приветливее, а тяжелый бит хауса или транса перестал быть угрозой, превратившись в единственно приемлемый ритм для тела, которое теперь жило наперегонки со смертью. Я пила, закрыв глаза на секунду, впуская в себя этот шум, этот свет, этот алкоголь. Пить крепкие напитки на голодный желудок было неудачным действием, но я подумаю об этом позже. Каждая капля была принятием: да, конец близок, но до тех пор, пока есть виски, кола и громкая музыка — я танцую. И это — мой единственный, последний, безоговорочный выбор. После пятого, а может, шестого виски с колой, сознание окончательно утратило свою кристаллическую четкость. Призрачный холод приговора отступил, уступая место горячечному, электрическому веселью. В размытых лицах танцпола больше не показывался призрачный силуэт Сэмюэла. Я больше не стояла у бара; я сама не поняла, как оказалась в самом центре светового безумия. Бас проникал в кости, а движения мои перестали быть скованными: это был танец-терапия, дикий, хаотичный выброс отчаяния и последней, неукротимой жизненной силы. Тело, всего несколько часов назад заключенное в клетку автомобильного салона и страха, теперь подчинялось только грубому, животному ритму. Было очень жарко, как на адской сковороде, но я продолжала двигаться. Свет мигал, и я засмеялась — громко, почти истерично, чувствуя себя абсолютно неуязвимой. Заметить в таком водовороте, хаотичных движений, толпы его приближение было сложно, поэтому сначала появилась крепкая большая рука на моей талии, а затем грубый рывок назад, выдернувший меня из музыкального безумия и свободных чувств. Невысокий парень, награжденный наглостью, но обделенный самосохранением, усмехнулся мне, подмигнул, недвусмысленно прижимаясь. Его рука, уверенно обхватившая талию, держала слишком крепко, а вторая коснулась моей обнаженной шеи. Он был из тех, кто уверен в своей неотразимости и мужественности, особенно рядом с захмелевшими девушками, потому что по трезвому ни одна бы даже внимание на него не обратила. Он, наверняка, ощущал себя яростным охотником, видя во мне легкую добычу. — Тебе удалось привлечь мое внимание, красотка, — прошептал он мне на ухо, касаясь мокрыми губами уха, вызывая волны отвращения по всему телу. — Сегодня я обойдусь без внимания, — пытаясь перекричать музыку, сказала я. — Мы с тобой повеселимся, малышка, — когда я попыталась плавно отстраниться, дурачок этого не позволил, заставляя хищную улыбку расплыться по моему лицу. — О, мы еще как повеселимся, — кокетливо сказала я. Парень широко и одобрительно улыбнулся, понимая, что ему сегодня обломиться, но не осознавая, что именно. Его рука с талии заскользила вниз, чтобы обхватить задницу. И вот тогда, тело снова среагировало первым. Ноги двигались легко и уверенно: в одно мгновение я опустила корпус, делая выпад, и нанесла резкий удар в пах самоуверенного парнишки. Мученический вой утонул в ритмичной музыке и одобрительных возгласах. Его лицо исказилось болью, а руки исчезли с моего тела. Теперь, согнувшись в три погибели, он двумя ладошками прикрывал самое ценное, что есть у него в жизни. — Что такое, малыш? Ты уже не хочешь со мной веселиться? — обиженно надув губы, спросила я, слащавым голосом. Не дожидаясь его ответа, я перешла к следующему движению. Мгновение — и моя рука, как свистящая ракета, пересекла разделяющее нас расстояние. Удар в лицо был стремительным и точным: мой кулак поразил его нос с такой силой, что он, закинув голову вверх, отлетел назад, врезаясь в огромного парня, флиртующего с какой-то красивой мулаткой. Они повалились на пол, утягивая с собой еще парочку людей. Я громко, практически безумно, хрипло засмеялась, наблюдая как они барахтаются на полу. Резкий толчок, и весь этот неоновый мир рухнул. Передо мной теперь стояла другая девушка, с лицом, искаженным смесью ревности и алкогольной ярости. Блондинка в коротком облегающем блестящем платье кричала в оглушительном шуме, размахивая руками. Ее розовая помада размазалась по подбородку, а голубые глаза были затуманены. Возможно, это было из-за места, из-за какого-то косого взгляда, а, может, из-за танца. Неважно. Пришлось напрячь слух, чтобы услышать: — Ты клеилась к моему парню! — Барби, ты что в глаза долбишься? Это он ко мне клеился! — пыталась сказать я, не скрывая улыбки, но она взвизгнула, и кинулась на меня. Я быстро отскочила