Глава 4. Новенькая

      Вадик решил, что не дело говорить о таких серьёзных вещах в прихожей, а потому сначала велел брату снять верхнюю одежду и пройти на кухню, а потом объяснить, что, да как.       —Ну, рассказывай, не тяни, Глебыч! — нетерпеливо попросил Вадим, глядя на брата с испугом.       —В общем, когда я шёл в магазин, все было хорошо, даже ветер ещё не так сильно задувал. А вот на обратной дороге…—тут Глеб вновь горестно всхлипнул.—На обратной дороге меня настиг какой-то голос.       —Что за голос?       —Я не знаю, непонятно было даже, кому он принадлежит. Но он был такой…скрипучий, воющий, как будто кого-то пытают. Он ещё шипел страшно. Заявлял что-то, о том, что скоро заберёт меня. Но о себе причём говорил во множественном числе, значит их несколько.       —Может, это опять та мерзкая шайка?! —тон Вадима вновь преобразился, из участливо-тревожного став разгневанным, в нём слегка звякнул металл.       —Нет, у них бы мозгов не хватило на такое. Да и как бы они ухитрились задержать мою походку, говорить всё это так, чтобы я не видел их самих? И потом, нет в их компании того, кто мог бы вот так говорить на разные лады. Знаешь, Вадим, это походило на то, будто со мной говорил сам ветер, так сильно дующий сейчас за окном.       Глеб подошел к кушетке, стоявшей на кухне около стены и сел рядом с Вадиком. Тот повернулся повернулся к младшему и сказал:       —Кем бы они ни были, люди или духи, или ещё черт знает кто, я не дам им тебе навредить! Надо будет —тебя собой закрою, и пусть хоть режут меня! —Вадик покрепче прижал брата к себе, взяв его бледную кисть в свою теплую сильную руку, а Глебушка лишь доверчиво уткнулся ему в плечо и тихонечко всхлипнул.       В таком положении и застала сыновей Ирина Владимировна, закончившая работать чуть раньше, чем обычно. Увидев наскоро скинутую обувь, небрежно брошенную около стойки для калош и упавшую с вешалки куртку, она уже было собиралась зайти на кухню, где, судя по полоске света из-под закрытой двери находились парни, и начать журить их за бардак в коридоре, но увидев Вадима, едва сдерживавшего свой праведный гнев и едва не рыдающего Глеба, поняла, что произошло что-то, из ряда вон выходящее.       —Глеб, да на тебе лица нет! Мальчики, что случилось? —обеспокоено поинтересовалась женщина.       —Мама, присядь. Обещай выслушать Глеба, и прошу — поверь нам. Наш рассказ может показаться тебе странным. Он связан с магической силой Глеба.       —ответил матери Вадик. Ирина опустилась на стул и взглянула на старшего сына с нетерпением:       —Ну, я вас слушаю. Сбиваясь, всхлипывая и срываясь на полуистерический фальцет, Глеб повторил то, что рассказывал брату около получаса назад. Ирина Владимировна посерьёзнела:       —Знаешь, Глебушка, я должна была тебе кое-что рассказать ещё очень давно. Когда ты только-только родился, буквально через несколько минут в приоткрытую форточку родильной палаты ворвался ветер — такой вот, как сейчас — и влетели искры серебряные, которые растворились прямо над тобой. Тогда я тоже услышала этот голос. По описанию — он, я уверена! Он, а если точнее, они, — голос говорил о себе во множественном числе — угрожали, что никогда не отстанут от Глеба и сделают, что захотят…       Вадим аж вскочил:       —Не сделают! Кем бы ни были эти голоса, демонами, людьми, призраками —я не отдам им Глеба! Глеб, слышишь? Прошу, будь осторожен со своей силой! Мальчик испуганно кивнул.       Старший продолжил:       —Я клянусь, здесь и сейчас, как когда ты только родился —я трупом лягу, но защищу тебя!       —Я на тебя надеюсь, Вадик! Береги себя и брата, всегда береги…—вторила ему мама.       Тут Глебушка не выдержал и в голос разрыдался. Вымолвить сквозь судорожные громкие вздохи и слёзы он мог лишь одно:       —Спасибо вам…Спасибо

