Глава 3. Картина с кораблем.

      Последняя суббота ноября выдалась не по сезону солнечной и ясной, а особенно для холодного Урала. Из-за полупрозрачных облаков светило нежное осеннее солнышко, а буйный таёжный ветер на толику времени нашёл покой на лесной подстилке, в норах зверья и в горных ущельях. Лучи нежного утреннего солнца гуляли по крышам домов, плясали яркими бликами в лужах и сверкали на стёклах окон, просачиваясь в тёплые сонные квартиры. Один такой лучик, тонкий и тёплый, просочился сквозь тонкие занавески на полуголом окне на последнем этаже серой пятиэтажки и задержался на обнажённом мальчишеском плече. Потом переполз на каштановые кудри, позолотив их на какое-то мгновение. Веки Глеба чуть задрожали, но окончательно вставать ему не хотелось, а потому он просто повернулся на другой бок. Но лучи прогнали сон куда-то в тёмные углы, и Глеб не смог уснуть вновь. Валяться в постели без сна мальчику вообще не хотелось, потому он решил встать. Кое-как натянул на себя видавшую виды чёрную футболку и портки в тон, не менее заношенные. Босые пятки застучали по направлению в кухню, где Глебушка застал уже бодрствующего Вадика, который мирно пил чай, сидя за круглым обеденным столом.       —Разоспался ты, маленький, уже пол-первого! —мягко упрекнул брата Вадим.       —Я бы ещё поспал, честно. Но солнце распорядилось иначе, при таком ярком свете я, с моим-то зрением, не усну!       —Садись, чай ещё тёплый.       Младший с удовольствием сел напротив и пригубил горячий напиток из любимой чашки с синими цветами.       —А где мама с папой?       —Ну, ты же знаешь, что они и по субботам работают. У мамы там операция какая-то, а отец явно опять со своими чертежами возится. —ответил старший.       —Вот бы они пораньше вернулись…—мечтательно протянул Глебушка, но перевёл тему:       —Вадик, а чем бы нам сегодня заняться?       —Помнишь, ты недавно увидел тот силуэт при гадании, и я предложил тебе попробовать научиться играть на гитаре? Почему бы прямо сегодня не начать?       Голубые глаза Глеба заинтересованно загорелись:       —Так давай прямо сейчас, только чай допьём! —он начал очень быстро втягивать в себя чай.       Допив всё и положив в раковину чашки, братья направились в комнату Вадика, где на стене висела драгоценная гитара. Старший снял её с гвоздя, сел на кровать и начал крутить колки, настраивая звук. Ударил пару раз, удовлетворённо улыбнулся и передал брату.       —Смотри, вот эти полосы на грифе— лады. На них надо зажимать струны, сейчас я покажу, как это надо делать. Пятая струна, первый лад, четвёртая и третья струны, второй лад — это ля минор. Вот так. —Вадик показал, как должен звучать аккорд.        —Теперь — ты. Глеб взял у брата гитару, расположил её на одном бедре, левой рукой взял гриф. Неумело поставил тонкие пальцы на указанные лады, ударил.       —Ну, как? —с надеждой глядя в карие глаза старшего, спросил Глебушка. —Слушай, для того, кто впервые в жизни держит инструмент в руках — хорошо, я бы даже сказал — отменно! —ответил тот.—Давай я дам тебе мини-брошюрку и пару приёмов сам покажу?       Вадик достал с верхней полки застеклённого дубового книжного шкафа, громоздкого и высокого, тощенькую книжицу в переплёте странного зелёного цвета и вручил её Глебу.       —Держи, учись. Пару аккордов попробуешь, а чуть позже я тебя научу баррэ зажимать.       Тощие фаланги вновь заскользили по ладам, Глебушка от усердия даже высунул острый кончик языка. Иногда он тихо шипел и не очень прилично ругался — с непривычки подушечки пальцев саднило, но сдаваться было не в принципах Глеба. Иногда он водил глазами вокруг, будто бы ища что-то. В какой-то момент пристальный взгляд серебристо-голубых глаз зацепился за картину, висящую на заклеенной блекло-жёлтыми обоями стене в комнате брата.       