Part 2: Intensity of emotions

Рутина в церкви шла своим чередом. Даже Канда, который столь рьяно отказывался делать хоть что-либо на благо церкви, время от времени брал в руки метлу или же счищал воск с подсвечников. Как вести себя с Алленом после того неловкого разговора в промёрзлом подвале, он не знал, поэтому вёл себя тихо и старался не навлечь на «наставника» беду. В ту ночь Уолкеру сильно досталось. Тот пытался это скрыть, но Канда обо всём догадался. Идентичные друг другу, скучные дни прерывались мрачными новостями. В храме начали пропадать люди. Поначалу это не казалось таким уж странным, ведь из виду пропадали те, кто не жил в обители бога на постоянной основе, или же те, кто сильно болел и доживал свои последние дни. Потом исчезла послушница средних лет, выполнявшая мелкую работу на кухне, и храм наполнился слухами. Что случилось с женщиной, прожившей всю свою жизнь в храме? Куда она могла уйти? Зачем? Вот о чём мимоходом судачили люди. Ситуации, в которых исчезали посетители и служители храма, тоже были разными: кто-то не приходил на службу, кто-то заходил за угол и больше не появлялся, а кто-то и вовсе пропадал из поля зрения, стоило лишь отвернуться… Тревогу не били лишь потому, что промежутки между исчезновениями были большими: от месяца и дольше. Весь этот кавардак в общей сложности длился уже год, и лишь стабильность этих происшествий заставила зашевелиться высшие чины. Либо заставило их сделать вид, что они что-то делают… На деле же расследование продвигалось ровно никак, и Аллена это сильно тревожило. Уолкер по сути своей — альтруист, и эта беда волновала его даже больше, чем полностью. Поэтому юноша сам начал расследование. Аллен записывал всех, кого давно не было видно в молитвенном зале и на службах, пропавших священнослужителей, юных послушников, считавшихся сбежавшими. Со временем этот список уточнялся; вычёркивались объявившиеся прихожане и добавлялись новые имена исчезнувших. Несмотря на то, что ситуация явно выходила из-под контроля, Святой отец никак не высказывался о ней. Ни словечка, ни весточки о пропавших прихожанах и служителях. Даже об игуменье, пропавшей с месяц назад, никто ничего не сказал. Приходилось сильно тревожиться за Юу. Он, конечно, ребёнок боевой и за себя постоять может, но… А что, если с ним что-то произойдёт? Не просто же так всё это происходит? Эти мысли сильно пугали юного послушника, но сделать что-то с этим он не мог. Куда только смотрит Всевышний… Сам Канда плевать хотел на всех этих, по его мнению, сошек, а потому спокойно ел, спал и иногда выполнял совсем уж простецкую работу. Пару раз за этот год он уже косячил, но попадать в «карцер» не торопился. Чаще всего его можно было заметить рядом с Алленом, ведь молодой служитель был единственным человеком, с которым Юу ощущал себя более-менее комфортно. Но даже от Уолкера он сбегал с завидной регулярностью. Уходил мальчишка обычно в глубину храма. Там, меж массивных колонн, были неглубокие тёмные ниши, где было удобно подремать во время утренней молитвы. Аллен тактично делал вид, что не замечает его в этих коридорах, и Юу был за это благодарен. Он отплатит ему позже тем, что добровольно пойдёт на службу или же поможет подмести дорожки на заднем дворе. Тяжёлые времена наступили для храма и для них двоих. Канда, пусть и пытаясь игнорировать этот факт, осознает всю серьёзность происходящего.