в сторону, а девица полетела на пол, совсем не грациозно задирая платье, показывая всему танцполу красные стринги. В моей груди словно волны прилива, подступал смех, настолько неистовый и безудержный, что сперло дыхание. Пока драка разгоралась там, куда улетел парень, я успела заказать и выпить еще пару шотов водки, наблюдая, как в эпицентр борьбы пытаются протиснуться охранники. Вечерок удался на славу. Я, все еще безумно хихикая, вырвалась из душного шумного бара, ощущая, как влажный воздух целует разгоряченные щеки. Промозглый ветер нежно обнял меня, как старый друг, унося с собой остатки клубной суеты. Шаги были неуверенными, но в этом не было ничего печального. Наоборот, сейчас они были наполнены легкостью и игривостью, как будто сама земля под ногами решила поиграть со мной в прятки. Я обвела взглядом окружающий мир, понимая, что безбожно пьяна. Перед глазами расплывались уличные фонари, а полумесяц на небосклоне качался перед глазами, как рождественский шар на елке. Блики ярких звезд сливались в единое сияние чистоты и благодати. В голове все еще звучали мелодии бита, а сердце выпрыгивало из груди. Свобода наполняла мою грудь, как воздух в легких — свежий и сладкий, с привкусом океана. — Вот, видишь, ничего страшного не произошло! Птаха просто решила развеяться и навести суету в ближайшем клубе, — раздался рядом со мной раскатистый голос. Он отражался в моей голове, словно неожиданные раскаты грома посреди ясного дня. Я резко опустила голову и пошатнулась на месте, руками цепляясь за воздух, чтобы попытаться сохранить равновесие. На парковке, в свете неоновых вывесок клуба, рядом с моей машиной стали две высокие фигуры. Одна крепкая и мускулистая, другая стройная и грациозная. Парень широко и довольно улыбался, оперевшись локтем о крышу Красотки, девушка же была в тихой ярости. — Ты хоть представляешь насколько это безответственно?! — раздраженно произнесла она, скрещивая руки на груди. Ее ангельское лицо исказилось праведным гневом. — Мы бьемся, как рыба об лед, чтобы сохранить жизнь ей и ее фригидной сестрице, а она что? Сбегает, чтобы устроить массовую драку в клубе?! — Здорово, да? — засмеялся Эмметт, кивнул головой. Казалось, он был в восторге от происходящего. — Вот сам с ней и нянчись. Не удивлюсь, если она еще и наблюет на тебя, — закатив глаза сказала Розали, доставая из заднего кармана своих белоснежных штанов ключи и с легкостью открывая мою машинку. Я запыхтела, издавая возмущенные звуки, что-то похожее на «э-э-че-за-э-э», роясь по карманам собственной куртки, находя лишь мелочь, чек, коктейльную трубочку и какую-то пластмассовую карточку. Розали демонстративно закатила глаза, исчезая на водительском сидении. Честно говоря, последнее, что я помню более-менее хорошо, это то, как Эмметт, посмеиваясь, приобнял меня за плечи, прижимая к холодному боку. А дальше все очень смутно: шутки, рок-н-ролл, Макдональдс, дорога и многочисленные деревья и кусты.

***

Просыпаться под стук в висках для меня не было в новинку, но удивил тот факт, что я вообще проснулась, потому что самочувствие было такое, словно меня несколько раз переехал грузовик. Каждая мышца в теле выступала с возмущенным протестом, как борцы за права животных рядом с фабрикой по производству декоративной косметики. Во рту было сухо и мерзко, будто все коты Форкса успели там справить свою нужду. Я застонала, перекатываясь на другой бок, натягивая мягкий пушистый плед на голову. Стоп. Плед? Приоткрыв глаза, визгливый свет заставил поморщиться. Это был не солнечный свет, потому что в Форксе его не дождешься, это был пестрый интерьер гостиной, чистый как в операционной, белоснежный, как в раю. Огромные окна в пол, запускали в просторную гостиную рассеянный дневной свет, который с боем пробивался сквозь густые зеленые заросли леса. Я лежала на большом разложенном светлом диване, который достоин стоять в королевском дворце. Недовольно кряхтя, я приподнялась на локтях, прищуренным взглядом осматриваясь. Днем гостиная Калленов была еще более похожей на фотографию из модного каталога излишне богатых, но минималистичных интерьеров. Рядом, на стеклянном кофейном столике заботливо стоял высокий стакан с чистой водой и маленькое фарфоровое блюдечко с двумя белыми колесиками таблеток. Присев на край, свесив ноги с дивана, я доверчиво проглотила