Глава 3

ВТОРНИК, 8 июля 2003 г. Камин вспыхнул зеленым, и Пэнси, войдя в тускло освещенный кабинет Драко, увидела привычную картину: Драко сидел за своим столом, а Тео с бокалом в руке развалился на диване у камина. — Поздравляю, Драко, — сказала Пэнси, отряхивая сажу со своего черного жакета от Валентино. — Где же Грейнджер? — Миссис Малфой на работе, — ответил Драко, отрываясь от своей корреспонденции. — В такое время? — фыркнула Пэнси. — Да, Пэнси, некоторые люди работают в… — Он наколдовал темпус. — Девять утра. Я работаю в девять утра. — Отвратительно, — сказала Пэнси. — Не обращай на него внимания, Пэнс, — влез Тео, размахивая стаканом. — Как все прошло с Лонгботтомом? Есть ли у нас теперь какие-то дела с Королем растений? Подожди… подожди. Пэнс! Ты покраснела? Пэнс! Значит ли это, что Король растений на нашей стороне? — Теодор Нотт! — Пэнси бросилась к Тео и ударила его ладонью по затылку. — Я забью тебя до смерти своей туфлей! — Да, Пэнси, я тоже этого хочу, — проворковал Тео, наклоняясь и хватая ее за запястье. — Но я не могу позволить тебе изменять Королю растений со мной. Надеюсь… — Он расхохотался. — Ай! Только не по лицу! Ой! Я надеюсь, он даст мне вложиться в свой бизнес! — Ты никогда ничего не рассказываешь мне о своих делах, — обиженно сказала Пэнси, усаживаясь на диванную подушку рядом с ним. — Я понятия не имею, чем ты занимаешься. — Я тоже понятия не имею, чем занимаюсь! — радостно воскликнул Тео. — Понятия не имею, почему я не восстановил защитные чары, — пробормотал Драко. — Кроме того, ему не нужны твои деньги. Он заберет мои, — лукаво сказала Пэнси. — Ты дала ему ключ от хранилища? — поднял голову Драко. — А ты дал Грейнджер ключ от своего? — язвительно пикировала Пэнси. — Конечно, у миссис Малфой есть ключ, — ядовито заметил Драко. — А ты не боишься, что он отравит тебя ради состояния Паркинсонов, Пэнс? — спросил Тео. — Исключено, — сказала Пэнси, забирая у Тео стакан, чтобы сделать глоток. — Он сказал, что позаботится обо мне, и я собираюсь позаботиться о нем. — Значит, это соглашение о самоу… — Нет, ты, идиот. — Она сделала движение рукой, как бы дроча. — Ого-го! Так ты показываешь, что у Невилла Лонгботтома большой член. — Тео покачал головой, размышляя. — Хорошо, я проверю. — Только с разрешения Пэнси, — сказал Драко, разворачивая свиток. — Не позволяй ему уговорить тебя на секс втроем, Пэнс. Нотт эгоист в постели. — Один раз, Драко! Один раз. Я потом наложу на тебя обливиэйт. — Будь добр, — сухо сказал Драко. — Круто, что Драко кайфует от того, что его подвергают публичной порке, — доверительным тоном сказал Тео. — Не думаю, что в ближайшее время у них с Грейнджер будут какие-то совместные воспоминания в спальне. — Миссис Малфой и я разделяем много общих чувств, которые выходят за рамки простых физических ощущений, спасибо большое. — Я полагаю, ненависть — это чувство, — задумчиво произнесла Пэнси. — Одно из моих любимых! — воскликнул Тео, поднимая свой бокал. — Вполне, — пробормотал Драко. — Драко, — сказала Пэнси. — Я собираюсь попросить Нарциссу помочь мне со свадьбой. — Это блестяще, Пэнс. Ей это понравится. — Драко поднял глаза, и выражение его лица смягчилось. — Она во Франции, но ты можешь связаться с ней камином. — Так ты пытаешься от меня избавиться, да? — Тео добродушно толкнул Пэнси. — Если Лонгботтом не возражает, чтобы его видели со мной. Ты же знаешь: Герой войны обещан военной преступнице. — Да ладно, Пэнс, — сказал Тео. — Тебя никогда не судили. — Этот человек ни о чем не беспокоится, — сказал Драко, переворачивая еще один пергамент. — Да, — ответила Пэнси со странной застенчивой улыбкой. — Он сказал, что сделает все, что мне нужно. — Фу! Пэнси! Я не хочу слышать это извращенное дерьмо! — Тео скривился и отпрянул. — И что мне нужно, это… — Фу! — Чтобы вы, сучки, были моими подружками невесты. — Да! — Тео вскочил и обежал вокруг дивана, пролив свой напиток на персидский ковер, его руки были вскинуты в победном жесте, и Пэнси рассмеялась. Он бросился к Драко, сидевшему за столом. — Дай пять, Драко! Мы сделаем это! Сделаем это! Драко закатил глаза, отталкивая руку Тео, но не смог скрыть улыбки, когда перевел взгляд на Пэнси. — Вставай, ты, великолепная психопатка! — Тео притянул Пэнси в объятия, покачивая ее из стороны в сторону, все еще расплескивая напиток, он повторял: «Мы сделаем это, мы сделаем это!» — Пэнс, — сказал Тео, отстраняясь и принимаясь расхаживать по комнате, когда она рухнула обратно на диван. — Мы наденем зеленое? Скажи Королю растений, что я не хочу, чтобы мой букет съел меня. Небольшое кровопролитие приемлемо, но я терпеть не могу Мунго. — Расслабься, — протянул Драко. — Если что-то сорвется, гриффиндорцы в первую очередь пожертвуют собой. — Верно, — сказал Тео. — Может тогда мы успеем что-нибудь сорвать? — Пэнси, — сказал Драко, — узнай у Лонгботтома, нет ли у него чего-нибудь, что могло бы случайно съесть демона, прикидывающегося котом.