***

Уже середина первого тёплого месяца, но даже начало весны не было такое тёплое. Большую часть времени солнце не выходило из-за облаков. Но иногда делало некоторые дни светлыми и дающими надежду на тёплый и яркий день. В один из таких дней все куда-то спешили. Вот и Аллен с Кандой завтракали, если можно было назвать это действо таковым. Они постоянно переругивались, точнее, ругался только Канда, а Аллен делал замечания. Один уже готов был вырывать себе волосы, лишь бы не слышать проповеди этого чёртового послушника. — Канда, слушайся и молчи. Смирение, терпение и послушание — главное. — изрёк белокурый и пытался остановить нападки своего ученика. Внешне Аллен стойко переносил все тяготы этого мира, являя собой облик чуть ли не святого праведника. На деле же юноша чертовски устал, и бухтение его «иждивенца» граничило с игрой на уолкерских нервах. — Да сколько можно?! Когда ты уже закроешь рот со своими поучениями?! — негодование лилось из мальчика, словно горная река в погожий денёк, и явно не собиралось останавливаться перед преградой в виде чьей-то седой или просто поразительно белой головешки. Аллен тяжело вздохнул и запихнул мальчику хлеб в рот, чтобы тот сбавил звук и помолчал хоть какое-то время. Уолкер, правда, старался как-то помочь мальчишке. Но его замашки и выходки, которые оборачивались не лучшими последствиями, было довольно сложно оправдывать перед вышестоящими (где-то на подкорке сознания Аллен понимал, что здесь лучше подошло бы слово «покрывать»). Парень был чётко уверен, что сможет хоть немного «укротить» этот дикий во всех смыслах характер, как бы сложно ему ни было. Слушая мычание покрасневшего Юу, Аллен продолжал есть. — Аллен, Канда, — позвала их женщина и приблизилась к парням. — Отправьтесь в храм. Нужно навести порядок возле северных и южных врат. Отковыряйте грязь и выдраите полы. — смерив их взглядом, сказала Матушка и пошла дальше раздавать задания послушникам. Парни переглянулись. Закончив трапезничать, те двинулись в кладовую. Проходя по коридорам, Аллен начал: — Канда, давай только без твоих выходок. — он умоляюще посмотрел на мальчишку. Тот, в свою очередь, пытался не прибить шваброй «наставника», ведь попытка сбежать ранее не увенчалась успехом. — Закрой рот. Не собираюсь я ничего делать. — опять огрызнулся. — Ты противоречишь своим же словам. — Аллена явно забавляла сложившаяся ситуация. Чтобы заставить Канду что-то делать, нужно приложить титанические усилия. Послушник (и первый на районе праведник) уяснил этот момент ещё тогда, когда начал проносить несносному мальчишке еду в подвалы церкви. Он может спокойно перевернуть и выкинуть ведро в окно. При особенно «хорошем» настроении в окно может полететь не только ведро… — Я надеюсь, ты осознаёшь всю серьёзность ситуации… — начал было Аллен, на что Канда с благозвучным «тч» закатил глаза. Через некоторое время, собравшись, парни осмотрели часть храма. «И откуда столько мусора насобиралось?» — подумал Аллен. — Юу, давай ты начнёшь выметать труднодоступные места, а я помою полы? Уолкер был намерен следить за работой младшего. Если они разделятся, то тот в свою очередь может улизнуть либо выполнять свои обязанности недобросовестно. По крайней мере, так пытался переубедить себя юный послушник. И вовсе не пытался он подавить так некстати грызущую изнутри тревогу. Ученик только покосился на него, но препираться не стал, что даже немного удивило. Тяжело, с болью в руках и ногах, проходила чистка грязи шпателем. — У меня сейчас ноги откажут. — явно не с радужной интонацией сказал Юу. — Давай, Юу. Всё получится, тебе не хватает терпения в таких вещах. — сказал Уолкер, сидя на скамейке и наблюдая за мальчишкой. — Какого хрена ты вообще сидишь там и наблюдаешь, как я работаю?! — тот развернулся и хотел было кинуть орудием труда в своего «наставника». — Но-но! Канда, я буду убирать после того, как ты всё сделаешь. Не думай, что я отлыниваю от работы. — он, правда, пытался переубедить Юу. Хотя позой он показывал некое превосходство. Сложив одну ногу на другую, чуть выпрямившись, заключил колено руками в замок и миловидно улыбаясь. Он не отлынивает, просто наблюдает и ожидает своей очереди. Правда. Не говорить же ему, что всё дело в том, чтобы Канда был в пределах его видимости. Сейчас в церкви неспокойно. Послушник действительно боялся, что и он вдруг пропадёт. Такие мысли слишком сильно засели в голову, что очень нагоняло страх. Но пока они вместе, Аллен был уверен, что с ним ничего не произойдёт.