пилюли, жадно запивая прохладной водой. Воспоминаний о том, как мое бренное тело занесло в гости к вампирам не было. Вообще, после того как я вышла из клуба на улицу сознание поглотила темнота. Жаль. А я надеялась, что уже успела умереть. — А вот и птаха воскресла! — раздался веселый бас за спиной, заставляя поморщиться. Внутри головы зазвучали отголоски вчерашнего веселья, перемешанные с раскатами смеха и буйной потасовкой. Но сейчас не осталось и следа от тех мгновений радости — лишь головная боль и дикая жажда умереть прямо сейчас. Эмметт Каллен улыбался так широко и счастливо будто Рождество настало в мае. Он смотрел на меня с весельем и восхищением, будто я устроила политический переворот в США установив диско-режим правления, отменив все мировые конфликты, пообещав необузданную вечеринку и грузовой корабль травки. — Громкость немного убавь, — прошептала я, мечтая оглохнуть. — Ну и переполох же ты устроила, Пэг. Впервые встречаю человека, которого не могли найти пять вампиров и восемь оборотней, — я открыла рот чтобы пошутить о запахе, но парень меня опередил ответив. — Ты действительно становишься охотником. Твой запах ассимилируется с окружающей средой становясь буквально неуловимым. — Он глубоко втянул воздух носом прямо у моей головы, заставляя напрячься. — Даже сейчас ты больше пахнешь перегаром чем самой собой. Круто! — Но вы нашли меня, — недовольно констатировала я, потому что другого объяснения, как я здесь оказалась у меня не было. В желудке велась странная борьба желчи и алкоголя, заставляя изжогу выйти на совершенно новый уровень пыток. — Я нашел, — гордо выпятив грудь сказал он. — Пока паникер и неуклюжая цыпа катались по больницам округа, а шерстюки обнюхивали лесополосу, я просто подумал: что бы сделал настоящий кутила узнав, что одной ногой в воротах Рая. И…бинго! Мы начали с Рози обыскивать все ближайшие рыгаловки…и нашли тебя в третьем по счету клубе. — О Боги, Белла всех на уши подняла, — простонала я, проведя рукой по лицу, пытаясь сбросить с себя сонливость и похмелье. — Ну, винить ее в этом нельзя, учитывая твое состояние и рыжую стерву, околачивающуюся рядом с вами. Не парься, с рассветом она помчалась к волкам убедить их, что с тобой все в порядке. Я громко фыркнула — Изабелла могла просто позвонить в резервацию. Это был лишь повод, чтобы повидаться с Джейкобом и в очередной раз помотать нервы ему и Скорбному Эду. А меня еще называют стервозой и манипулятором. — Что вчера вообще было? — спросила я, допивая остатки живительной влаги. Сушняк знатно усиливался. — Ты устроила фееричную потасовку в клубе. Рози хотела вмешаться, но я в тебя верил и выиграл аж сто баксов! — он даже полез в карман коричневых брюк и вытащил смятую купюру. Я смотрела на него, поджав губы, с напускным равнодушием, пахнувшим перегаром и небольшой отдушкой стыда. Как мило, что они успели сделать ставки и развлечься за мой счет. — Это я помню, а вот дальше… — Розали стащила у тебя ключи от машины, а я засунул тебя на заднее сидение. Ты проспала до Мейпл-Гров, а потом тебя начало нещадно тошнить. Можешь теперь псам гордо заявить, что берег Лейк Крессент тобою помечен, потому что, детка, ты обрыгала там почти каждый куст, — по мере его рассказа, я пыталась ладонями поглотить лицо. — В Бивере тебе приспичило чизбургер, и нам даже удалось найти там Макдональдс. — О черт, — выдохнула я. — Странно, что Розали не убила меня. — Поверь, она очень хотела, но единственное, что ее сдерживало это ярость старого вояки. Нам вообще повезло, что Джаспера не было на континенте. В тот момент что-то очень важное проскользнуло мимо моего воспаленного мозга, но я этого еще не понимала. Мешала дикая головная боль, адская жажда, тошнота и сбой вестибулярного аппарата, поэтому я задала самый логичный на тот момент вопрос: — А где Джаспер? Эмметт замялся, проведя огромной ладонью по короткому ежику черных волос на голове, выдерживая не свойственную ему паузу. Вообще здоровяк, как-то испуганно сник от моего упоминания о его сводном брате. Он бросил быстрый взгляд куда-то в сторону длинного прохода, через огромную арку. — Можешь спросить его сама. Он скоро будет дома… Знаешь, а я скучаю по этому, — мечтательно вздохнул здоровяк, расплываясь в блаженной улыбке старых воспоминаний, резко меняя тему. Я удивленно подняла брови, и тут же болезненно