Глава 3. Красота

      Пол покрыт водой, поступающей из щелей камеры. Света почти нет — лишь в глубине коридора за решёткой горит зажжённый факел. Пахнет сыростью, очень влажно. Большое пространство камеры душит, и в груди неприятный жар.       Облик лебедя сковывает. Крылом Одетт уже пыталась сдвинуть несколько камней, чтобы вырваться наружу, однако отсутствие пальцев усложняло задачу. Беспомощность чувствуется острее, и в замкнутом пространстве остаётся лишь ожидание, медленно сводящее с ума. Ей нужно теперь лишь ждать, верить в то, что когда-нибудь она будет способна выбраться отсюда.       Неизвестно, сколько сейчас времени – возможно в данный момент Дерек ждёт на балу. И как она могла забыть о новолунии? Как вообще могла расслабиться? Ротбарт обвёл её вокруг пальцев, не оставив и крошечной возможности выпутаться.       Всё внутри сжимается от этих мыслей, и она глотает в попытке сбросить этот груз. Она думала, что предусмотрела всё, но вновь упустила важную деталь, мелькающую перед носом. И опять приходится по новой выбираться из более глубокой пропасти. Что бы сказал отец? Наверняка, знай, как сильно она разочарует его, так не верил в неё.       И вряд ли Ротбарт всё так оставит. Сейчас в своём логове колдун точно придумывает что-то ужасное. И ведь в те дни, когда они общались, Одетт показалось на краткий миг, что она способна всё исправить, изменить. Достучаться до него. Взгляд будто бы прояснился, и принцесса в краткие мгновения даже сомневалась в способности человека с такими чудесными мечтами совершать чудовищные поступки.       Но его ненависть вернулась — Одетт почувствовала её в тот момент, когда, зайдя в прошлый раз в камеру, он состригал её золотистые волосы. Те же ярко-зелёные глаза, как в ту ночь, когда погиб её отец...       Она пыталась поговорить с ним, что-то сделать, но встретилась лишь с каменной стеной.       Он считает, что она предала его.       Но разве могла она поступить иначе?       Что бы сказал отец?

«Ты и есть из сказки, Одетт, и дело тут не во внешности, а.…»

      Она не позволяла себе думать о нём — теперь же, вновь, будто услышав голос отца, она ощутила, как приятное тепло разливается по телу. Но смог бы теперь, после стольких ошибок, сказать ей то же самое?

«Дело тут не во внешности»