· · ─────── ·· ─────── · ·

Драко использовал все чары, какие только мог, просто в качестве напоминания о том, что он все еще может. Его мантия не помялась, ботинки не запачкались, а прическа была идеальной. Как и матери, ему всегда удавались заклинания. Тем не менее, когда он оказался в камере Люциуса, его отец расхаживал по небольшому помещению с естественной непринужденностью, из-за которой даже его тюремная одежда казалась сшитой на заказ. Конечно, у него было достаточно охранников, которых можно подкупить, так что, возможно, так оно и было. В комнате было подозрительно прохладно и сухо, что разительно отличалось от сырого, пронизывающего холода, который пробрал Драко до костей за время его пребывания в тюрьме. Даже сейчас, когда Драко был одет в свою самую теплую мантию, он знал, что этой ночью будет чувствовать тот холод во сне. Наконец Люциус устроился за маленьким столиком напротив него. Драко заметил знакомую татуировку на правой стороне шеи отца. Взгляд Люциуса упал на Драко. Без сомнения, у него были какие-то соображения о том, где Драко мог бы поднапрячься, чтобы обойти антигламурные чары. Что он должен был сделать? Содрать с себя кожу? Постоянно жить в теле, пропитанном оборотным зельем? — Отец, — сказал Драко. — Я пришел сообщить тебе, что женился. — Да, я видел, — протянул Люциус, приподняв бровь. — Твоя мать так усердно трудилась, чтобы восстановить положение семьи в обществе, и ты сводишь на нет все ее усилия этой нелепой демонстрацией? Подземелья? Серьезно, Драко. — Я всего лишь пытался, как и всегда, делать то, чего от меня ожидают, — сказал Драко, растягивая слова в точности как его отец. — Тебя волнует мнение не тех людей, — фыркнул Люциус. — Неужели, отец? — Тон Драко был мягким, но в нем явно слышался упрек. — Должен ли я предположить, Драко, что это была продуманная стратегия с твоей стороны? — Люциус сардонически посмотрел на него. — Ты надеешься, что если будешь достаточно часто плохо обращаться со своей новой женой на публике, то Визенгамот сжалится над ней и расторгнет вашу связь? Если это так, то, боюсь, ты сильно ошибаешься. Общество никогда не заботило плохое обращение с женами — вот почему наш долг защищать своих жен самостоятельно. И плохое обращение с одной девчонкой не приведет к тому, чего не достигли старания всех Священных Двадцати Восьми. — Эта девчонка — героиня войны, умнейшая ведьма своего времени и лучшая подруга Гарри Поттера, — уклончиво промурлыкал Драко. — Вот почему Визенгамот боится и не доверяет ей! — отрезал Люциус. — Значит, у нас с ней наконец-то есть общее достижение, — выдавил Драко. — Визенгамот ненавидит нас обоих. — И поэтому ты взял на себя смелость напомнить широкой публике о разительном контрасте между вами? О том, как сильно они любят ее, когда видят, что ты этого не делаешь? — Люциус одарил его легкой натянутой улыбкой. Драко печально уставился на своего отца, чувствуя тяжесть в груди. — Драко, ты прекрасно знаешь, что твоя мать хотела бы воспользоваться преимуществами этой связи. — Люциус сделал паузу. — И я с ней солидарен. — Ты не хочешь, чтобы узы были разорваны. — Драко ощутил, как дрогнуло его тщательно контролируемое выражение лица. — Я очень сомневаюсь, что это возможно. Я рассмотрел все варианты… — Люциус поджал губы. Драко понял, что это означает, что его отец планировал убить его жену. Брачная магия Блэков не позволяла никому из родственников жениха намеренно причинить вред невесте, но всегда существовали обходные пути. — …но политическая ситуация такова, какова она есть, и я считаю, что мы должны действовать так, как нам предлагают. Сторонники возрождения хотели бы, чтобы от нее избавились. Радикалы на ее стороне хотели бы, чтобы она отказалась от тебя. Оба этих лагеря были бы очень рады увидеть, как наша семья заплатит. Но Драко, — и тут Люциус обвел рукой свое окружение таким жестом, который охватывал и все, что находилось за его пределами, — наши нынешние трудности — всего лишь мимолетный момент в долгой и благородной истории домов Блэков и Малфоев. И — что бы ты ни думал о моих прошлых неудачах на этот счет — я не собираюсь жертвовать нашим будущим ради удовлетворения экстремистов по обе стороны нашего нынешнего идеологического раскола. — Люциус подался вперед. — Радикалы всегда фундаментально неверно понимали наши ценности. Мы просто хотим защитить свои собственные. Выжить. Продолжать. И хотя лично я буду оплакивать утраченную чистоту нашей родословной… Выражение лица Драко помрачнело. — …хотя, странно считать, что в роду Блэков и Малфоев никогда не было исключений. Я готов согласиться с тем, что исключительность твоей жены… Драко приподнял бровь, удивленный таким великодушием. — …делает ее предпочтительнее прирожденных тупиц и подхалимов из младших двадцати восьми, если бы Министерство вообще разрешило такой брак. Так что нет, в данный момент моим приоритетом является не попытка разорвать связь. Жаль, что соглашение с Гринграссами было разорвано… Взгляд Люциуса стал осуждающим, а Драко — пустым. — …но если Министерство намерено унизить нас этим явно спланированным спариванием, то оно прискорбно недооценило Дом Малфоев и непреднамеренно предоставило нам возможность, которую ты не должен упускать. Итак, Драко, скажи мне, как ты собираешься продвигать интересы своей жены в Министерстве и Визенгамоте? Мыслительный процесс Драко прервался. Это было совсем не то направление, которого он ожидал от разговора. — Как я собираюсь… Люциус позволил себе проявить тщательно отмеренную долю своего разочарования. — Отец, — медленно произнес Драко, — поверь, тебе не понравятся интересы моей жены. — Я отлично осведомлен о взглядах твоей жены. — Люциус нетерпеливо махнул рукой. — На них повлияло ее прошлое, и на данный момент они в моде. Но у нее возникли трудности с принятием законодательных предложений и продвижением в Министерстве, несмотря на укоренившуюся оппозицию. Она умна и амбициозна, но ей не хватает политической смекалки. Что было прекрасно, когда она была мисс Грейнджер. Но теперь она миссис Малфой. — Отец, ты переоцениваешь степень ее желания общаться со мной. Она вряд ли станет щеголять этим именем, — Драко нахмурился. — Это не имеет значения. — Тон Люциуса был деловым. — Она связана с тобой. Ее поражения отражаются на нас. Ее победы укрепляют наше влияние. Возможно, я больше не глава дома — из-за моих собственных оплошностей этот титул и обязанности преждевременно перешли к тебе, и за это я приношу извинения, Драко, хотя я полностью доверяю тебе, но я бы не хотел, чтобы к члену моей семьи относились неуважительно. Малфой не станет посмешищем, будь то благодаря ее собственным усилиям или усилиям ее врагов. Она носит твое имя. Она под твоей защитой. Ты бы хотел, чтобы другие говорили, что мы бессильны защитить или уберечь самих себя? Драко молча смотрел на отца. У него были мысли — и много — о прошлых неудачах его отца в этом отношении и о грандиозных ожиданиях, которые привели к ним. Но, какими бы оправданными они ни были, гнев и боль, которые он чувствовал — и всегда будет, — казались ребяческими. Он мог злиться и кричать на своего отца из-за его ужасных решений, а его отец мог кричать и снисходительно рассуждать о том ужасном выборе, с которым пришлось столкнуться ему и матери Драко. Они сделали все, что могли. Его родители должны были стараться еще усерднее. Драко мог сказать то же самое о себе. Это был старый, непродуктивный спор. Эмоции, связанные с этим, заставляли Драко чувствовать себя ребенком. И он говорил как ребенок, жалуясь на прошлое. Сердце Драко бешено колотилось, когда он отгородился от гнева и стыда. Его семья подвела его. Всегда, всегда он сам подводил свою семью. — Власть есть власть, Драко, — спокойно сказал Люциус. — Сегодня она продвигает законы, которые лично меня не заботят. Но завтра она станет Министром Магии. Лучше быть у власти, чем вовсе без нее. — Они никогда не позволят ей стать Министром, пока она замужем за мной, — выплюнул Драко. — Тогда замените «их», — прорычал Люциус. — Она только что закончила школу. В вашем распоряжении десятилетия. — К тому времени она меня убьет. — Может и так, — сказал Люциус, отводя взгляд. Ему надоели оправдания Драко. — Отец, ты правда веришь, что она может стать Министром Магии? — Естественно, — фыркнул Люциус. — Она самая умная ведьма своего времени, и она — Малфой. У тебя есть все необходимое оружие. Драко уставился на своего отца. — Но остается проблема Поттера, — продолжил Люциус. — И его собственные политические амбиции… — У него их нет, — быстро ответил Драко. — Да, да. — Люциус был слишком хорошо воспитан, чтобы закатывать глаза. — Он говорит так сейчас. Он молод, все еще удивлен, что остался жив. Но, несмотря на свой комплекс героя и тягу к мученичеству, он будет убежден — сам или другими — в том, что он нужен, чтобы еще раз спасти Волшебный мир. Это неизбежно. Детали в данный момент не имеют значения. Дело лишь в том, Драко, что власть, политика — все это циклично. Молодые гриффиндорцы ломятся в правительство, в то время как твое поколение слизеринцев гниет здесь, со мной, или сидит и сосет палец, обвиняя своих родителей… — Отец! — прорычал Драко, бросаясь вперед. — Я признаю, что есть кто-то, кого следует винить! — Люциус щелкнул пальцами. Он вздохнул, не в состоянии встретиться с сыном взглядом. — Дело в том, Драко, — произнес он наконец, пристально глядя на него, — что сейчас, благодаря действиям Министерства, ты находишься в непосредственной близости к потенциальной власти и в состоянии повлиять на нее. — Или в состоянии уничтожить ее, — решительно сказал Драко. — Или в состоянии уничтожить ее, — повторил Люциус. — Полагаю, именно этого хотят враги твоей жены. Они считают, что мы упустим возможности, которые нам представились, потому что мы слишком близоруки, слишком одержимы ненавистью… — Может быть, я слишком одержим ненавистью, — выпалил Драко. — Ты так сильно ее ненавидишь? — спросил Люциус мягким тоном. — Я ненавижу всех, — небрежно сказал Драко, и весь его пыл улетучился. — Может, ты увидишь другие возможности, которые я упустил, — Люциус улыбнулся. — Я здесь, а ты где-то далеко, ведешь дела поместья. Несмотря на все, что я мог бы сказать, чтобы убедить тебя в обратном, я верю в тебя, Драко. Мы с твоей матерью гордимся тобой. Драко кивнул, но не смог поднять глаза. Его родители всегда говорили ему, что они им гордятся, баловали его, когда он был младше. Ему повезло по сравнению с Пэнси, которая не слышала этих слов с самого детства, и по сравнению с Тео, который никогда их не слышал. Часть его была благодарна, трогательно благодарна. Другая его часть была в ярости.