скривилась, приложив ладонь к горячему лбу. Кажется, у меня болит все — даже волосы. — Скучаешь по похмелью? — недоверчиво спросила я, отметив себе задуматься над его реакцией позже. — Нет, — усмехнулся он, стрельнув в меня озорным взглядом. — По возможности напиться и забыться. Напрягает постоянно ходить с трезвой головой, окруженный чрезмерно серьезными вампирами. Эх, махнуть бы сейчас стаканчик ледяного бурбона. — А я бы сейчас не отказалась от новой головы, потому что эта, кажется, сейчас развалится. Парень разразился таким грубым и звонким смехом, что казалось под ногами задрожал пол. Он хлопнул ладонью по моей спине, выбивая воздух из легких и, кажется, даже позвоночник. — Сейчас я тебе такую микстуру приготовлю, что она в миг поставит тебя на ноги! — воодушевленно сказал он, словно ждал этого звездного часа десятилетиями. — Это семейный рецепт! Жду тебя на кухне. Не скрывая вампирской скорости, его огромная фигура в мгновение расплылась и исчезла с поля зрения где-то в той самой большой арке. Пока я, шатаясь и хватаясь за стены, добрела до просторной и такой же светлой кухни, окруженной окнами, парень вовсю колдовал над зельем «Антипохмелье». Кухонная плита была идеально чистой, словно на ней никогда не готовили. Холодильник выглядел так, будто его только распаковали после доставки из магазина — никаких сколов, царапин или хотя бы дешевых магнитиков из путешествий. На мраморной столешнице, стоящей годовой зарплаты шерифа города Форкс, стояла батарея баночек, доверху наполненных специями, которыми тоже никогда не пользовались. В огромном бокале уже плескался томатный сок и ошметки лайма. — Мой батя, храни Господь его душу, только этим и лечился по утрам перед работой, — нравоучительно заявил он, добавляя щедрую порцию тобаско, разбрызгивая красные капли по столешнице. Он с легкостью открутил крышку с банки консервированных перцев халапеньо, налив в бокал рассол на два пальца, и бросив туда же кусочек зеленого перца. Я промычала, размышляя выдержит ли мой желудок это зелье или сожжет изнутри. — И главный ингредиент! — излишне торжественно сказал Эмметт, доставая из холодильника бутылочку светлого пива, заставляя меня оживиться. — С этого и надо было начинать, дружище! — пропела я, потирая руки, вызывая снова волну его звонкого смеха. Эммет буквально отгрыз крышку с частичкой горлышка, и вылил часть пива в стакан. Я буквально слышала, как в его рту пережевываются куски стекла. — Тебе стоит открыть свой бар в Шривпорте, — посмеиваясь сказала я, наблюдая за его неуклюжими движениями. — Это буквально моя мечта. Но, знаешь, с людьми бывает сложно, а разливать по бокалам кровь очень скучно. — Он резко вскинул голову вверх, словно услышал какой-то потусторонний зов. — Держи, — Эмметт поставил стакан на столешницу, придвинув ко мне. Жидкость была красного цвета, напоминая зелья из старых фильмов ужасов. — Пей, птаха. Должно полегчать. А я пошел укрощать дракона, — он подмигнул мне, но тут же виновато поморщился, вскинув голову вверх. — Ну, малышка, не злись! А потом снова исчез из поля зрения, будто его рядом никогда и не было. — Ну и ладно, — пробормотала я, делая новый глоток. На вкус коктейль оказался…странным. В хорошем смысле странным — освежающим, стимулирующим своей кислинкой и бодрящий остротой. Только погрустить в одиночестве было не судьба, как только исчез один вампир на горизонте нарисовался другой. Он появился так резво и стремительно, будто стоял в потусторонней очереди на приеме к божественному существу. Я медленно поставила бокал на столешницу с раздраженным цокотом. Эдвард присел рядом, раздражающе молчаливой скалой, хоть весь вид его кричал о волнении. В искусственном освещении его волосы отливали бронзовым оттенком. Ни обронив и слова, но давя настолько понимающе сочувствующим взглядом, что щемило в груди, он сложил руки на столешнице. Не нужно было читать его мысли, чтобы понять, что разговор сейчас пойдет о Изабелле. Я закатила глаза, имитируя раздражение, надеясь, что это подавит слезы, от одной мысли о сестре, мечтавшей стать ходячим трупом. — Не ссы, через пару лет с ней все будет в порядке, и вы сыграете свадьбу, как ты и планировал в своем воспаленном мозгу, — сказала я, мгновенно утирая незваную слезу с щеки, которая совсем не вовремя вырвалась. — Она счастлива рядом с тобой — остальное