Картина была написана тёмными красками, рукой какого-то неизвестного художника и изображала кораблекрушение и ураган на море. Были видны рваные белые паруса, разъярённые волны и уже переломленные мачты. Пальцы левой руки сами собой легли на гриф и зажали уже известный ля минор, добавив к нему ещё один высокий звук на шестой струне. Удар по струнам, пальцы перемещаются, глаза скользят то по картине, то по комнате, то по сероватым страничкой брошюрки. Резко начинают будто бы откуда-то изнутри переть строчки, Глеб ещё никогда не чувствовал такого. Он встаёт, подбегает к письменному столу Вадика, хватает первый попавшийся чистый листок в клетку, ручку и выводит дрожащей от нетерпения рукой: «…Умирает капитан, и уходит в океан, Оставляя за собой розовую нить. Он раздавлен и распят, а корабли в порту стоят…»       Дописав ещё несколько строк, мальчишка берёт лист, садится обратно, располагает его на свободном бедре, вновь берясь за гитару и поёт свои же стихи под только что изобретённую музыку. И вдруг струны самой простой классической гитары, ничем не примечательные железные струны, засветились странным молочно-опаловым цветом. А от пальцев Глеба поплыли силуэты, сначала похожие на самые простые расплывчатые пятна, такие, которые видишь, когда закроешь глаза. Но постепенно, они из бесформенных клякс становились ясными волшебными картинками. Вот капитан с биноклем, глядящий вдаль. Появились ажурные парусные фрегаты, летящие по воздуху, заколыхались волны, выросли острые скалы, на выступах которых сидели русалки, поправляя свои чудесные волосы.        Маленький мир, открытое волшебное море в крошечной асбестовской «трёшке». Глеб и сам был в незнакомой для себя эйфории от того, что делал. Ему казалось, что за спиной выросла пара легких крыльев, вот сейчас он вскочит с мягкой поверхности и взлетит, выше звёзд, быстрее ветра и птиц, достанет до Солнца, потрогает Луну.        И мог бы Глебсон согрешить, поклявшись себе, что это всё не пригрезилось ему, а было вполне всамделишным. Из фантастики в реальность его выдернул восхищённый возглас брата, который, оказывается, всё это время стоял здесь и слушал — Глеб был так погружён в своё занятие, что и не услышал, как тот вошёл.       —Глеб…Это…это просто волшебно! Ты и правда маленький кудесник, ты сводишь с ума! А ты ведь держишь гитару в руках только пару часов, и уже делаешь такое! Я тоже видел эти белые фигурки, похожие на вырезанные из салфеток снежинки. И подумал сначала, что мне всё это снится…—выдохнул Вадим, карие глаза которого выражали самую искреннюю радость и гордость за любимого брата.       Вырванный из своего маленького мирка мальчик плохо соображал. Неожиданно для себя самого он ляпнул:       —А сыграй и ты мне! Только на клавишах, пойдём в большую комнату! Вадим удивился такому рвению брата услышать его игру, но решил, что вполне не против сыграть что-то. Старший из братьев садится за чёрное лакированное фортепиано, сначала просто касается клавиш, а потом лихо заигрывает и начинает петь столь популярную жизнерадостную песенку из кино: «…Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, Остров невезения в океане есть. Остров невезения в океане есть, Весь покрытый зеленью, абсолютно весь!…»       Бурная фантазия Глеба всё дорисовывает за него. Исчезают сервант с хрусталём, китайская этажерка, цветистый ковёр, телевизор, тяжёлые портьеры на окне. Вот уже они и не в гостиной, а на палубе того самого теплохода, рядом пляшет Миронов в роли мошенника Козодоева, на него удивлённо глядит Никулин, исполняющий роль наивного и честного советского гражданина Семёна Горбункова. За бортом плещется тёплое море, в его синих волнах плещется солнце. Глебушка сидит рядом с братом, не решаясь сделать лишнего вздоха, потому что чувствует, что махни он рукой — и пропадут артисты, теплоход и море, как мираж в пустыне.       И верно, картинка растворяется в воздухе, как только Вадик заканчивает играть. За игрой и разговорами братья не заметили, как наступил вечер.       —Вадик, сейчас бы сладкого чего-то…У меня оставались деньги, давай я до гастронома добегу! —вызвался младший, которому на самом деле захотелось чего-нибудь вкусненького.       —Хорошо, но поторопись! С утра была хорошая погода, а вот как окончательно стемнеет, обещали по телеку грозу и сильный ветер. —ласково предостерёг брата Вад.       Глеб кивнул головой и торопливо начал одеваться. Натянул штаны подлиннее, накинул чёрную осеннюю курточку, сунул в карман трёхрублёвую купюру, которую долго берёг для себя, проигнорировал замечание Вадика на тему того, что надо бы надеть шапку и побежал вниз по лестнице.       Совсем рядом с той пятиэтажкой, где проживало семейство Самойловых, располагался большой гастроном, работавший до одиннадцати часов вечера. Сейчас часы на столбе показывали всего-то пять часов вечера, но в связи с временем года было уже достаточно темно, хоть небо ещё не почернело. Оно по цвету скорее напоминало море в пасмурный день. От ясного солнца, которое светило днём, не осталось и следа — небосвод был затянут тучами, месяц со звёздами прятались где-то за ними.       Идти от дома до магазина было всего ничего — уже через пару минут Глеб нырнул в тепло и свет здания с огромной красной вывеской «Гастроном». Выбрал свои любимые кислые карамельки, Вадику взял ирисок, которые сам не особо любил из-за того, что они постоянно намертво склеивали ему челюсть.       За прилавком вместо доброй и знакомой ему продавщицы тёти Вали сидела какая-то неизвестная барышня с ярко раскрашенным лицом и химической завивкой морковного цвета, по форме подозрительно напоминавшей воронье гнездо. Она брезгливо взяла у него пакетики со сладостями, двумя пальцами забрала денежку, нехотя отсчитала сдачу. Было видно, что ей уже не терпится покинуть прилавок, но уйти сейчас у этой барышни возможности не было. От её яркой причёски у мальчика зарябило в глазах и он поспешил покинуть магазин. Вадик был прав насчёт непогоды. Ливень ещё и не думал начинаться, но ветер дул во всю, едва не сбивая с ног поздних прохожих. Глебу вдруг стало необъяснимо страшно, он резко почувствовал, что быстро идти не может чисто физически. Пришлось медленно ковылять на ногах, ставших странно ватными и расслабленными.       И вот тут-то и услышал он тот жуткий голос, который в день, когда Глеб сделал первый глоток воздуха, слышала его мама. Мальчик испуганно озирался, но все люди, шедшие в магазин и из него, как будто бы резко исчезли. Голос словно разделился на несколько разных тонов, было сложно понять, кому он принадлежит —мужчине, женщине, или ребёнку. Он то хрипел, как будто в горле у невидимого создания застряла кость, которую оно не может достать, то почти пел нежным, но не менее пугающим тембром, то начинал рыдать, горько и чудовищно. Все шипящие звуки он высвистывал и протягивал, долго и рокочуще, как змея, почуявшая жертву:       —Подрос-с-с, мальчиш-ш-ш-ка!..Колдует, направо и налево! Мы говорили его матери, говорили!…Ещ-щ-щё чуть-чуть — мы з-з-з-заберём его!..С-с-смотри, маленький С-С-Самойлов!..Мы вс-с-сегда з-за тобой с-с-следим!       Глеб затыкал уши, кричал, рыдал, гнал голос, умоляя перестать, мечтая лишь об одном — чтобы он замолчал, оставил его. Наконец, когда до дома оставались считанные шаги, всё резко стихло. На глазах у Глеба всё ещё блестели слёзы сковавшего его страха. Мальчик и не помнил, как дошёл до дома. Оставил на трельяже в коридоре пакет —как он его только не выронил? —прошел на кухню. Там его встретил брат, широко улыбаясь:       —Глебушка, пришел? Заходи, мой руки, я уже и новую порцию чая сделал! Но увидев лицо брата, улыбка тут же сползла с лица Вадима, а взгляд из радостного стал тревожным:       —Маленький, да на тебе лица нет! Что произошло?! Кто-то напал?! Обсчитали?!       —Вадик, мне нужно тебе рассказать кое-что. Ты только сядь, пожалуйста. —тихо вымолвил Глеб.