· · ─────── ·· ─────── · ·

Драко сидел в своем кабинете, глядя на залитый дождем сад, павлинов-альбиносов нигде не было видно. В камине пылал огонь, но он все еще чувствовал холод Азкабана. Люциус и Нарцисса оба думали, что это чертовски просто. Он просто покружится по танцполу со своей очаровательной невестой и сделает пожертвование в ее любимую благотворительную организацию, и тогда общество встретит самого молодого бывшего Пожирателя смерти с распростертыми объятиями. Его родители так привыкли к погоне за властью, так привыкли просто обладать ею, что даже сейчас не могли представить, что фамилия Малфоев может не значить чего-то. И они были правы — она что-то значила. Она значила, что он был невероятно богат, а значит, всегда находился кто-то — кто-то с сомнительной репутацией, кто-то просто аморальный — кто захочет получить доступ к его галеонам. Он мог бы каждый день вкладывать деньги в новую схему, спать с новой ведьмой каждую ночь, если бы просто смирился с тем, что его наиболее вероятный путь — это организованная преступность. Небольшая пытка, уступка с его стороны, и он мог бы искупить свою вину перед одержимыми чистотой крови. Его родословная была слишком притягательной для них, и, если он был бы готов унижаться перед кучкой мини-Волдемортов, убеждая их, что Азкабан превратил его в убийцу вроде них самих, выставляя напоказ едва поблекшую Темную метку на своей руке, они бы его приняли. Грязное, убогое существование, проведенное в выслушивании нытья взрослых мужчин о том, что они должны были выиграть войну, о том, как они стали жертвами людей, которых хотели уничтожить, в то время как он бы подкупал головорезов из Министерства и запугивал конкурентов. Хорошо. Драко мог быть мудаком. Он не гнушался взятками. (В настоящее время выделял на них средства из распланированного бюджета, хотя у его отца была сложная система распределения финансов, в которую Драко отказывался вмешиваться. Проверки Министерства были смехотворными, без сомнения, намеренно недостаточными, чтобы обнаружить такую статью в бухгалтерских книгах Малфоев). Он действительно вел дела с людьми с сомнительной репутацией. (Он интересовался чарами и зельями, в том числе некоторыми незаконными, и его привлекали темные артефакты. Что он мог сказать?) Некоторые предрассудки остались. (Он умел ценить маггловское искусство и изобретения. «Малфой Лимитед» имела обширный бизнес в их мире. Просто у него было очень мало личного интереса к тем, кто не обладал магией). Но после Азкабана у него не было ни малейшего желания возвращаться к тому образу жизни — постоянному страху, постоянной необходимости держать себя в руках, соответствовать чужим требованиям, чтобы не было пределов насилию, которое он совершал ради достижения целей других людей. Сторонники превосходства крови оскорбляли его чувства — они были не просто неправы, они были занудами. Утомительными. Скучными. Он не собирался подлизываться к ним. Не хотел застрять в их компании. Гриффиндорские герои тоже были скучными занудами. Драко также не хотел подлизываться и к ним. Мерлин, он стольким был обязан Нарциссе. Она проделала работу, которую он сам делать не хотел, чтобы вернуть их в общество. Она была великолепна, пока он прятался дома. Ему следовало бы быть более благодарным. Но он не был благодарен, не так ли? Он был в ярости. Почему она этого не заметила? Никто другой не видел того драгоценного маленького мальчика, которого она видела. Они видели подонка. Он был им не нужен. Его жена не хотела его. Она не собиралась улыбаться ему на танцполе и заставлять всех влюбляться в него. Все было наоборот. Он собирался очернить ее. Он собирался разрушить ее репутацию. Он собирался запятнать Золотую девочку, просто стоя рядом с ней. Он полагал, что это великодушно, что его отец дал ему понять, что готов признать будущего ребенка-полукровку Драко наследником Малфоев. В хранилищах его семьи было больше золота, чем Драко сможет потратить за всю жизнь; политические устремления семьи также были, в конечном счете, не обязательны для выживания рода. Нет, единственной настоящей целью жизни Драко было произвести на свет чистокровного ребенка — а у Малфоев обычно был только один ребенок — и продолжить род. Единственный реальный способ потерпеть неудачу — облажаться в этом. И поэтому он мог оценить, что Люциус отбросил всю свою систему убеждений, чтобы решить, что Драко теперь не бесполезен, убеждая его, что он все-таки сможет справиться. Но Драко собирался облажаться. Потому что его жена не притронется к нему, разве что для того, чтобы выцарапать ему глаза. Она напряглась даже от прикосновения его руки к своей спине. Она оттолкнула его, когда почувствовала, что он крепко прижимается к ней. У нее не будет ребенка от него. У любой чистокровной жены был бы ребенок, как бы сильно она его ни ненавидела. Тори привела бы призрака в свою спальню и произвела на свет наследника от него. У него был бы ребенок, если бы он женился на Тори. Он был эгоистом. Но он не считал, что Тори заслуживает подобного. И он не думал, что сам заслуживает. Может быть, его жена когда-нибудь решит, что хочет ребенка достаточно сильно, чтобы неохотно родить от него. Драко знал, что будет любить этого ребенка, как бы сильно его ни ненавидела жена. Ему нравилась идея о ребенке — он ничего не мог с собой поделать. У него было хорошее детство. Тогда он уважал своего отца. Он тоже хотел стать отцом. Но он не хотел так с ней поступать. Было ужасно, что для Драко имело значение, гордится ли им человек, отбывающий пожизненное заключение в Азкабане. Он ничего не мог поделать с тем, что все еще хотел это услышать, даже если это его злило. Его жена никогда не скажет, что гордится им. Он не мог не обратить внимание на разочарование, которое испытал по этому поводу, Разочарование, переросшее в гнев.