для нее не важно. Тем более тебе навечно семнадцать, ей восемнадцать… Префронтовая кора больше никогда окончательно не сформируется, и вы останетесь такими же идиотами, как и сейчас. Так что вряд ли она когда-нибудь одумается и бросит тебя. Эдвард фыркнул, пытаясь безуспешно сохранять серьезное лицо. Я тоже усмехнулась перспективе того, что сестрица навечно останется пубертатным подростком — это же полный отстой. Ах, если бы еще у них были вечные прыщи, бонусом к постоянным перепадам настроения. — Если ты думаешь, что этот выбор дался ей легко — ты ошибаешься, — прошелестел его мелодичный голос. Я хлопнула ладонями по ногам, показывая всем видом, что готова уйти и завершить этот бесполезный диалог с адвокатом дьявола. — Эдвард, я думаю, что моя сестра приняла окончательное решение, и совершенно не важно, насколько сложным было противостояние ее морали, — категорично заявила я, поднимаясь со стула, слегка пошатнувшись от резкого движения. Моя куртка удачно висела на том самом стуле, на котором я сидела. Эдвард мгновенно оказался рядом, пытливым взглядом анализируя смогу ли я стоять самостоятельно. Он не пытался коснуться меня, только был рядом в качестве экстренной поддержки гравитации, если меня продолжит шатать — это бесило еще сильнее, напоминая, что дни моей самостоятельности сочтены. — Несмотря на то, что сердце Беллы принадлежит мне, душа ее умрет вместе с тобой, — тихо признался он, а я, не веря, удивленно подняв брови, уставилась на его мрачное лицо. — Ты не замечаешь, как и Белла, но я вижу в ней сквозят твои повадки, жесты, даже фразы. В каждом ее рассказе она ссылается на тебя. Хоть ты и младше, авторитет был всегда за тобой. Рядом с тобой она уверенней в себе, бесстрашней, словно знает, что ты прикрываешь ее тыл, даже когда ты далеко. — Это пустяк, — хмыкнула я, активировав режим реалистки. — Вечность все сотрет. — Белла еще не понимает, но такая вечность ей будет не нужна. — Это твое мнение, не ее, — отрезала я, накидывая на себя куртку, шаря в карманах в поисках ключей от Красотки. Ничего не обнаружив, я ощетинилась, готовая крушить все вокруг: — Где ключи от моей машинки?! Скорбный Эд глубоко поморщился, досадливо потирая переносицу. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты необоснованно упряма? — Ага, Чарли как-то упоминал, что мне завидуют все ослы в округе Клаллам, — кивнула я, скрестив руки на груди. — Где ключи, Эдмунд? — Я даже не знаю, как… — он замолчал, проведя рукой по лицу, и словно постарел лет на десять. — Хотелось бы мне знать, что творится у тебя в голове. — Поверь, не хочешь, — устало сказала я, медленно моргнув. Я протянула вперед раскрытую ладонь. — Верни мне ключи. Отец там с ума сходит. Наверное, уже весь штат поставил на уши в моих поисках. — Не волнуйся, Чарли остался в блаженном неведении, — прозвенел легкий голосок Элис. Я вздернула голову вверх. Она словно лесная фея, грациозно спрыгивала с лестницы, пропуская по несколько ступенек. За ней злобно вышагивала Розали, напоминая разгневанную богиню, которая не смогла вовремя получить положенного жертвоприношения. — Как это? — нахмурилась я. — Мне удалось его убедить, что у нас дома состоялся грандиозный девичник. Ты, я, Розали и Белла всю ночь красили ногти, плели косы, лопали шоколад и смотрели «Дрянные девчонки». Здорово, да? Нужно как-нибудь это действительно сделать! — А на самом деле, мы облазили весь округ, пока ты развлекалась в клубе, — резко сказала блондинка. Она замахнулась и кинула в меня что-то звенящее и металлическое. Ладонь отозвалась болью от силы столкновения. Сначала среагировав, а потом уже подумав, я ловко поймала ключи от машины, которые летели мне прямо в лицо. Розали меня не щадила, когда запускала их в полет. Она выгнула идеальную белую бровь, только этим показывая удивление и разочарование от того, что я смогла избежать фингала. Эдвард тяжко вздохнул, только Элис продолжала блаженно улыбаться. Чем больше вампиров появлялось в моем поле зрения, тем сильнее сжималась грудная клетка от тревоги. — В любом случае, спасибо, но мне все же нужно домой, — вяло поблагодарила я, направляясь к входной двери, которая распахнулась прямо перед моим носом. Джаспер Хейл появился в доме, принося с собой прохладную свежесть весеннего утра и странное умиротворение. На коричневой куртке ровно лежали