***

Было кое-что, что изо дня в день беспокоило Аллена. И этим кое-чем был и оставался Канда, прости Господи, Юу. Мальчишка вечно шарахался по углам и другим не менее тёмным и мрачным пространствам. Это либо вводило Уолкера в состояние праведного ужаса, либо очень неправедно выводило того из себя. Единожды послушник даже позволил себе дать Канде лёгкий подзатыльник в воспитательных целях. Всё ради благого дела. Так и жили. Один бегал от другого, а другой бегал за ним, куда бы тот не лез. Другие обитатели храма лишь крутили у виска, глядя на эту занимательную парочку, но не возмущались. Многим начало казаться, что теперь всё будет спокойно. Недавно потерявшийся в лесу старичок-прихожанин нашёлся живым, отчего беловолосый послушник лишь облегчённо выдохнул. У него от сердца отлегло, ведь люди находились, а значит, беда миновала. Сравнивая статистику, составленную Алленом в его записях (которые он начал прятать под матрац, потому что в голову приходили совсем не радужные мысли), находились закономерности, которые было возможно объяснить обычной человеческой глупостью, некомпетентностью или же местностью. Всё-таки церковь и прилегающие к ней поселения были окружены густым лесом, простирающимся на многие километры. Люди ходили по грибы, по ягоды, дети играли и не замечали, как уходили слишком далеко, терялись. Пришедшая не так давно весна лишь больше поднимала настроение уставшим от холода и тяжёлой работы священнослужителям. Особенно это радовало Аллена. А эта безграничная радость собиралась снежным комом и готовилась с оркестром и фанфарами свалиться на ничего не подозревающего Канду. Эта весна для него в храме была первой, а его «курочка-наседка и тюремный надзиратель в одном лице» постоянно таскал его на улицу, объясняя это так: «— Ну ты посмотри, какая погода хорошая. Может быть, ты такой злой был, потому что мёрз. А теперь вот тепло будет, — в такие моменты Уолкер обычно пожимал плечами, — и душа твоя перед Господом оттает. — Сам-то понял, что ляпнул, тупица? — Видимо ещё не время…» Уолкер глупо улыбался и шёл в сторону, выхода из храма. Канда злился, но шёл за ним. Но радость этой весне была недолгой. Потом пропал ещё один человек. Аллена пробило крупной дрожью, которая не унималась часа три. Причиной этому было то, что исчез ребёнок. Вроде бы ему даже было столько же, сколько и Юу. Мальчишку поискали «ради приличия» чуть больше недели, а потом словно забыли: поиски прекратились, разговоры утихли, лишь безутешная мать мальчика напоминала о нём, тихонько шепча у икон: «Господи, спаси и сохрани». Господь не помогал. Уолкер осознавал это, глядя на бедную женщину, потерявшую в стенах этого места часть себя. В голове крутились разные мысли, но больше всего Аллена пугали те, что касались Батюшки: «Почему тот бездействует? Он с этим связан? Да нет, бред какой-то. Разве может происходить такой кошмар в месте, где обитают святые?» Оказалось, что может. И, к сожалению, не раз. В душе парня закралась тревога, что даже не давала спокойно спать по ночам. А тем временем близился срок исповеди. Причащаться нужно было исправно, не реже чем раз в две недели. Раньше Аллен без проблем выполнял это требование. По сути своей это не было требованием, но терпеть осуждающие взгляды из каждого угла общей столовой после случайно брошенного «На этой неделе я не ходил к Батюшке» было невозможно. Уолкер пробовал, ему не понравилось. Поэтому было проще придумать себе грехи и исповедаться, чем столкнуться с последствиями. Беловолосый приходил к Батюшке с чётким намерением покаяться лишь первые раза три, а потом постепенно начал добавлять в свои исповеди крошечные крупицы лжи. Ловко сплетая эти крупицы в стройный ряд, Аллен уже и сам начинал верить в эти свои «прегрешения». Хотя как он мог грешить, ежедневно упахиваясь в храме, без возможности вздохнуть полной грудью? Неясно. Аллен не хотел признавать то, что давно на исповеди лжёт.