      Разве представляет она что-то без неё?       Вдалеке мерцает свет зажжённого факела...       В голове всплывает ещё более далёкая сцена — тот день, когда они втроём — она, Дерек и Бром — отправились на деревенский праздник. Не достающее до щиколоток, простенькое грубое платье на голое тело, отсутствие макияжа, распущенные волосы — вся эта маскировка сковывала, доставляла дискомфорт. Принцесса ощущала себя словно голой из-за обычно покрывающих её тела слоёв ткани, лент и пудр. Веснушки бесстыдно покоились на лице, являя всю небезупречность. — В любой тайной вылазке, — начал, выдерживая заговорщицкий тон, Бром свою речь. — Необходимы другие имена, чтобы случайно себя не выдать. — Необходимы? — хмыкнув, переспросил Дерек, поворачиваясь к Брому. Одетт встретилась с ним на мгновение взглядом и тут же отвернулась, пряча лицо... — Есть у меня предположение, что кому-то чрезвычайно забавна подобная затея. — Ваши предположения, принц, беспочвенны, — с возмущением в голосе возразил Бром. — Поэтому ваше имя будет Йозеф. — И как это связано? — Есть у меня знакомый конюх Йозеф, — усмешка появилась на лице Брома. — Такой же недоверчивый скептик, не в обиду Вашей короне. — Моя корона не пострадает, в отличие от твоей шеи. — Если бы ей что-то угрожало, то не дожить мне и до десяти лет, мой принц, точнее, — спохватываясь. — Йозеф. Для Вашего же Высочество, принцесса, — обратился более робко к Одетт оруженосец. — Мною было выбрано имя Марта. — Жена знакомого булочника? — Как вам не стыдно, Йозеф! — Бром качнул головой и даже легонько толкнул Дерека в спину. — Принцесса может быть названа только в честь достойнейшей из женщин, даже если это имя выдумано! — Как продумано! — саркастично отметил Дерек. Краем зрения Одетт видела, как приподнялись уголки его рта. — Позволь полюбопытствовать, какое имя взял себе ты? Неужели в честь короля Артура? — Ваше Высочество совсем не разбирается в конспирации. Даже с учётом того, что именно я спрятанный потомок великого короля и когда-нибудь вытащу свой меч из камня, — он наклонился к Одетт и шёпотом добавил. — Иначе как объяснить моё врождённое чувство прекрасного и многие другие качества знатной особы, — и вновь громко. — Я не могу зваться Артуром. — Так объясните же глупому Йозефу причину этого? — Я из этих мест, и меня все знают, Йозеф, — покачал головой вновь Бром, а затем более разочарованно. — Мог бы догадаться и сам.       Тяжёлые шаги заставляют вздрогнуть, рассеяв воспоминание. Одетт не спешит поворачиваться к нему — лишь наблюдает боковым зрением. Тёмная фигура скрыта в тени, и свет падает только на капюшон, скрывающий лицо. Дыхание Ротбарта более тяжёлое, прерывистое, чем при прошлой встрече. — Ваше Высочество, — грудной голос, напоминает рычание. — Расположились? Было достаточно мало времени всё обустроить, — он делает шаг ближе, скрываясь в тени. — Чтобы новые покои оказались достаточно комфортными для королевской особы.       С каждым словом голос приобретает больше неестественных ноток, выдавая напускную озабоченность. — Не хватает картин и книг? — риторически спрашивает, подходя. Одетт поворачивается к нему, недовольно смотря на эту буффонаду. — И гардин с цветами, ей-богу бы, принести сюда. — чешет затылок. Затем быстро машет руками. — Но, уверяю тебя, что, если мой план сработает, — в голосе слышится усмешка. — Тебе больше не придётся об этом беспокоится.       Раздаётся хриплый, такой же напускной смех, вызывающий в груди большую тоску. «Зачем?» — спрашивает она молча, будто он поймёт, услышит её немое обращение, и оно пронзит ту выстроенную им стену. Однако Ротбарт лишь вновь издаёт нечто похожее на хриплый смех и хватается руками за прутья. — Ты опять злишься на меня? — обеспокоенно спрашивает, прижимаясь сильнее к решётке. — Опять я делаю что-то не так? Ты только намекни, и я...       Выжидающе смотрит, и она не издаёт и звука, не желая тешить его самолюбие. — Какое же я горе-злосчастье, ей-богу! Ты же не умеешь говорить, — будто бы действительно не зная об этом, хлопает себя по лбу. — Ну хотя бы намекни? В чём же я могу помочь тебе? — чешет себя по голове. — Можем придумать язык, например, два «Га» будет у нас «да», а вот один... — снова выжидательно смотрит и разражается смехом. — Ведь если тебе грустно, дорогая, то и мне не весело. Ты всё ещё хочешь к принцу? Даже в таком виде?       Он отходит. — Ведь он чуть не убил тебя, этот глупый мальчишка! — с злорадством произносит, и Одетт бросает на него свирепый взгляд, не желая слышать это. — И ты хочешь рискнуть? — она качает головой, а он бьёт себя по лбу. — Ох уж эта глупая любовь!       Он провоцирует. Заставляет сомневаться, путаться. Сомневаться в Дереке. В его словах, поступках. Уничтожить доверие, растоптать.       «Он нацелил на меня стрелу, но не убил»       «Не убил бы ведь?» — Ротбарт, — Одетт замирает, услышав собственный голос. — Долго ещё? Легкие, почти не слышные шаги — сначала Одетт видит чёрную ткань платья, затем золотистые волосы и после — лицо. Её лицо. Собственное отражение в зеркале, совсем живое, будто воплощённый в жизнь кошмар. Тот же взгляд, наклон головы и выражение лица.       Чудовище. — Ей, богу, я же просил, — будто хныча, произносит Ротбарт, подходя к двойнику. — Никакого терпения ни у тебя, ни у неё. Как там в сказке? Подождал бы Иван-царевич ещё, и лягушка сама сбросила лягушачью кожу, не так ли?       Чудовище остаётся в свете факела, и, к своему ужасу, Одетт не может оторвать взгляд от двойника. Осознание плана, понимание того, что задумал Ротбарт, вызывает ужас, страх, и она придавлена к полу, не в силах пошевелиться.       Чудовище. — Нравится? — язвительно спрашивает Ротбарт, подходя к двойнику и выводя из оцепенения принцессу. Он берёт её за руку, и кружит перед Одетт. — Уверен, способна даже на то, что и оригинал никогда не сможет. Скажем, — он целует двойнику руку. — Не будет требовать признаний в любви, громких слов. А влюблённый взгляд и открытый рот от восторга порадуют любого мужчину. Особенно Дерека.       Нет. Он не прав. Он точно ошибается. Разве можно перепутать? Неужели он всерьёз уверен, что Дерек клюнет?       Разве нет?       Но разве он не любит её, Одетт?

А кто сейчас больше Одетт?

      Слёзы продолжают жечь глаза. Вырывается пронзительное «Га».       «Почему ты это делаешь?» — Опять ты чем-то недовольна! — раздражённо повышает голос Ротбарт. — Сделал всё, чтобы она не переживала за Дерека, и всё равно кривит лицом! Или неужели ты ревнуешь к самой себе? — Мы обе знаем, — раздаётся её голос с уст двойника. — Что глупо ревновать к самой себе. Разве наше счастье заключается не в счастье Дерека? Разве не этого хотел наш отец: чтобы мы стали женой и объединили королевства? — И этим каждый получит то, что хочет, — добавляет колдун. — Или же принцесса так эгоистична, что желает счастья и для себя? — лебедь бросает на него нервный взгляд. — О, и нечего так смотреть на меня, милочка! — он вновь подходит ближе, сжимая пальцами прутья. Они смотрят яростно друг на друга. — Ты решила провести меня, сговорилась со своим слизняком принцем, не так ли? Предать меня вздумала? Теперь уж пеняй на себя! — Ротбарт, — обращается двойник, подходя ближе и кладя руку на плечо колдуна. — Нам уже пора, иначе мы опоздаем, — затем наклоняется к Одетт. — Если уж кому-то и довериться, то разве не себе?       Чудовище.       Она ничего не может сказать. Снова и снова из клюва лишь издаются звуки, но двойник будто понимает больше — синие глаза сверкают, мягкая улыбка озаряет лицо. — Я ничем не хуже вас. Я не полна глупых мыслей и переживаний. Я ваше освобождение и ключ к свободе от всего того, что сковывало вашу грудь. Теперь вы никому ничего не должны. Разве... — брови изогнуты домиком. — Это не прекрасно?       «Разве это не прекрасно?»       «Идеальная Одетт?»

«Но тогда...кто я?»