непотревоженные капельки воды, хоть дождя пока еще не было. Белокурые волосы были влажными из-за чего вились сильнее, обрамляя его ангельское лицо. Я шумно втянула воздух носом, пытаясь контролировать неожиданно забившееся сильнее сердце. Только таких игр со стенокардией мне не хватало. — С тобой все в порядке, Маргарет? — Джаспер сделал шаг вперед, внимательно осматривая меня. Я мысленно застонала. Только еще от него мне не хватало нотаций об опасности, поджидающей меня на каждом углу, и моей глупой беспечности. Наверняка, все это я услышу дома от лицемерной сестренки, как только она вернется из резервации. — У нее дикое похмелье, — сообщил голос упивающегося торжеством Эдварда за моей спиной. Я завела руку за спину и показала вампиру средний палец, на что он громко фыркнул. — Мне нужно домой, — снова повторила я, игнорируя пронзительный взгляд золотых глаз. Джаспер удрученно вздохнул, открывая входную дверь и отступил в сторону, освобождая место для прохода. Несмотря на то, что мир продолжал вертеться перед глазами, я с гордо выпрямленной спиной зашагала прочь, но в самом дверном проходе я замерла, и быстро обернулась назад. Эдвард стоял, засунув руки в карманы брюк, прислонившись плечом к арке, ведущей на кухню. Он всем своим видом старался казаться равнодушным к происходящему, рассматривая хрустальную люстру. Элис сияющее улыбалась, словно только одно мое нахождение в их доме подарило ей отличное настроение на весь день. Девушка оживленно помахала мне рукой на прощание. На лестнице, ведущей на верхний этаж, стояла Розали, скрестившая руки на груди. Ее взор был строгим и оценивающим, как у коршуна, наблюдающего за своей добычей. Рядом с ней, за обманчиво хрупкой спиной возвышался ухмыляющийся Эмметт. Эта очень странная семейка кровопийц могла положить огромный болт на стенания Изабеллы и не бросаться искать меня посреди ночи. Какое им вообще было дело до умирающей полубезумной смертной? Разве если в мире станет меньше на одного человека, который может оказаться потенциальным охотником, угрожавшим их существованию, им не станет проще? Я сомневаюсь, что дело здесь только из-за несусветной любви Эдварда к моей сестре. После моей смерти их парочке станет намного легче. Она поплачет пару деньков, погорюет где-то с месяц, и тут же забудет обо мне, наслаждаясь своей бессмертной жизнью рядом с возлюбленным, пожирая в местном заповеднике Бэмби. Возможно, только возможно, стоит предположить, что Белла права и они все на самом деле просто хорошие…вампиры. От этой мысли мое нутро передернуло мерзким спазмом. — В общем, спасибо… — я замялась, стараясь смотреть куда угодно, но только не на их белые лица, — за то, что не бросили меня. Кивнув самой себе в качестве одобрения за то, что я немного облегчила себе груз моральных дилемм этой высказанной (пусть и неловко) благодарностью, я выскочила из дома, словно вампиры клацали зубами у меня за спиной. На улице воздух был свежим, заставляя вздрогнуть и запахнуть сильнее куртку. Но теперь, задышалось немного легче. — От тебя разит пивом. Эмметт все-таки напоил тебя этим жутким коктейлем? — спросил Джаспер, спускаясь за мной по ступенькам. Его шаги были бесшумными, пока мои кеды издавали отвратительное чваканье по мокрой земле. — Да. И это было лучшее, что мог мне предложить вампир, — пробормотала я, открывая машину. Парень оказался рядом, придерживая дверь рукой. — Значит, за руль тебе нельзя. Я глубоко закатила глаза так, что голова заболела с новой силой. — Это всего лишь стакан томатного сока с каплей пивка! — возмутилась я, подняв руки вверх. — Поверь, я водила и в состоянии повеселее. — Верю, — дразнящая полуулыбка не сходила с его лица. — Но сегодня тебе лучше не рисковать. — Какая разница? Мне все равно не долго осталось. От моих слов все веселье из вампира мгновенно выветрилось и лицо его стало суровым и мрачным. Настала безнадежная тишина. Казалось, даже ветерок затих, перестав колыхать ветви деревьев. Он наклонился ко мне, бесцеремонно врываясь в личное пространство, внимательно вглядываясь в мои глаза. — Мы не позволим, чтобы с тобой что-то случилось, — безапелляционно заявил он. — Уже случилось, Джаспер. Ты пропустил последние новости? — тихо просипела я, постучав указательным пальцев себе по лбу. — У меня тут тикающая бомба, которая со дня на день рванет. Он перехватил