· · ─────── ·· ─────── · ·

— Малфой, ты, мерзкая змея! Иди сюда! Драко ждал ее в общей гостиной, читая последний выпуск журнала по зельеварению, одетый в рубашку и брюки, когда почувствовал, что защита нагрелась, и услышал, как заревел ее камин. Затем последовали сердитые шаги, а теперь это. Он сразу же аппарировал к ней в гардеробную. Блестяще. — Значит, согласна на консумацию? — Драко принялся размашисто расстегивать рубашку. — Что? Нет! Убирайся! — Немедленно, дорогая. Драко аппарировал обратно в гостиную и, приняв непринужденную позу, уселся на диван лицом к двойным дверям ее апартаментов, застегивая рубашку в ожидании. — Малфой! — Как и ожидалось, она выскочила из дверей. Ее лицо раскраснелось, локоны развевались вокруг головы, глаза были удивительно живыми. Драко собирался ухмыльнуться, но на его лице появилась настоящая улыбка. — Миссис Малфой. Прошу прощения, но из-за того, как ты меня позвала, я просто предположил… — Ну конечно, у тебя есть кинк на унижение, — пробормотала она, уперев руку в бедро. — Давай выясним это вместе, дорогая. — Драко широко улыбнулся. Он блефовал. Теперь он с ужасом осознал, как сильно хотел услышать ее похвалу. Она проигнорировала его, держа в руках комок темной ткани неопределенного цвета. — Малфой, ты заменил всю мою одежду? — Нет, — сказал он самым рассудительным тоном. — Не будь смешной. — Ты велел эльфам заменить мою одежду? — Я велел Пип постирать или починить все, что не соответствует ее стандартам жизни в Мэноре. — Малфой, она заменила весь мой гардероб, — Грейнджер потрясла комком ткани, зажатым в кулаке. — Думаю, это говорит о твоем гардеробе больше, чем все, что я когда-либо говорил сам, — укоризненно произнес Драко. — Теперь ты мнешь эту… вещь. — Малфой, ты не можешь этого сделать! Это классическое контролирующее поведение. Ты не имеешь права! — Его жена швырнула тряпку на пол. — Пункт 10, часть "В", миссис Малфой. Я обязан обеспечивать твои материальные потребности… — У меня есть собственные деньги! —… по качеству… — Мне не надо, чтобы ты покупал… —… не хуже, чем то, что нравится другим членам семьи. — Мне не нужна одежда на заказ! — Жаль, — сказал Драко. — Я не потерплю, чтобы люди говорили, что я заставляю тебя ходить в лохмотьях. Они никогда не поверят, что мы не можем позволить себе одеть тебя, — он демонстративно махнул рукой в сторону безукоризненно сшитой рубашки, обтягивающей его торс. — Они подумают, что это из-за кровных предрассудков, а я не потерплю, чтобы из-за твоего упрямства на меня клеветали. Только не об этом. — Это ты сказал прессе, что держишь меня в подземельях, — прошипела она. — Да, я забавный, — сказал Драко. — Теперь, что касается твоих украшений… — Малфой. — Сказано предупреждающим тоном, сопровождаемым мрачным взглядом. — Миссис Малфой. Сегодня днем, после… утреннего совещания, я посетил хранилища и выбрал несколько предметов, подходящих для работы. Он призвал коробки, легким движением волшебной палочки открыл бархатные крышки и впился взглядом во все более недоверчивое выражение ее лица. — Они вряд ли подходят для… — Любимая, моя мать не надела бы их, чтобы удобрять свои розы. Как мы уже говорили — не спорь — я теперь глава дома. Леди Малфой не может быть одета как нищенка. Пресса будет строить предположения, что ты не можешь носить фамильные драгоценности, потому что они прокляты от таких, как ты. И снова, я не позволю, чтобы из-за твоего упрямства меня заклеймили расистом. — Ты и есть… — Больше нет, — выдавил он из себя. — Команда Билла Уизли подтвердила, что тебе можно носить эти вещи. Однако… — Он сделал паузу, и она подняла глаза, как он и рассчитывал, но выражение ее лица стало жестче, чем он ожидал. — Они могут плохо сказаться на ком-либо, кроме представителей домов Блэков или Малфоев. Не отдавай эти украшения кому-либо еще. Если этих предметов не будет при тебе или в твоих комнатах, Пип заберет их. Как и я, Пип живет, чтобы служить тебе, но, пожалуйста, не зли ее, пытаясь выбросить их. Его жена, нахмурившись, смотрела на рубины и сапфиры в серебряной оправе гоблинской работы, явно прикидывая, сможет ли Пип обойти защиту Министерства против аппарации, если она запрет ожерелья в ящике своего стола. Драко думал, сможет ли заставить ее надеть изумруды. — Малфой, в этом нет никакого смысла, — она покачала головой. — Все знают, что это принудительный брак. Ты просто пытаешься выбесить меня, как будто тебе не плевать… — Что касается моего собственного имени. Которое, как недавно напомнила всем пресса, обычно продолжают или дополняют «подонком-Пожирателем смерти». — Он мерзко улыбнулся. — Это прекрасно. Но я разделяю эту фамилию со своей матерью, которая упорно трудилась, чтобы избавиться от некоторых старомодных взглядов и шагнуть в современность без страха. И теперь это имя и твое тоже, нравится тебе это или нет — нет необходимости уточнять, мне прекрасно известно, что ты этого не хотела. Он отвел взгляд, чтобы лениво поправить свои запонки, хотя они были на месте. — Очевидно, меня не волнует твоя работа. Возможно, ты думаешь, что, одеваясь как жертва кораблекрушения, супруг которой терпеть ее не может, ты заслужишь уважение в Министерстве? Или, возможно, если напомнить Визенгамоту, что они предоставили тебе доступ к моим хранилищам и моим семейным связям — о, я знаю, что ты никогда бы ими не воспользовалась — эффект мог бы быть другим. Признаюсь, для меня это загадка. Естественно, я же понятия не имею, как работает политика. — Он улыбнулся ей, хлопая ресницами. — Я просто прошу свою жену надеть какие-нибудь приличные украшения, чтобы все знали, что я богатый Подонок-Пожиратель смерти. Губы его жены скривились, когда она обдумала этот шквал ложных указаний. — Полагаю, у тебя есть инструкции, как мне следует укладывать волосы, — сухо сказала она. — Конечно, нет, — ответил Драко, поднимаясь с дивана. — Это было бы классическим контролирующим поведением. Я не имею права. Он повернулся и направился в свои покои, с трудом сдерживая улыбку при виде ее полного отвращения взгляда. — Надень украшения, любимая. Или мне придется попросить Пип сменить твое белье на слизерински зеленое, — бросил он через плечо и проскользнул в двери.