***

Аллен в очередной раз не мог найти Канду. Мальчишка запропастился ещё после молитвы на рассвете и с тех пор не попадался на глаза. Привычное место в нише меж колонн Уолкер проверил в первую очередь, но там оказалось пусто. Тревога незаметно подкрадывалась сзади. Своими ледяными когтистыми лапами пробиралась под слои одежд и заставляла юношу нервно теребить подол подрясника. К проходящим мимо послушникам Аллен подлетал молниеносно, пытаясь узнать, не видели ли они Юу. Те лишь мотали головой, смотря на служителя как-то укоризненно. Безусловно, с момента появления в храме странного мальчика, Юу Канды, и становления им подопечным Уолкера, последний стал белой вороной. Никому не хотелось связываться с тем, о ком ходили нелицеприятные слухи и кто так сильно лажал. — Куда же ты делся, моя головная боль? Вопрос ожидаемо ушёл в никуда. Поправив изрядно отросшие волосы, послушник направился к последнему месту, где, по его мнению, мог бы быть Канда, — заднему двору храма. Массивные дубовые врата со скрипом отворились, пропуская в пропахшее ладаном и воском помещение храма свежий воздух. Из приоткрытых створок полился солнечный свет, и Аллен с непривычки сощурился. Время близилось к полудню, поэтому на улице было довольно тепло для конца марта. Аллен не взял с собой никакой верхней одежды и первое время, проведённое во дворе, ёжился и вёл плечами. Вскоре он вышел на нагретую солнцем полянку и окончательно согрелся. Перед его взором открылась картина невообразимой красоты: протоптанная монахами тропинка, ведущая через усыпанную луговыми цветами поляну, пасущиеся вдалеке овцы кого-то из соседних деревень и простирающийся на горизонте лесок. Где-то здесь, Уолкер точно помнил, были развалины старого алтаря, поросшие сорняками и вьюнком. Аллен сам однажды рассказал Канде об этом месте, когда тот в очередной раз отбывал своё наказание. Вряд ли он его слушал, но чем чёрт не шутит? Дорога занимала от силы минуты три, но завораживающие виды и вечно ужом извивающаяся тропа удлиняли этот путь вдвое. Вдоволь насмотревшись на оживающую после суровой земли природу, беловолосый остановился у тех самых руин. От пережитков прошлого здесь остались разве что обломки колонн и пара каменных плит, изрядно потрескавшихся и потерявших свой былой лоск. А в тени колонн буйным цветом распускались фиалки… Десятки маленьких, хрупких цветков усыпали землю у руин и даже дальше. Вдруг боковым зрением Аллен заметил шевеление. Подойдя ближе, он заметил мирно дремавшего мальчишку. — Нашёл! Восклицание послушника не разбудило Юу. Больше того, он даже бровью не повёл. Уолкер пару раз щёлкнул пальцем в воздухе, убеждаясь в том, что Канда сладко спал и являть себя миру явно не торопился. Не заслужили. В серых глазах загорелся озорной огонёк. Держись, Канда, нужно было лучше прятаться! Обойдя окрестности, Аллен собрал небольшой пучок фиолетовых цветков. Он присел около «подопытного» и принялся вплетать фиалки в его волосы. Получалось у него из рук вон плохо, но сам процесс доставлял Уолкеру наслаждение. Грудь Канды мерно вздымалась, пока пальцы другого человека прочёсывали его волосы, чтобы запутать их ещё сильнее, но с добавлением цветов. Сие действо заняло у Уолкера минут пятнадцать. Он был так собой горд, стоило только увидеть результат своих трудов: ничего не подозревающий спящий Канда, россыпь фиалок в его длинных волосах и потрясающий запах, витающий вокруг. В процессе сероглазый даже пару раз чихнул от переизбытка ароматов вокруг него и с опаской глядел на Юу. Тот бессовестно дрых и даже не думал, что над ним могут так надругаться. Запечатлев в своей памяти столь важный для него момент, Аллен прислонился спиной к каменной плите и шумно вдохнул свежий воздух. В последнее время его так угнетали коридоры храма, вечно душные и тёмные кельи, каждодневная рутина… Такие моменты, как сейчас, удавались нечасто. Но как же они были дороги сердцу. Послушник прикрыл глаза и уже почти сам провалился в лёгкую дрёму, как мальчишка рядом зашевелился. Взгляд серых глаз тут же направился туда и встретил разлившийся океан чужих, слегка мутноватых от недавнего сна. — Какого чёрта ты тут забыл? — И тебе доброе утро, Канда! — Уолкер лучезарно улыбнулся, наблюдая, как мальчишка поднимается с травы. Впрочем, улыбка быстро спала после того, как он увидел падение его великого труда. Держащиеся на честном слове фиалки посыпались на плечи, грудь и лицо Юу, заставив того вздрогнуть. — А это ещё что? Чем ты тут занимался, тупица? — Ну вот, а я так старался… — подхватив один из упавших цветов, Аллен сунул его за ухо Канде. Шокированный ребёнок уставился на него, видимо решив, что слова здесь уже бессильны. — Долго искал? — ему и правда было интересно, как долго его нравоучитель бегал по храму и полям аки горный козёл, потерявший своё дитятко. — Около двух часов. Я уж думал, что ты меня никогда не слушаешь. — Я сам нашёл это место, не зазнавайся. — Но я ещё даже ничего не сказал! — Вот и не надо начинать! Сиди молча… И они сидели. Сидели посреди поля фиалок, нежась под лучами полуденного солнца и не заботясь ни о чём. Как будто есть только этот момент и ничего больше. Только они.