мою руку и обхватил ее своей ладонью. Кожу сразу обожгло холодом от его прикосновения. — Вчера утром Карлайл отправился в Южную Корею. Там находится один из его друзей — прекрасный нейрохирург, — тихо, но оживленно заговорил он. — Ты сама уже поняла, что твой случай не типичный. — О, да! Я особенная, — саркастично прошипела я, опуская взгляд. Меня раздражало, как сильно выстукивало сердце от его близости. Бабочки в животе отметали все возможные варианты испуга или нервного беспокойства. Джаспер Хейл мне слишком сильно нравился — до дрожи в коленках, до помутнения в глазах. Но я ведь даже толком не знала его. Где он родился? Какая музыка ему нравится? Что его раздражает? Есть ли у него хобби? Сколько ему лет? Нельзя ведь просто так влюбиться в незнакомого парня! Мое чутье кричало в ужасе, а сердце и душа тянулись к нему. Почувствовав моей смятение, Джаспер, не встретив сопротивления, забрал ключи из сжатой ладони и отступил на шаг назад, разрывая наш контакт. — Я отвезу тебя домой, — тихо сказал он. В воздухе витало его разочарование, оно кислым привкусом оставалось у меня на языке. Вдыхая воздух полной грудью, пепел отчаяния оседал в легких. Сейчас мне нет дела до сердечных метаний. Я медленно кивнула и забралась на пассажирское сидение. На удивление, сегодня Джаспер не стал открывать окна. Он спокойно завел мотор, и машина плавно двинулась с места, увозя нас в лесную чащу по накатанной дороге. Ехать хоть и не долгие пятнадцать минут в тишине не хотелось, поэтому я потянулась к радио. При включении автоматически заиграла моя любимая радиостанция. Из динамиков полились знакомые гитарные рифы. Хриплый голос Билли Сквайер заголосил, что «…одинока та ночь, когда ты слышишь зов голосов». Я потянулась чтобы переключить, но Джаспер приятно удивил. — Оставь, хорошая песня. — Нравится старый рок? — я подняла брови вверх, глядя на него, как на единорога. Хотя чего я ожидала? Что они с Эдвардом отрываются под мелодии органа? — Наверное, — он легко пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги. — Думаю, семидесятые и восьмидесятые были самые лучшие годы для рок музыки. Как-то в 1991 мы с Эмметтом попали на концерт Guns N’ Roses в Сент-Луисе. — Да ладно! — воскликнула я, пытаясь представить себе это зрелище. Джаспер оживленно закивал, широко улыбаясь своим воспоминаниям. — Народу было просто тьма. И все обдолбанные в край. Мы еле унесли оттуда ноги, потому что меня окатило такой волной эмоций, что я не мог сдвинуться с места. Карлайл больше года на нас за это ворчал. Я хихикнула, качая головой. За окном проносились пестрые волны зелени лесов Форкса, а из динамиков гитарные рифы сменились плавными барабанами Фила Коллинза. — Я просто подумала… — я замолчала, закусив губу. — Что подумала? — просил он, стрельнув в меня быстрым взглядом. — Что ты фанатеешь от Элвиса или кого-то вроде него… — Что ты имеешь против Элвиса? — он наиграно обиженно нахмурился. — Ну, это же редкостное старье! — озвучила я свои весьма противоречащие мысли, подтверждая факт того, что я все еще неразумный подросток. Неожиданно Джаспер хрипло засмеялся, а бабочки внутри посходили с ума — с бешенным ритмом порхая в моем животе. Мне показалось, что даже смех у него с оттенком южного акцента — яркий и теплый, как техасское солнце. — Знаешь ли, дорогая, если выражаться твоими словами: я тоже подхожу под категорию «редкостное старье». — О, нет! — возмущенно застонала я, пряча лицо в руках. — Я старше Элвиса. Прости, но тебе придется иметь дело со стариком. — И когда же ты родился? — с нескрываемым искренним интересом спросила я. — 3 октября 1844, — мгновенно ответил он, с нескрываемым весельем наблюдая, как я в уме подсчитываю года. Я, округлив глаза, уставилась на него, словно прямо рядом со мной появился птеродактиль. Класс, ему сейчас не многим больше ста шестидесяти лет. Домой меня везет парень немногим младше говна мамонта. Получается, ему даже не посчастливилось застать гражданскую войну — она пришлась прямо на его юность. А затем меня резко ударило током от того, что я вспомнила. Письмо Генри Рейвен было датировано 1871 годом, значит Джаспер уже был вампиром в тот же исторический промежуток, что и охотник на вампиров. — Когда я показала тебе монету, ты сразу узнал ее, — я интуитивно положила ладонь на грудь, туда, где был медальон, принесший