· · ─────── ·· ─────── · ·

СРЕДА, 9 ИЮЛЯ 2003 г. Они могут плохо сказаться на ком-либо, кроме представителей домов Блэков или Малфоев. Гермиона сделала глоток чая — кофе в Министерстве был дерьмовым — и прокрутила в голове слова Малфоя, сказанные прошлой ночью. Она должна была встретиться с Гарри и Роном за завтраком в ужасной министерской столовой и, как и следовало ожидать, пришла раньше, так как хотела выбраться из Мэнора. Теперь она рассматривала возможность того, что Малфой не знал, что кольцо делает со шрамом на ее руке. Логичная теория заключалась в том, что Малфой (ненавидящий ее, возмущенный тем, что его женили на ней насильно, и уязвимый для пристального внимания Министерства), поощрял ее носить украшения, которые, как он знал, могут медленно отравить ее. В конце концов, у него уже была история с проклятыми украшениями и замысловатыми планами убийства. Но Гермиона на это не купилась. Она давно знала Малфоя, а ему нравилось, когда ты осознаешь, что он над тобой потешается. Не было самодовольных взглядов в сторону ее руки, как и сардонических подчеркиваний того, что она была кем-то посторонним. Казалось, что он — каким бы противоречивым это ни было — искренне притворялся, что она стала Леди Малфой. Что еще важнее, Билл Уизли подтвердил, что драгоценности безопасны, и Гермиона доверяла Биллу. Нет, Гермиона неохотно пришла к выводу, что Малфой наряжал ее исключительно для того, чтобы потешить свое самолюбие и вывести ее из себя. Предыдущим вечером она оставила шкатулки с драгоценностями в гостиной и в ярости принялась рыться в своем гардеробе, сосредоточившись на наименьшем из своих беспокойств, потому что ей казалось, что именно это она лучше всего может контролировать. Но чем больше она рассматривала то, что подарила ей Пип, тем больше приходила в замешательство. Вместо мантии Степфордской жены, которую ожидала увидеть Гермиона, все это выглядело как ее одежда… только лучше. Ткань была более высокого качества, пропорции чуть более облегающие, подогнанные по фигуре, более гармонично подобранные цвета. Это был стиль Гермионы, но дорогой. А потом она открыла дверцу еще одного шкафа в гардеробной, и отчаяние, подпитывавшее остатки ее ярости, отступило. Пип сохранила сентиментальные вещи. Поношенная футболка ее отца, шелковый шарф, который принадлежал ее матери, ее гриффиндорская мантия из Хогвартса, ее любимый джемпер. Все это было там. Гермиона не хотела осознавать, насколько отчаянно она переживала из-за мысли о потере этих вещей. Она была уверена, что Малфой сожжет их. И слишком боялась эмоциональной бури, которую вызвало бы это открытие, чтобы до сих пор даже самой себе признаться в этой мысли. Каким-то образом Пип определила — возможно, по тому, что было самым старым, изношенным, маггловским — что Грейнджер больше всего любила. Возможно, эти вещи впитали часть магии Гермионы. Это был грязный трюк, заставивший ее почувствовать благодарность за то, что ее собственные вещи не были украдены и жестоко уничтожены. Каждый раз, когда Малфой давал ей что-то, он забирал что-то. Знал ли он вообще, насколько эффективно он это делал? Он все спланировал заранее? Или это был просто инстинкт — быть жалким, склонным к манипуляциям ублюдком? Гермиона накручивала на кончик пальца веревочку от чайного пакетика, нарушая кровообращение и окрашивая кожу в ярко-красный и белый цвета, размышляя о том, какой же он ужасный, когда услышала его. Нет. Нет! Ужасный лощеный голос ее ужасного лощеного мужа приближался к ней. Внезапное нападение с тыла. — Миссис Ма-а-алфо-ой! — позвал он. Гермиона резко повернула голову, ее глаза сузились, губы сжались, волосы упали на лицо. Она пришла рано, но не настолько. Кафетерий был переполнен. Сверкнула вспышка колдоаппарата. Малфой шагал к ней, выпрямив спину. На нем был черный маггловский костюм, черная рубашка, черный галстук и черные ботинки из драконьей кожи. На правой руке надеты перстни с печатками. На левой сверкало кольцо с бриллиантом. Его волосы были зачесаны назад и блестели в лучах света ламп. На шее отчетливо видна татуировка заключенного Азкабана. Он выглядел поразительно красивым и абсолютно, абсолютно не заслуживающим доверия. Он был похож на волшебника, который надел маггловский костюм, потому что он то появлялся, то исчезал из маггловский части Лондона, занятый тем, что продавал темные артефакты главарям мафии. Гермиона вдруг поняла, без тени сомнения, что у него была незарегистрированная палочка, которую не нашли во время рейдов Министерства. Она разгладила гримасу и поднялась ему навстречу, лишь бы он не нависал над ней, пока она сидела за столом. — Малфой. — Миссис Малфой. — Он подошел к ней вплотную и наклонился, пародируя интимный момент на глазах у сотни свидетелей. — Ты забыла свое ожерелье, дорогая. Пип попросила меня принести его тебе. — Теперь ты выполняешь приказы домашних эльфов? — Это был удар ниже пояса. Что с ней не так? Она не доверяла его мотивам, а теперь еще и насмехается над домашними эльфами? — В наши дни я подчиняюсь приказам каждого, — любезно сказал Малфой, склонив голову набок и слегка улыбнувшись, как будто она ему нравилась. Мерлин, он устроил настоящее представление. — Вот, милая, позволь мне надеть его на тебя. Он вытащил из кармана сверкающее серебро с сапфирами, позволив ожерелью блеснуть на свету, и стоявшая рядом женщина буквально ахнула. Гермиона подавила желание свирепо зыркнуть на ведьму, вместо этого уставившись на Малфоя. — Дорогая, уберешь волосы назад для меня? — Малфой поднял украшение, держа в вытянутых руках, демонстрируя на всеобщее обозрение. Блятьблятьблятьблять. Она в ловушке. Если она откажет, все будут смотреть, как Малфой разыгрывает целый спектакль боли и обиды из-за сурового отказа жены принять его прекрасный подарок. Может, она мило покраснеет и скажет, что это слишком? Нет, Гермиона не умела краснеть, и это только продлило бы момент, где Малфой настаивает на том, как сильно он хочет, чтобы ожерелье было у нее. Она должна была покончить с этим, что означало — твою мать! — убрать волосы с плеч и покорно склонить к нему голову, чтобы он мог обхватить ее за шею и застегнуть застежку. — Хооор… — Если ты скажешь «хорошая девочка», я сломаю тебе нос. — Вот, — удовлетворенно произнес он, опуская руки. Гермиона отпустила волосы и выпрямилась, и у него хватило наглости протянуть свою проклятую руку и прижать ожерелье к ее груди. Всего лишь крошечная секунда соприкосновения кожи с кожей — то, что настоящие муж и жена делают каждый день, просто проходя мимо, — но все тело Гермионы сжалось, как тогда, у стены ее сада, словно готовясь к тому, насколько сильно будет кровоточить шрам. Она услышала по крайней мере один хриплый вздох и поняла, что эти полнейшие кретины, окружавшие их, были готовы разразиться аплодисментами. (Это было несправедливо! Ее коллеги — большинство из них — не были идиотами. На самом деле она так не считала. Годрик, Малфой пробуждал в ней худшее). Малфой притянул ее поближе за локоть, прижимая к себе. Цитрус. Гвоздика. Жар его тела. Гермиона подавила желание отдернуть локоть и ударить его по ребрам. Он наклонил голову, словно собираясь прошептать ей на ухо что-то нежное. — Малфой, — предупредила она, — я не кукла, которую ты можешь наряжать. — Тогда одевайся сама, чтобы мне не нужно было приходить и одевать тебя. — Его хватка на ней усилилась. — Я могу только предположить, что ты уговариваешь меня стать твоим личным камердинером, дорогая. В конце концов, у меня нет собственной работы. Я могу приходить в твою гардеробную каждое утро, чтобы одевать тебя, и каждый вечер, чтобы раздевать. Тебе нужно только сказать. Ты же знаешь, я отлично выполняю приказы. Годрик, его низкий, рокочущий голос звучал непристойно. — Думаю, мы закончили, — сказала она, отстраняясь. Он выпрямился, снисходительно улыбаясь ей. Он прошептал это: «Хорошая девочка». Она замахнулась на него. Он позволил ей. Ее кулак врезался ему в лицо, боль пронзила костяшки пальцев до запястья… Затем Гарри и Рон оказались рядом и растащили их. Идеальный нос Малфоя был искривлен, кровь стекала по губам, по зубам, потому что он улыбался, смеялся ей в лицо. Он не сопротивлялся. Рону, самому высокому и мускулистому из них, досталась самая легкая работа. Гарри, который прижимал Гермиону к себе, пока она бессмысленно вопила: «Я держу свое слово, Малфой!», пришлось широко расставить ноги и рывком усадить ее обратно. Рон встал перед Малфоем и бросил ленивый Эпискеи, как будто разнимал обычную драку в пабе. — Почему бы тебе не пойти домой, Малфой? — Он скрестил руки на груди и посмотрел на блондина. — Ты разве не хочешь спросить, желаю ли я выдвинуть обвинения? — Малфой стоял, ссутулившись, с аристократической непринужденностью, несмотря на изуродованное лицо. — Думаю, всем ясно, что я здесь жертва. — Вы хотите выдвинуть обвинения, сэр? Мы можем вызвать в Мэнор отдел авроров, чтобы убедиться, что все документы оформлены правильно, — невозмутимо сказал Рон. Он не сдвинулся с места. — Спасибо, Уизли, — Малфой скривил окровавленные губы, — Но я думаю, что мои дела здесь закончены. Я пришел только для того, чтобы передать ожерелье моей жене, и я это сделал. Малфой выпрямился и крикнул через плечо Рона: «Поттер! Передавай миссис Поттер мои наилучшие пожелания!» — Какого хрена? — пробормотал Гарри. — Миссис Малфой! Увидимся дома, дорогая. — Он произнес это так громко, чтобы слышала толпа. Затем он повернулся, посмеиваясь, и пошел прочь, по его острому подбородку стекала кровь. Гермиона стояла, пока Гарри все еще обнимал ее, и чувствовала себя полностью побежденной.