***

Вот и в этот раз он солгал. Солгал так, что впервые за долгое время испытал муки совести. Мысли о том, что он поступил плохо, терзали и рвали на куски. Но духу не хватало рассказать священнослужителю, что тот, по его, уолкерскому, мнению, был подозрительно спокоен и уверен в своём положении. Как послушник мог себя оправдать? Раньше ему бы и в голову не пришло, что что-то здесь не так, но одно «хрупкое и ранимое» (естественно, только в глазах самого Аллена) существо, как ему казалось, слишком сильно повлияло на мозг. Канда, сам того не подозревая, стал частью жизни Уолкера, без которой тот уже не мог воспринимать мир как раньше. Слишком многое было связано с маленьким худым мальчишкой, ввязывающимся в неприятности налево и направо. Канда настолько сильно заполнил его жизнь красками и приятными сердцу воспоминаниями. Уолкер даже отчётливо помнит, в какие места может запропаститься Юу и какая будет реакция на его находку. Каждый из дней, проведённых вместе, отзывался приятным волнением в сердце. Эта исповедь не стала исключением из его постоянства. Единственным её отличием было то, что Уолкер врал осознанно. Тонкий аромат фиалок, оставшийся на его одежде, и насильно запихнутый за шиворот пучок травы не позволяли послушнику испортить всё то, что он имел. Да, это было чертовски эгоистичное желание, но Аллен был готов влачить за собой этот грех.