одни беды. — Значит, ты все же знаешь об охотниках? — Знаю, но не так много, как хотелось бы, — тон его мгновенно перестал быть игривым. — Но что-то ты знаешь? — Что-то я знаю, — неопределенно кивнул Джаспер, сильнее сжимая пальцами руль. — Почему ты пытаешься избегать прямых ответов на мои вопросы? — спросила я, чувствуя себя неуютно на пассажирском сидении. Красотку должна вести только я — она меня понимает и слушает безукоризненно — когда Белла везла меня из больницы домой, у нее постоянно заедала коробка передач. Хоть когда-то эта машина ему и принадлежала, меня смущало, как органично и потрясающе он смотрелся за рулем. — Потому что тебе не понравятся ответы, а я обещал не лгать, — спокойно ответил он. Хоть его слова были легкими, а улыбка застенчивой, я видела, что ничего из этого не было реальностью. В золотых глазах отражалась холодная расчетливость. — Но ты ведь все равно скажешь мне правду? — Я пока не смог тебе ни разу отказать, — вздохнул он. — Так что ты знаешь об охотниках? — Квилеты зовут их воронами, — легко ответил он, криво улыбаясь уголком губ. — Джаспер! — раздраженно вскрикнула я, теряя терпение. — Прости, — легко засмеялся он. — Раньше, до того как Вольтури обрели реальную власть, охотниками обычно пугали новообращенных вампиров, как детей пугают Бугименом родители. Не убивай население целой деревни без разбора, иначе за тобой явится злой охотник, он оторвет тебе голову и сожжет тело, — веселье с каждым сказанным словом покидало его тон. — Говорят, что лихорадка охоты на ведьм разгорелась из-за того, что в Бамберге был найден один из дневников охотника. — Значит, ты с ними не встречался? — уточнила я на всякий случай. — Если бы встретился, то мы бы с тобой не разговаривали. Сейчас об охотниках знают только вампиры старого времени. Они забытая легенда, покрытая пылью истории. По миру бродит слишком много легенд и домыслов о них, но едва ли они соответствуют реальности. И твое внезапное возникновение похоже на динозавра, появившегося посреди неоновых вывесок пестрого Нью-Йорка. — А может, я вовсе не охотник? — тихо предложила я. — Может, у меня просто опухоль мозга и мое тело сейчас просто…в состоянии пред агонии — адреналин обострил чутье и рефлексы, перед тем, как наступит клиническая смерть? Я могу находиться в терминальном состоянии и даже не осознавать это. Джаспер вырулил на обочину дороги рядом с домом, остановившись и полностью заглушив мотор. Он повернулся ко мне, полностью посвящая все внимание. — Знаешь, что отличает живого, здорового человека от больного? — серьезно спросил он, заглянув в глаза. Я покачала головой, понимая, что вампир имеет в виду далеко не самые очевидные факты. — Запах. Отвратительная, гнилостная вонь, сопровождает его до последнего вздоха. — А…я? — испуганно выдохнула я. Джаспер резко поддался вперед, врываясь в мое личное пространство молниеносно и бесцеремонно, заставляя замереть на месте, буквально окаменеть. Он шумно втянул воздух, полной грудью, рядом с моим лицом. Глаза его были закрыты. Его лицо перекосилось, словно его ударили в живот кувалдой. — А ты все еще пахнешь потрясающе, — выдавил он из себя хрип, так и не распахнув глаза. Его длинные ресницы трепетали на щеках. Медленно, он отстранился, выпрямляя осанку и, прочистив горло, заговорил излишне ровным голосом. — К тому же пес, который к тебе привязался обязан был ощутить твое увядание. Он не скулит у тебя под окном по ночам? Я удивленно приподняла левую бровь. Неужели я услышала в южном акценте не только межвидовую неприязнь, но и оттенки ревности? — Поэтому, я уверен, что ты не умираешь, а всего лишь проходишь этап преображения. Мы все с эти сталкивались. Например, чтобы стать вампиром нужно испытать на себе агонию в течении трех дней, когда яд выжигает человеческую кровь. — Это меня не очень успокаивает, потому что на другом конце палки безумие, — содрогнулась я от таких не радужных перспектив. — Безумие возникает от одиночества и страха, — заверил он мягким тоном. — Чтобы ты себе не надумала в своей прелестной голове — ты не одна. А со страхом мы сразимся вместе… — он ненадолго замолчал, а потом перевел взгляд на крыльцо моего дома. — И пес, хочет того или нет, нам поможет. Я резко дернулась, сфокусировав взгляд вперед. Пол Лейхот, дрожа от ярости, решительной походкой направлялся к машине.