***

      С того раза, как Глеб первый раз слышал страшный голос прошло уже четыре года. Глебу не так давно минуло пятнадцать лет. За те года много чего в жизни семейства Самойловых успело поменяться. Во-первых, изменилось количество её членов — Рудольф Петрович ушёл из семьи спустя полгода после того случая, прохладной весной тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Глеб знал, из-за чего это.       Отец, всегда скептически настроенный к любым чудесам, с нулевой романтичностью, прожженный атеист, отвергающий все паранормальные явления, в душе — страшно их боявшийся, не смог ужиться с сыном-волшебником. А если говорить точнее — жизни не стало Глебу. За каждую провинность, когда жены и старшего сына не бывало дома, а Рудольф получал отгул, Глебу накрепко доставалась. Мальчик боялся отца, как огня, а ещё больше боялся, что он уйдет.       Но это и случилось. Однажды, в пятницу перед осенними каникулами, когда отец сорвал на младшем сыне гнев, взяв в качестве повода двойку по физике, Вадим вернулся из Свердловска, куда поступил учиться, на день раньше. И застал такую картину: младший брат, весь в синяках и ссадинах, забился в уголок между диваном и стеной и рыдает, да так, что душа выворачивается. Из малопонятного рассказа Глеба Вадик выцепил главное и отправился разбираться. Кончилось всё дракой отца и сына, которая могла бы иметь не самый хороший финал, не догадайся Глебушка добежать до телефонной будки на углу и позвонить маме на работу. Ирина, которой Глеб до этого врал, что синяки появляются от падений, драк и его постоянной неуклюжести, была шокирована тем, что творил её муж. И тут же подала на развод, при этом распространив слух о том, что Рудольф Петрович Самойлов безрассуден и жесток с детьми, что значительно подпортило его блестящую репутацию. Когда какая-либо опасность угрожала дорогим ей людям, Ирина Владимировна была готова убить того, кто эту опасность предоставлял, или умереть самой, лишь бы защитить этих самых людей. Очевидно, что Вадим унаследовал от матери эту черту. Он неоднократно защищал брата, буквально от всего на свете.       Но случилось за этот год и много хорошего. Вадиму удалось поступить в Уральский политехнический институт на радиотехнический факультет, да к тому же собрать там небольшой музыкальный коллектив, носивший совсем простое название — ВИА РТФ УПИ. Глеб скучал по брату, когда тот уезжал, но тем слаще и радостней становились встречи с ним.       Да и сам Глебушка подрос, стал более сильным и научился неплохо управлять своей силой, овладел игрой на гитаре и увлёкся поэзией. Это помогло ему стать более уверенным. Шайка Виктора обходила мальчишку за километр — конечно, после того происшествия на пустыре несколько лет назад, они пытались мстить, но Вадим, имевший репутацию всего такого правильного комсомольца, достаточно быстро пресёк дальнейшие стычки, сообщив куда надо. Нагоняй хулиганы получили крепкий и с тех пор не решались трогать Глеба. Зато девицы, начиная от хрупких маленьких пятиклассниц, и заканчивая девятиклассницами, которые многие были выше Самойлова-младшего на добрую голову, буквально сходили с ума по очаровательному кудрявому мальчику с гитарой, пишущему свои стихи. Но Глеб был отнюдь не рад такому вниманию со стороны девушек. По своей природной стеснительности, он просто не привык, что от него кто-то так тащится, да и был знатно наслышан о девичей переменчивости, а особенно в юном возрасте. Да и не по душе ему были эти девицы, которые в погоне за вниманием и симпатией Глебушки становились все на одно лицо, теряли природный шарм. Но всё поменялось в один, прошу прощения за избитую метафору, прекрасный день.       Воскресным октябрьским вечером в квартиру Самойловых позвонили. Глеб оторвался от блокнота, куда усердно записывал очередное стихотворение и побежал открывать. На пороге стоял одноклассник и приятель Глеба, Лёшка Тихонов, который, судя по встрёпанным чёрным вихрам и покрасневшим ушам, очень сильно спешил.       —Привет, Глебыч. —паренёк сильно потряс щуплую ладонь друга, даже переборщив —Глеб чуть поморщился.       —Привет, Лёха. Чего пришел-то? Опять литературу сдуть надо?       —Было бы неплохо, но так-то я напомнить пришёл, что завтра в школу гнать надо пораньше. Товарищ Главнокомандующая говорила, будет какое-то собрание проводить.       —Ага, помню-помню. Слава богу, что не после уроков, тухнуть в нашей «альма-матер» дополнительный час что-то не сильно хочется.       —Ох, это точно. Не, а литературу-то дашь? —с надеждой посмотрел на приятеля Тихонов.       —Держи, чёрт с тобой! Но это в последний раз, гусь ты лапчатый. —усмехнулся Глеб, протягивая товарищу тетрадь. —Вовек не забуду, Глебсон! Спасибо тебе! —Вслед за Вадимом младшего Самойлова стали так называть ещё и одноклассники.       Лёха не обманул. Действительно, все в восьмом «Б» в то утро пришли в школу раньше на сорок минут. Большая часть класса досматривала сладкие сны, разлёгшись на партах, зубрилы и отличники по извечной привычке уткнулись в учебники, кто-то увлеченно резался в крестики-нолики, или морской бой.       Глеб спокойно прошёл в кабинет и приземлился на свою излюбленную «Камчатку» — последнюю парту первого ряда, аккурат около окна. Через какое-то небольшое время в дверь важно вплыла классная руководительница, Мария Геннадьевна, которую за глаза все звали не иначе, как «Товарищ Главнокомандующая» — за высокий рост, суровый характер и громоподобный голос, от которого просыпались даже те, кто до того всю ночь читал детективы.       Вот и сейчас, стоило преподавательнице поздороваться с учениками, как они мгновенно встрепенулись и, позёвывая, подняли взгляды и обратили внимание на то, что учительница пришла не одна. Рядом с ней стояла девочка.       Глеб оторвался от тетрадки, в которой рисовал какой-то профиль и так и не смог вновь вернуться к этому увлекательному занятию. Взгляд его дымчато-голубых глаз застрял на девочке.       И вот тут уж было на что посмотреть. Девочка была невысокая, худенькая, но с явно оформившейся фигурой. У неё была очень бледная, будто подсвеченная кожа. На аристократическом точёном личике светились огромные глаза, тёмно-серого грозового цвета, обрамлённые длинными ресницами. Вьющиеся крутыми кольцами волосы, цвета очень тёмного каштана падали на её узкие плечики. Одета она была так же, как и все девчонки в классе — коричневое форменное платье, чёрный передник с рукавами-«крылышками» и красный галстук. Но на ней эта скучная форма сидела как-то по особенному изящно. И ни у кого из Глебовых одноклассниц не было такой идеально прямой спины!       Чуть скосив глаза в сторону, Глеб увидел, что новенькую рассматривает не один он. Сидевший через проход от него зануда и зубрила Миша оторвался от учебника физики и вперился взглядом в девочку, приоткрыв рот, и компанию ему составила почти вся мужская половина класса, даже гордый гусь Витька. «Альрауне!… Это Альрауне!», подумал Глеб, чувствуя, как сердце его начинает сильно колотиться. Точь-в-точь такой, только иначе одетой, представлял он неземную девушку из романа Эверса, когда читал его, будучи ещё в пятом классе.       В реальность Глеба сбросила классная дама:       —Знакомьтесь, ребята, это ваша новая одноклассница. Александра…—тут она мучительно замолчала и повернулась к девочке, учительница забыла фамилию новой ученицы.       —Рауновская. —тут она впервые подала голос —тихий, грудной, спокойный. «Ну точно —Альрауне», ещё раз убедил себя Глеб.        —Прошу любить и жаловать. Садись на парту в середине первого ряда. —Марья Геннадьевна жестом указала Александре на её место. Та послушно села, повесив чёрный, блестящими серебристыми замочками ранец на крючок. И резко и неожиданно обернулась назад. Прямо на Глеба —ещё две парты за ней пустовали, в виду того, что их обладатели не явились по причине болезни. Смотрела она на нового одноклассника какую-то долю секунды, но этого Глебу хватило, чтобы понять, что жизнь его перевернулась с ног на голову.       А сестрички-близнецы Клещевы, сидевшие через проход от Глеба переглянулись, и одна шепнула другой: —Ты глянь только, как Глебсон наш на новенькую посмотрел! Ну сто пудов — влюбился! —Посмотрим, посмотрим. —прошипела вторая, давно положившая на Глеба глаз.