***

Люди сновали в разные стороны. Где-то у ворот громко рыдала женщина, чей сын пропал месяцем ранее. Было в этом плаче что-то ужасающее, пронизывающее до самых костей. Стоящий в отдалении Канда едва сдерживался, чтобы не уйти. Оцепеневший Аллен позади него крепко вцепился в мальчишечье плечо и отпускать явно не собирался. Впрочем, Юу и самому было тревожно отходить от наставника (он у него довольно впечатлительный, может и в обморок упасть), поэтому он сжал в кулаке подол его подрясника и таким неприметным методом пытался его поддержать. А причиной этого переполоха стало то, что ребёнка нашли. Точнее то, что от него осталось… Нашедший его послушник сбивчиво рассказывал подошедшим о происходящем, из раза в раз повторяя ужасы увиденного: — Из него будто всю кровь высосали… Совсем ребёнок ведь, а выглядел как иссохший старик. А на руках! На руках-то тысячи ран, — послушник громко выдохнул. — И ведь страшные такие. То ли рваные, то ли тупым лезвием сделанные. Господи помилуй, что же это происходит? Канда в полуха слушал надрывающегося рассказчика, время от времени переводя взгляд на Уолкера. Тот изрядно побледнел, совсем скоро будет под стать своим волосам. Надо бы увести его отсюда, но Батюшка запретил всем уходить из залы. Учитывая то, сколько времени прошло с пропажи мальчика, найти убийцу по горячим следам было невозможно. Зверь уже скрылся и замёл за собой следы. В залу внесли наскоро сколоченный гроб и начали перекладывать в него убиенного. Тут-то Юу его и увидел… Изувеченный, потерявший когда-то человеческий облик труп лежал на неком подобии носилок, укрытый куском холщовой ткани. Голова его была повёрнута в сторону Канды, глаза приоткрыты… Выглядывающая из-под ткани рука имела сине-зелёный оттенок с россыпью ожогов и порезов разного размера. Ожоги выглядели так, словно были нанесены долго горящей свечой или каплями воска. Канда видел в своей жизни многое, но вид этого искалеченного ребёнка, являющегося его сверстником, вгонял его в ужас. Нескольких десятков секунд хватило, чтобы стоящие вокруг гроба люди в страхе отшатнулись, увидев тело. Мать убитого упала в обморок, увидев, что случилось с её кровиночкой, а Батюшка с Матушкой начали креститься. Вскоре по убиенному начали службу. Похоронили на кладбище у храма, ведь матери не по силам было везти тело в родное селение. Всех послушников и прихожан после службы досмотрели, но ничего толкового не нашли. Как и думал Канда — душегубу удалось скрыться. Даже для ребёнка, коим Юу и являлся, такое халатное отношение к проведению расследования было очевидно. Мальчишка не знал, о чём думает верхушка, но кое в чём был уверен точно — пора делать ноги. И лучше бы забрать белобрысого идиота с собой, ведь следующим в гробу может оказаться он. Аллен, как оказалось, думал о чём-то похожем, ведь тотальный контроль за Кандой многократно усилился. Юу было сложно и шагу сделать без тяжёлого взгляда Уолкера, который от страха или от чего другого совсем крышей поехал. Под его глазами начали залегать глубокие синяки, былая концентрация нарушилась, а на утренних молитвах (которые Канда стал почти исправно посещать) клевал носом и иногда сбивался с нот. Наставника стали чаще чихвостить по поводу и без. Находящегося у Аллена на попечении Юу это бесило. В привычную рутину добавились такие пункты, как «проверить, не спит ли», «ест ли» и «показаться лишний раз на глаза, чтобы с ума не сходил» со стороны Юу. Аллен же просто возымел привычку всё время искать среди других Канду, проверять его и сверлить тревожным взглядом. Всё это сильно выматывало. Выведав у матушки молитвы на сон грядущий, послушник каждую ночь проводил вначале под дверью улизнувшего от него Канды, а потом у своего угла с иконами. Жизнь превратилась в существование.