· · ─────── ·· ─────── · ·

СТРАСТИ ПРИНУДИТЕЛЬНОГО БРАКА!: Драко и Гермиона выясняют отношения И снова специальный выпуск Пророка вышел почти мгновенно. (Предупредил ли Малфой прессу перед тем, как выйти из дома?) Две большие колдографии рассказывали историю: Малфой что-то шепчет ей, она скромно опускает глаза, ожерелье и обручальное кольцо сверкают. Затем Гермиона, словно дикая кошка, пытается добраться до него, его окровавленная улыбка, расширенные зрачки, он наклоняется к ней, как будто… как будто… Ну, он не пытался убежать. Больные, они выглядели больными. Совершенно неадекватными. Могли ли вы по-прежнему оставаться жертвой, если бы ваш муж принес вам бесценные украшения, а вы ударили его по лицу? Конечно, вы могли. Материальные ценности не компенсировали того, что он был скользким властным мерзавцем, который устраивал эти нелепые сцены, а потом травил ее. Никто не знал, что он сказал ей перед тем, как она ударила его. Он шептал ей гадости… Хотя Гермиона была в замешательстве, пытаясь объяснить себе, что в них так ее взбесило. Упоминание о том, как он разденет ее, какой-то намек на то, что она командовала им… Она вздрогнула. Разве она не слышала каждый день в Большом зале Хогвартса вещи похуже? Разве Джинни теперь не отпускает шуточек похуже? Почему он так задел ее за живое? Почему… Мерлин, чего он от нее хотел? Это ненадолго, ты же знаешь. Понеслись кричалки. Половина из них орала, что она грязная, неблагодарная маггла, которая не заслуживает ожерелья Малфоев. Другая половина вопила, что она жадная до денег Пожирателя смерти, что она подстилка, раз позволила ожерелью Малфоев находиться где-то рядом с собой. Рука Гермионы дернулась, чтобы снять украшение, ее ногти царапнули застежку. Это было непросто. Потребовались обе руки. Оно застряло. Оно не поддавалось… Она боролась с ним минут десять, прежде чем призналась себе, что оно было заколдовано так, чтобы его не могли снять. Вот же черт. Она скорее умрет из-за этой штуки, чем обратится за помощью к Малфою.

· · ─────── ·· ─────── · ·

— Значит, у нее все еще отменный хук! — Тео изучал первую страницу Пророка, когда Драко вышел из камина в свой кабинет. — Хм, выглядишь восхитительно. Окровавленный, распутный… жалкий. Он взглянул на усталое лицо Драко, отталкиваясь от столика, на который опирался. — Давай, любовничек, — двумя пальцами Тео слегка надавил Драко на грудь, пока тот не опустился на диван. Тео протянул длинную руку и схватил бутылку огневиски с тележки с напитками, налил в наколдованный стакан, одновременно оглядывая Драко. — Кто накладывал этот дрянной Эпискеи? — Уизел. — Тогда понятно. Давай разберемся с этим. — Тео протянул ему стакан. Обращение с палочкой у Тео было элегантным и точным, его самообладание и сосредоточенность удивляли людей, которые не обращали на это внимания. — Что такого ты ей сказал, что заставило ее ударить тебя? — Тео стер последние следы крови и встал, вертя в руках древко, небрежно рассматривая Драко. — Хорошая девочка. — Так ты хочешь сказать, что Гермиона Грейнджер не падка на похвалу? — Тео пристально посмотрел на Драко. Его лицо дернулось, когда он обдумывал эту информацию, он наклонил голову, наморщил нос и прищурил один глаз. — Хм. — Что ж, давай посмотрим, что на это скажут твои преданные поклонники. — Наконец, он развернулся на каблуках и опустился на диван рядом с Драко. Он раскрыл Пророк, страницы зашелестели. — Хм… наш бесстрашный репортер раскрыл давнюю историю вражды между Драко Малфоем и бывшей мисс Грейнджер. Кто бы мог подумать? …Какой-то Пуффендуец отчитывает ее за то, что она ударила тебя на третьем курсе… Драко Малфой был большим задирой… противоборствующие стороны во время войны… пытки, бла-бла-бла… и — вот оно! Поступило ли Министерство халатно, прибегнув к помощи распределяющей шляпы для определения брачных пар? Да, уж… неточность… была поставлена под сомнение ранее… Вполне. Меня самого чуть не распределили на Когтевран… — Погоди, черт возьми, минутку! — Драко выпрямился. — Они дали чертовой распределяющей шляпе выбрать… — Не думаю, что дело в самой шляпе, да, скорее в том, что лежит в основе… — Значит, все, что им нужно было сделать, это прошептать «разрушь жизнь Драко Малфоя» на ухо этой тряпке и… — О, так это она разрушает твою жизнь, да? — С какой стати ты стал голосом разума? — фыркнул Драко. — Ты в плохом настроении, приятель. — Тео похлопал его по колену. — А я часто становлюсь гласом разума. Например, у шляп нет ушей… Драко откинулся на спинку стула, угрюмо потягивая свой напиток. — На чем мы остановились? Бывшая мисс Грейнджер — жестокая магглорожденная с противоречивыми взглядами. — Верно. — Драко глубокомысленно кивнул. — А ты неисправимый монстр, и так далее, и тому подобное. — Очевидно. — И Министерство утверждает, что это идеальная пара, потому что их магия никогда не ошибается. Если только твоя Темная метка не портит все вокруг. Ага, вот оно! — Дай сюда, — рявкнул Драко, потянувшись за газетой. — Дерьмо, — сказал Тео, глядя на освинцованное окно, в которое кто-то начал стучать клювом. — Министерская сова. — Он повернулся к Драко. — Слушай, приятель, если это облава, то у меня, возможно, есть кое-что в старых конюшнях… — Нотт, — проворчал Драко. — Я же говорил тебе… — Пип сказала, что можно! — Зачем… — Пип любит меня! — Твою мать! — Драко отшвырнул газету и, вскочив на ноги, допил свой напиток. Он быстро обошел стол, двинулся к окну, рывком распахнул его и схватил свиток, который протянула ему сова. Птица бросила на него мрачный взгляд и улетела, не дожидаясь угощения. Драко развернул свиток на столе. — Мне приказано присутствовать на приеме, который состоится в честь принятия Акта Примирения. Министерство решило, что решение проблемы с общественностью… — То есть с вами, — услужливо подсказал Тео. — …это вечеринка. — Превосходно. Могу я быть твоим плюс один? — весело спросил Тео.

