Глава 6. Подвиг студента Самойлова.

      Вылезя из кустов и отряхнув любимые джинсы от налипших травинок, старший Самойлов зашел в магазин и купил воды, чтобы попить и слегка успокоиться. Ведь даже он, взрослый студент пребывал в сильном шоке от услышанного и увиденного. На самом деле, он давно следил за Александрой — а точнее, Альрауне, —и Глебом, ещё от школы идя к ним. К сожалению, Вадим далеко не всегда мог приглядывать за братом —учёба всё же. Но как только мог вырваться из потока конспектов, сессий и лекций —тут же катил в Асбест, к любимой семье. К маме и Глебу.       Вот и сейчас, лишь появилась возможность, Самойлов-старший отправился тайно приглядывать за непутёвым младшим братцем и его пассией, которая с самого начала ему решительно не понравилась. Увидев её в первый раз, когда Глеб привёл Александру, чтобы та помогла ему с математикой —в тот день была пятница, и Вад как раз приехал домой, так как смог пораньше освободиться —он, как только новенькая ушла, сделав то, что было нужно, высказал младшему всё, что думает:       —Глеб, да пойми же! Она слишком гордая, совсем тебя не любит! И посмотри на её лицо! Эта юная девочка-подросток смотрит на всё и всех с выражением лица, как у зрелой порочной женщины! Если мои слова для тебя хотя бы что-то значат, то завязывай с ней общаться!       —Вадик, да как ты меня не понимаешь! Это моя первая любовь в жизни! А вдруг последняя?! Позволь мне любить, кого я хочу! —срываясь на истерический фальцет, топал ногами Глебсон, походя в эти моменты на сердитого воробышка, у которого пытаются отобрать хлебные крошки.       Как ни старался Вадим, доказать что-либо от природы упрямому братишке было очень сложно, почти невозможно. А выставлять девицу он не мог —Глеб бы потом бы вынес весь мозг истерикой.       Сейчас, придя домой после своей слежки, он заметил, что в квартире подозрительно тихо. Обычно Глебушка включал пластинку и они с Александрой танцевали, а тут просто звенящая тишина. Подозревая неладное, Вадик на цыпочках направился к комнате брата. Дверь не отличалась скрипучестью, что сыграло Самойлову-старшему на руку — он смог бесшумно приоткрыть её и заглянуть в маленькую щель, образовавшуюся в проёме. Увидев происходящее в комнате, Вадиксон еле-еле сдержался, чтобы не разразиться гневной тирадой. Александра, она же Альрауне, с видом богини Геры, восседала на диване, а Глеб стоял на коленях прямо перед ней и покрывал её тонкие руки поцелуями. И не сама сцена так впечатлила его — подобное он не раз видел в фильмах-сказках, — а то, что на лице казалось бы милой молоденькой девчонки, не было и капли нежности, или смущения, нет: она смотрела на покорённого ею младшего Самойлова точно таким взглядом, каким царица Клеопатра смеряла очередного послушного любовника, которому после ночи с ней отрубали голову.       И Вадик ещё раз про себя убедился: «Нет, не простая это девочка. Не может она в четырнадцать-пятнадцать лет иметь глаза взрослой, опытной, злобной, властолюбивой развратницы ».       Случайного зрителя бы умилило бы это зрелище, а какого-нибудь художника даже вдохновила бы, но Вадим знал брата, как облупленного. А тот ведь имел свою гордость, оставив глубоко внутри того забитого и хрупкого ребенка, каким был всего-то два-три года назад. И уж точно вряд ли бы опустился перед кем-то на колени, тем более —перед девушкой. «Да, не без какой-то мерзкой подоплёки тут, чую» —думал Вадик.       Лишь за Александрой захлопнулась входная дверь, как Вадим, уже не таясь, зашёл в Глебову комнату.       —Глеб! Ты не поверишь, что я видел! Ты думаешь, почему эта твоя Александра осталась снаружи, а не пошла в магазин с тобой?! Она разговаривала с тем самым голосом, который напугал тебя когда-то! Это не человек, клянусь!       —Вадик, опять ты за своё! Ну сам подумай, как она может говорить с тем, кого слышу один я?! Прекращай, а! Тебя она просто бесит, и всё! Ты мне завидуешь, у тебя-то девушки нет! Твоя-то Танечка тебя в упор не видит! Может, задумаешься, а? — уколол Вадима за живое младший. Действительно, у Вадика не было девушки. Он был влюблен в очаровательную девицу с первого курса, но та не обращала на это внимания, и Глеб прекрасно это знал. И не удержался, чтобы этим не задеть старшего брата.       —Глеб, да что с тобой стало?! Ты готов и мне больно делать из-за неё?! —обиженно вскричал Вадим.       —Да иди ты! И отвали уже от меня наконец, не до тебя! Вадик только дверью хлопнул. А через несколько дней и вовсе уехал —родной институт звал. Но однажды, в очередной раз приехав в пятницу «на побывку» домой, Вадик застал Глеба в кошмарном состоянии. Но Глеб не плакал, нет. Он лежал трупом на диване, бледный, с совершенно опустошённым взглядом, будто всё в его жизни рухнуло. Вадик сел за рядом и ласково положил руку на плечо брата.       —Глебушка, солнце, что с тобой?       —Александра…Она…—и вот тут Глеб разрыдался. Вадим чуть успокоился — всё же рыдающий Глебушка выглядел не так страшно и безжизненно.       —Что? Бросила тебя твоя Александра?       —Не-ет…Хуже-е…       Из сбивчивого рассказа, прерываемого всхлипами и истериками, старший Самойлов понял следующее: Александра вчера ушла гулять и не вернулась домой. Её ищут по всему городу, но не могут найти. Последний раз её видели недалеко от карьеров около въезда в Асбест, там же, где начиналась лесополоса. А это —не лучшее место для прогулки юной девочки.       —А вдруг её убили какие-то твари?! Или растерзали дикие таёжные звери?! Или…—тут Глеб забился в очередной истерике, и дальнейших слов из него было не вытянуть.       Вадим принялся успокаивать брата, говоря, что её найдут, что всё будет хорошо, что Александра цела, жива и здорова. Спустя где-то час младший всё же успокоился, даже почитал и выпил чаю. А потом так и уснул в своей домашней одежде на диванчике. Вадик заботливо накрыл брата мягким клетчатым пледом, осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал в лоб и вышел из комнаты, отправившись в гостиную. Можно было расслабиться и спокойно глядеть телевизор —Ирина Владимировна уехала на несколько дней в другой город —ухаживать за приболевшей бабушкой, и матери семейства Самойловых не должно было быть дома ещё очень долго. Вадим долго щёлкал пультом и наконец остановился на канале, где шёл любимый «Иван Васильевич меняет профессию». Ближе к часу ночи Вадик начал слышать странные звуки, будто кто-то торопливо собирался. Он прислушался и понял, что доносятся они из комнаты Глеба. Сам же Глебушка, до этого момента мирно спавший, проснулся от голоса. Не того, жуткого и скрипучего, нет — это был нежный, несчастный и печальный голос. Голос его любимой.       —Просыпайся, Глеб, просыпайся! Спаси же меня, спаси! —заунывно не то рыдала, не то пела Александра.       —Где же ты?! С тобой всё хорошо?! —со стороны всё выглядело так, будто Глеб говорит по телефону. Вот только становилось жутко от того, что у уха Глеба не было телефонной трубки.       —Собирайся. Не бери ничего, только оденься! Иди на мой голос! —звала Александра.       Глеб начал поспешно одеваться, спотыкаясь о тапки, раскиданные в разные стороны, даже не включив свет! Кое-как натянув свой повседневный темный костюмчик, который надевался обычно вне школы, Глеб выбежал из комнаты, на всякий случай всё же захватив фонарик. Быстро накинул на себя куртку и шапку, сунул ноги в сапоги. Чтобы не возиться с замком, простеньким заклинанием открыл дверь и вылетел на лестничную площадку.       Этот-то шум и слышал Вадим, и когда вышел — заметил лишь открытую дверь и брошенные на пороге стоптанные тапки. Даже не надев на себя ничего из верхней одежды, кроме первой попавшейся под руку куртки и каких-то случайных ботинок, Вадим схватил ключи и вслед за Глебом выскочил из квартиры, не забыв её запереть. Перескакивая через две ступеньки, Вадик пулей влетел в холодную осеннюю ночь, с ужасным грохотом захлопнув дверь. К счастью, Глеб ушел не так далеко, и Вадим увидел брата, идущего в противоположную сторону от гастронома. Дорога эта вела как раз к тем самым карьерам, где по словам Глебушки последний раз видели Александру.       —Дуралей-то, дуралей! Ой, что будет, что будет! —прерывисто шептал Вадим сам себе. Он забыл уже все обидные слова, сказанные ему Глебом в порыве, сейчас он знал и чуял одно — брату грозит опасность. Вадик уже не чувствовал холод и усталость, он смотрел только вперед, стараясь не выпускать из вида маленькую хрупкую фигурку. Вот кончились многоэтажки, начались маленькие деревянные дома, но и им пришёл конец. Вот и огромный мемориал с названием города и его основанием. Вот уже и карьер, за которым тянется бесконечная жуткая тайга. Глеб слышал голос Александры, зовущий его туда, его охватывали сейчас те же чувства, что и его брата. Они вдвоём зашли в чащу, не увидев друг друга.       —Александра! Где ты?! Всё в порядке?! —закричал Глеб, чуть не срывая голос.       —Ещё бы! —послышался знакомый голос. Но это был уже не крик, смешанный с песней.       Теперь это был такой же, как тогда, четыре года назад, страшный многоголосый тембр, только женский. В нём слышались сладострастные стоны, гордая сталь, воркование экзотических птиц, крики боли и ещё что-то, смешавшееся в страшный и дикий коктейль.       Глеб обернулся и потерял дар речи. На полянке, залитой молочным светом луны стояла Александра. Такая же, как всегда — в безупречно выглаженной форме, с алым галстуком на шее, изящная и идеальная. Но лицо…Глеб только сейчас увидел, какая злоба и похоть плещется в этих грозовых глазах, которые сейчас загорелись холодным огнём.       —Посмотри же, какая я, мальчик мой!       И здесь началось самое страшное. Александра издала гортанный сладкий стон и прогнулась в спине. Она росла, росла, увеличиваясь в росте. Форменное платьице порвалось и упало на траву безвольными клочьями. Темные кудри встали вокруг головы, как страшный ядовитый дым. Тонкие руки, которые Глеб с таким упоением целовал не столь давно, стали больше похожи на когтистые лапы гарпии. А лицо вытянулось и заострилось, став страшным и белым, как мел. На большом женском теле не было никакой одежды, кроме каких-то дымчатых черных клочьев, отдалённо напоминающих ткань.       Глеб потерял дар речи, застыв, как гипсовая статуя. Но тут послышался другой голос. Старый знакомый ветер. И здесь младший Самойлов наконец увидел обладателя этого голоса —прозрачно-серый силуэт, имеющий огромную голову с растрепанными патлами, перекошенное, постоянно меняющееся лицо и тощие, непропорционально длиннющие руки. Всё, что было ниже предполагаемого пояса, напоминало длинную тонкую завесу тумана, почти без формы. Чудовище заговорило:       —Ну, вот ты и попалс-с-ся, С-С-Самойлов-младш-ш-ш-шенький! Моя Альрауне хорош-ш-шо потрудилас-с-сь, заманив маленького наивного мага в наш-шу тайгу.       —Не трогайте меня! Отвались! —крикнув слово, служившее ему защитным заклинанием, Глеб, вскинув руку и выбросив в страшного фантома сноп белых искр . Тот лишь жутко расхохотался:       —Маленький идиот! Думаеш-ш-шь, меня можно напугать ж-ж-жалкими ис-с-скорками?!       —Что вам надо?! Зачем вам я, слабый подросток?!       —С-с-слабый? —прошелестело чудище, вскинув призрачную бровь. —О, нет…Нетерпеливый поток ветра дал тебе такую с-с-силу, о которой ты можеш-ш-шь лишь мечтать! Но нам, духам природы, гораздо более старш-шим , чем все людиш-ш-шки, ровес-с-с-сникам с-с-самой тайги не нужен на пути такой светлый маг, да ещ-щё и мальчиш-шка! Мы ждали четырнадцать лет твоей жизни, чтобы ты окреп. И с-с-сейчас ты здесь, чтобы с-с-сделать главный в жизни выбор.       —Какой?…—голосок Глебушки сорвался на хриплый тонкий шепот.       —Ты можеш-ш-ш-шь стать наш-ш-шим! Тебе будет дано такое могущ-щ-щество, о котором ты не смел и мечтать! Тебе будут подвластны вс-с-се жалкие с-с-смертные с-с-создания! С-самые крас-с-сивые девуш-ш-шки будут у твоих ног! Ты с-с-сможеш-ш-шь отомс-с-стить вс-сем, кто делал тебе больно! Ты будеш-ш-шь знаменит и богат!       —Я не верю вам! Я не так глуп, как кажусь вам! Во всех сказках за власть, богатство и славу плата была слишком страшной! И герои велись на всё это, а потом губили душу, разучивались любить, сходили с ума, убивали и в конце концов гибли сами! Я отказываюсь!       —Ну что ж…Раз ты не хочеш-ш-шь по-хорош-ш-шему…Выбор-то был между согласием и гибелью! —рот монстра растянулся в гадкой и чудовищной улыбке. —Альрауне! —позвал он дьяволицу, до этой минуты молчавшую, не смевшую прерывать речь господина.       —Да, хозяин? —она с обожанием посмотрела в расплывчатое лицо жуткого фантома.       —С-с-сделай это. Он так любил тебя, а самая сладкая и мучительная смерть —от рук любимого человека!       —Нет! Я любил не тебя! Я любил Александру, неземную чудесную девушку! Не тебя!       —Но ты звал моё земное обличье моим настоящим именем! Неужели ты думаешь, что книга написана просто так? В ней, конечно, я ослепительно прекрасна, на то, что в мой образ влюбятся и шёл расчет! Там-то я вроде несчастного ангела, жертва безумного профессора! Всё рассчитано на таких вот юнцов, как ты! Старина Ганс тоже думал, что пишет о безобидной, немного странной любви! А сам невольно пропускал частицы нас в сердца каждого человека. Потом он взбунтовался, конечно! И помер, в безызвестности и нищете! А ты умрёшь прямо сейчас! —захохотала чертовка.        —Ну же! Не жмись! Прими свою судьбу, как мужчина! Тебе было суждено быть нашей жертвой —вот и будь! Альрауне вскинула руку для удара, но застыла, услышав крик:       —Сначала убей меня, безумная ведьма!       На поляну, задыхаясь от гнева, выбежал…       —…Вадик!…Как ты здесь?…       —Не время сейчас, Глеб! —прервал брата Вадим. Он перебежал дорогу брату и закрыл его собой, широко раскинув руки.       —Эй ты! Вам же всё равно, чью кровь пролить! Глебушка слишком юн и слаб, а я сильный! Так убивайте лучше меня! Я прожил уже двадцать лет. Жаль, не успел признаться Татьяне, как люблю её…Но жизнь моего брата мне важнее! Так стреляй в меня лучше! И Глеб вам не конкурент, сами подумайте!       Альрауне растянула пухлые винные губы в коварной усмешке, показав острые мелкие зубы:       —А и правда, что один, что другой. Всё равно мелкий не проживёт долго без своего защитника. Ну что, хозяин, стреляем в старшенького?       —Стреляй.       Ведьма вскинула руку и зарядила в грудь Вадиму красный сноп явно волшебного огня. И осталась бы от старшего Самойлова лишь кучка пепла, но вдруг луч отскочил от Вадика, как мяч от стенки, побелел, став похожим на солнечный, и изменил траекторию, направившись к утратившей всю картину уверенность Альрауне. Та хотела раствориться в воздухе, но не успела —луч прожег её насквозь. Бесовка заорала благим матом:       —А-а-а!!! Проклятый альтруист! Закрыл брата собой, тоже мне! Мы забыли об этой силе! Ну ничего, Самойловы! За меня ещё отомстят! Она корчилась и извивалась, её космы выпадали, слетая вниз и растворялись в пыль прежде, чем касались земли. Главный фантом уже давно исчез из собственных соображений. Наконец, от Альрауне осталась лишь горстка золы на траве.       Глеб, до этого момента ошарашено молчавший дрогнул и разревелся, второй раз за последние несколько часов. Ноги его подкосились, и Глебушка рухнул на колени перед братом, обнял его за пояс и уткнулся в его живот:       —Вадечка, ты…Ты же мне жизнь спас…А я…я идиот!…Ты же говорил, что она чертовка!…А я тебя не слушал, даже попрекал, что на тебя твоя любовь и не смотрит! Прости меня, прошу тебя! Прости!…Ведь ты меня по-настоящему любишь!       Вадим неловко потрепал Глеба по встрепанным кудрям:       —Вставай, маленький, что ты, в самом-то деле…Простудишься ещё, ангину схватишь, а это штука гадкая! Ну-ну, что было, то прошло. Старший помог младшему подняться и взял под руку.       —Пойдём-ка домой, а то вылезет ещё какая-нибудь кракозябра и слопает тебя! —он шутливо схватил брата за бока. Глебушка шмыгнул носом и невольно улыбнулся. —Пойдём…кракозябра!