***

Последнее время Аллен чувствовал тяжесть и мучительную тревогу. Всё хуже концентрировался на работе. Стал часто что-то ронять, что не было в его духе. Эта рассеянность подмечалась другими братьями, за что Уолкер получал нагоняй и издёвки в свою сторону. Послушник всегда с трепетом относился к поручениям, какие бы они ни были. Но тревожность и навязчивые мысли только становились сильнее и заполняли разум. Липкое и отвратительное чувство ощущалось внутри. Начинало разъедать небольшими крупинками, где-то в груди скреблись кошки. Огромный поток тревожных мыслей, будто воздушный шар, надувался с каждым вдохом. Только вот неизвестно, когда и в какой именно момент этот «шар» лопнет. Аллен стал чаще прислушиваться к холодным стенам храма. Вслушивался и дёргался на любой шорох. Поначалу даже не сразу замечал, что касания других людей начали пугать его. Но из раза в раз переубеждал себя, что всё будет хорошо. Это просто воображение и ничего более. С каждым таким замечанием к своему поведению Уолкер стал чаще подходить к Святому углу в своей комнате. Молился на день грядущий, просил Бога избавить его от тревог, возжелав спокойствия в душе его бренной. С помощью этого ритуала парень прибавлялся некой призрачной уверенности. Когда они находились с Юу наедине, послушник немного успокаивался. Но было видно его напряжение. Даже этот несносный ребёнок стал замечать зашуганное поведение своего «наставника». Будто боится или даже напуган. Аллен чаще стоял сгорбившись, периодически приобнимая себя за плечи. Канде с каждым днём всё труднее было игнорировать состояние Уолкера. Всякий раз эта рассеянность разыгрывалась не на шутку. Уолкер совсем терял связь с этим миром, что чуть не поплатился своим лицом и не полетел вниз. Канда смотрел на него в эти моменты с удивлением и даже смеялся над неуклюжестью своего напарника. Потому что, по его «скромному» мнению, не заметить ступеньку прямо перед храмом нужно уметь. Даже будучи в измотанном и расшатанном состоянии, Аллен находил в себе силы улыбаться. Эта улыбка скрывала всё: будь то печаль, боль, фальшивая радость. Тёмноволосого этот фарс очень бесил. Он злился, стоило ему увидеть эту отвратную лыбу. У того даже проскальзывало в голове, что хочет хотя бы разок набить лицо Уолкеру. Но, к его разочарованию, он не в том положении, чтобы размахивать кулаками. — Спокойной ночи, Канда. — парень легонько пригладил тёмные волосы и слабо улыбнулся. — Прекрати выдавливать из себя невесть что. На тебя отвратительно смотреть. — Канда фыркнул и отвернулся. Стоило ребёнку покинуть старый зал, как волна страха и беспокойства окутала Аллена. Он прислушивался к тёмному коридору. Медленно и аккуратно вилял от одних дверей к другим. Наконец добравшись до своей комнаты, Аллен немедленно закрылся. Нащупав в тёмной келье лампу, зажёг её. Тусклый свет освещал усталые серые глаза. Тихонько подойдя к Красному углу, тот встал коленями на каменный пол и начал бормотать: — Господи Боже наш, в чём согрешил я в этот день словом, делом и мыслию, прости мне, как Благий и Человеколюбивый; даруй мне мирный сон, чуждый волнения страстей; пошли Ангела Твоего хранителя, защищающего и сохраняющего меня от всякого зла, ибо Ты — Хранитель душ и тел наших, и мы воссылаем Тебе славу, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и всегда и во веки веков. Аминь. Молитвы не прекращались. Юный послушник простоял так с час другой. Покончив с обрядом, Уолкер всё-таки снял тяжёлую, как ему казалось, одежду и лёг. Усталый взгляд блуждал по обшарпанному потолку. Аллен совсем не чувствовал себя в этом мире. Мысли ощущались чуть ли не физически, и из-за этого мозг всё никак не мог успокоиться. «Может, я просто додумываю? Или схожу с ума? Я не сомневаюсь в Юу, но почему так… Господи, почему так больно в сердце? Мне даже трудно представить, что будет, если и с ним что-то подобное случится…» — Уолкер ужаснулся своей последней мысли. Послушник подорвался с неудобной постели и подошёл к уголку с иконами, встав на колени: — Господи, прости, грешные мысли посещают заблудшую душу. Господи, прости. Направь мои думы на путь истинный. Освободи от оков волнения и страха. Прости мою душу грешную… — торопливый полушёпот разносился по мрачной комнате…