· · ─────── ·· ─────── · ·

Драко что-то шептал себе под нос, сжимая в кулаке член и наблюдая, как она делает выпад в его сторону. Постыдное, позорное зрелище. Весь в крови и опозоренный на первой полосе Ежедневного Пророка — Люциус и Нарцисса оба будут в ярости. Но… хммм, тут была Гермиона Малфой, которая буквально сражалась за то, чтобы добраться до него. Если бы они были одни… Драко позволил бы ей продолжать нападать на него. Позволил бы ей измазать руки его кровью, пока она бы лупила его по лицу, позволил бы его крови забрызгать ее грудь, ее лицо. Он бы схватил ее, крепко прижал к себе, протолкнул бы языком кровь из своего рта в ее. Позволил бы ей повалить его, прижать лицом к полу, ее ладонь скользнула бы по крови, размазанной по его щекам. Он бы позволил ей забраться на него сверху, ее руки прижались бы к его груди, ноги переплелись бы с его ногами, а ее горячее влагалище прижалось бы к его члену. Она могла бы скакать на нем, пока кровь из его носа не потекла бы по горлу. Он позволил бы ей зажать его запястья над головой, хотя был достаточно силен, чтобы сбросить ее. Зачем ему это нужно? Он хотел, чтобы она прижимала его к себе, причиняла ему боль и уделяла ему внимание. Он не знал, почему это всегда было так физически, так грубо, когда дело касалось ее. Он знал — это было потому, что ему было одиннадцать, и пятнадцать, и двадцать три, когда он был с ней. Повседневная жизнь Драко сейчас была такой напряженной, какой никогда не была. Его детство не было жестоким — просто драки с мальчиками и Пэнси, одно падение с метлы. В Хогвартсе были перебранки в коридорах, острые удары локтями на лестницах, вывихнутые руки, кулачные бои, дедовщина в квиддичных раздевалках, мальчики постарше, которых следовало избегать. Бладжеры, кусающиеся книги, проклятия, Уизли, кидающийся на него, Поттер, чуть его не прикончивший. Затем Волдеморт, его тетя, война… Он вышел из Азкабана, не будучи изнасилованным — он не был уверен, как это получилось. А потом, после долгих лет постоянной угрозы насилия, он остался один в поместье. Чистокровным нравилось притворяться, что жестокими были только магглы, что в школе-интернате все заняты беззаботными шалостями, что они не насиловали друг друга и не дрались на дуэлях на вечеринках, что его жена, ударившая его по лицу — настоящее потрясение. Драко не хотел жить в страхе, но иногда ему казалось, что мир, в котором он сейчас живет, ненастоящий. Ему приходилось притворяться, что эта ложь имеет смысл — как будто имело смысл то, что они были на войне, а теперь нет, что они убивали друг друга, а теперь пожимают друг другу руки и танцуют. Если бы он женился на Тори, драк бы не было. Но были бы закрытые двери, молчание и одиночество; он не мог представить, что может сделать что-то большее, чем просто сжать ее запястье на вечеринке. Их ссора была бы такой же пантомимой, как и их секс — частью его фальшивой жизни. Но когда жена ткнула его локтем в ребра, когда она толкнула его и ударила кулаком, ему показалось, что им снова одиннадцать, тринадцать и шестнадцать лет — и как будто кто-то другой напомнил ему о правде. По иронии судьбы, именно с ней он чувствовал это и сейчас, и когда она казалась такой другой — экзотичной — когда он встретил ее. Он рос, слушая, что магглы — глупые, грязные, жадные создания, а потом появилась она, принятая на его курс в школе, и она была странной. Она была одета совсем не так, как надо, и использовала странные слова и обороты, которых он никогда раньше не слышал, как будто все должны были понимать, что она имеет в виду. А в классе — она появилась из ниоткуда и знала почти все. Откуда она узнала? Она была необычайно, до бешенства хороша в магии. Но потом он случайно услышал, как Уизел объясняет ей самые элементарные вещи. Драко часто высматривал ее, когда они ходили в Хогсмид, гадая, что она наденет, чему обрадуется. Ей следовало бы спросить его, как все устроено, — он знал это гораздо лучше Уизли. Но, конечно, ее удочерили Уизли и Поттер — они все были ненормальными, и она была неряхой. Волосы, зубы, вся она вечно была в чернильных пятнах. (Видите, думал Драко, магглы такие грязные, хотя Гойл тоже не мог заправить рубашку или надеть колпачок на чернильницу). Она неправильно сидела или скрещивала ноги не так, как положено девочкам. Пэнси или Милли могли хлопнуть тебя по плечу и сделать двусмысленный жест, но они все равно скрестили бы ноги правильно, но она явно никогда не посещала курсы этикета. А Поттер и Уизли были безнадежными идиотами, которые позволяли ей вести себя как идиотке, тянуть руку на уроках, читать всем лекции и начинать нелепые кампании. Драко часто наблюдал за ней, растерянный и очарованный. Стоило ему подумать, что раскусил ее, и она тут же делала что-то странное. Она была непредсказуемой — как удар, которого не ожидаешь. Дикой. Она насмехалась над ним, как будто он был не лучше ее. В какой-то момент он перестал доводить ее до слез. Раньше он задавался вопросом, сможет ли это сделать, если останется с ней наедине. Вцепится ли она в него или сдастся. Вернется ли она после летних каникул в мире магглов, узнав о том, чего не знал он. В юности он был груб с девушками и не осознавал, что делает. А позже, иногда все-таки осознавал. Тео целовал его в гостиной, когда они напивались на вечеринках. Блейз всегда отталкивал Тео, но Драко это не волновало. Тео был нежен, это было приятно — много языка, его руки в волосах Драко, его пальцы, держащие подбородок Драко, и то, что Драко был пьян — все это тоже служило поводом для того, чтобы быть нежным. Это приводило девочек в восторг. Пэнси всегда демонстративно возвращала его с небес на землю: «Разогреваешь его для меня, Нотт? Давай, Драко, у меня есть более подходящее применение для твоего рта» — и Драко улыбался, а все вокруг улюлюкали, пока она оттаскивала его. Он не знал, как быть нежным с Пэнси. Казалось, всем на это плевать. Но он не хотел быть грубым со своей женой. Он хотел научиться быть с ней нежным. Хотел, чтобы она дала ему шанс попробовать быть таким. Но иногда, как, например, сейчас, ему хотелось, чтобы она выбила из него все дерьмо.

· · ─────── ·· ─────── · ·

Пэнси распахнула дверь оранжереи и вошла внутрь, стуча каблуками по потрескавшемуся кафелю, ее юбка («Прада») развевалась в такт покачиванию бедер. Она шла по длинному центральному проходу, пока не нашла Лонгботтома возле потертого деревянного стола в глубине зала, за которым он готовил ей чай. — Привет, — сказала она. — Привет, — он слабо улыбнулся ей. Она наблюдала, как он пересаживал растения, в основном вручную. — Ты получил приглашение на прием в Министерстве? — спросила она. — Получил. Она демонстративно наклонила голову, глядя на него снизу вверх и покачивая ногой с туфлей на шпильке. Словно человек, который не был застенчивым, притворявшийся таким. — Пойдешь со мной на свидание? — Пойду, — улыбнулся он. В прошлый раз, за этим столом, она рассказала ему… многое. Она не была уверена, как так вышло. Она поняла, что особенность Лонгботтома в том, что он больше ничего не боится. Ничего. Она не была уверена, то ли он израсходовал весь свой страх на войне и бежал от воспоминаний, то ли просто решил, что с худшим он уже столкнулся, и перестал бояться чего-либо еще. Но ее он не боялся. И он не боялся ее чувств. Было бы нечестно говорить, что слизеринцы не показывают чувств. Салазар, Тео и Драко были самыми большими королевами драмы, которых она знала. И она любила их как братьев. Она всегда была рядом с ними. Она могла рассказать им все, что угодно… кроме того, что она чувствовала из-за всего только что рассказанного им. Она могла рассказать Тео все, что угодно, и он бросал на нее грустный взгляд, а потом отпускал шутку — очень, очень неуместную шутку. И она смеялась, а он говорил: «Давай, пойдем поищем огневиски». Она могла сказать Драко что угодно, а он бы выругался — «Ну блять, Пэнс» — и грубо обнял ее за шею, предлагая выбить кому-нибудь зубы, и они бы пошли сидеть на берегу Черного озера. Всем чувствам, бушевавшим в ней, не было выхода, но так было у всех. Вы просто сидите рядом и знаете, что они тоже испытывали эти чувства, и это лучшее, что вы можете сделать. У них были периоды, когда они были по-настоящему неприятны друг другу, когда Пэнси пыталась встречаться с Драко, Драко и Блейз пытались трахнуть кого-угодно в юбке, а Тео пытался убедить их всех быть пансексуалами. Таким мерзким, по мнению Пэнси, ты мог быть только с сестрой или братом — с кем-то, кто уже думал о тебе самое худшее, но все равно должен был любить тебя. Слизеринцы не извинялись и не прощали. Но они твердо стояли на своем. Как бы сильно они ни ранили друг друга, они всегда будут друг у друга. По крайней мере, так думала Пэнси до войны. После войны, когда половина ее семьи была мертва или находилась в тюрьме, она снова обрела Тео. И они с Тео нашли Драко, когда он вышел из Азкабана. Это было ужасно. Она никогда бы не бросила ни одного из них. Она знала, что они никогда бы не бросили ее. Но война сломала их. Теперь с ними что-то было не так. Они думали, что созданы для того, чтобы править. Они воображали, что у них все под контролем. А потом началась война, и они потеряли контроль — над своей жизнью, своим телом, своим разумом. А выжить означало также поступиться своей независимостью и самоуважением. Публичные суды, облавы, компенсации, условные сроки и проверки волшебных палочек. И они легко отделались — очень, очень легко. И как Пэнси могла жаловаться, когда их родители верили в некоторые по-настоящему мерзкие вещи, а она проглатывала их и повторяла, словно попугай, без вопросов? Она была полной идиоткой. (Но, Мерлин, кто ставит под сомнение то, во что верят все — вообще все — вокруг него?) Но дело было в том, что они еще легко отделались. И теперь у них были деньги и свобода, и они могли делать все, что угодно! И все же они по-прежнему верили, что не могут. Они больше не верили, что могут контролировать свою жизнь. И вот было объявлено об Акте Примирения, а Пэнси и Драко жаловались и ныли на то, что Министерство вмешивается в их жизнь и не делали ровно… ничего. Они не поженились. Они не покидали страну. Они не переехали в маггловский Лондон. Они просто ждали, что с ними произойдет. Когда все, что, как вам кажется, вы знаете о себе и мире, оказывается неправильным — жестоким, ужасающе неправильным — как вы можете доверять себе в принятии следующего решения? Как можно пытаться что-то изменить, не веря в то, что мир отреагирует так, как ты ожидаешь, что эти изменения вообще возможны? Теперь Пэнси думала, что они с Драко ничего не делали, потому что хотели, чтобы их жизни изменились. Не веря в себя, они ждали, что даст им мир. И если бы это было что-то плохое, это стало бы привычным разочарованием, которого, по их мнению, они заслуживали. Но она решила, что Невилл Лонгботтом стал чем-то хорошим. Потому что, когда она рассказывала ему что-нибудь, он не отпускал шуток, как Тео, и не сердился, как Драко. Он просто просил ее рассказать ему больше, не позволяя спрятаться за шутками или гневом. Ей не нужно было быть милой, она просто должна была быть честной. Он тоже не всегда был милым. Он не боялся задеть ее чувства. Или, может, она так решила, когда набросилась на него в прошлый раз, а он оттрахал ее до потери сознания. Когда он закончил, она подошла ближе и, поставив растение в сторону, вытерла ему руки. Его пальцы были испещрены едва заметными шрамами. — Что тебе нужно? — спросил он. — Поцелуешь меня? — Иди сюда. Позади стола стоял деревянный буфет, и когда она присоединилась к нему на его стороне стола, он отодвинул чайный сервиз, положил руки ей на бедра и легко усадил ее на стойку. Все еще держа ее за плечи, он наклонился и легонько поцеловал ее. Она положила руки ему на плечи, взъерошила волосы у него на затылке и прикусила. Одна большая ладонь лежала на ее колене, пальцы слегка сжимали коленную чашечку. — Можно? — прошептал он ей в губы. — Да. Он скользнул мозолистой рукой под ее юбку, сжав мышцы, которые напряглись, когда она обвила его лодыжками. Его поцелуи были неторопливыми, нежными. Ткань ее юбки скользнула по его предплечью, когда он провел рукой вверх по ее ноге, пока его пальцы не оказались на бедре, а большой палец — глубоко в изгибе ее ноги. — Да, — прошептала она ему в рот. Его широкая ладонь переместилась, большой палец потянулся к ее клитору. Она жадно поцеловала его, когда его большой палец начал обводить круги. Другая его рука переместилась с ее бедра, скользнув вверх по спине, когда он наклонился для поцелуя. Ладонь легла ей на затылок, большой палец прошелся по одной стороне горла, а пальцы потянулись к другой. Он обхватил рукой ее голову и, углубив поцелуй, нежно сжал сзади. Пэнси почувствовала, как опустились ее плечи, когда она выдохнула в ответ на поцелуй. Его большой палец снова коснулся ее клитора. Он целовал ее, пока у нее не закружилась голова. — Ты можешь… — Она судорожно втянула воздух, когда он переместился к ее подбородку. — Нет. — Его губы снова зависли над ее губами. — Я сделаю это позже.