Глава 8

ВТОРНИК, 22 июля 2003 г. — Вы — человек Малфоя. — Зельевар выглядел удивленным, обнаружив его в своем тесном кабинете. Тео растянулся в кресле мужчины, вольготно вытянув свои длинные ноги. — О, ходят слухи? — Тео приподнял брови. — Мне хотелось бы думать, что я сам по себе. Возможно, я здесь, чтобы навестить тебя по собственной инициативе. — Он пожал плечами и притопнул ногой. — Или, может, меня и прислал Малфой. Он контролирует все — это бесспорно. Например, свою жену. Слышал о ней? Мужчина кивнул и, облизнув потрескавшиеся губы, опустился в кресло напротив своего стола. Тео взял счет из стопки бумаг и небрежно поджег его, наблюдая, как пламя вырывается из кончика его палочки, прежде чем уронить пергамент, оставляя его догорать на столешнице. — Ну, вот в этом то и проблема. Ты, конечно же, слышал о ней. А я слышал, что ты спрашивал о ней. И Драко, такой контролирующий… — Многозначительный взгляд на мужчину. — Он не делится. Он не хочет, чтобы кто-то еще говорил о ней, думал о ней, резал ее на мелкие кусочки… Ну ты понял концепт. Мужчина кивнул, переводя взгляд с Тео на горящий пергамент. — Как по мне, он малость поехавший. — Тео сочувственно посмотрел на мужчину и поджег еще одну накладную. — Погоди, нет, это же я. — Он улыбнулся. — Теперь я вспомнил. Драко может быть разумным. В конце концов, он велел мне просто поговорить с тобой. — Конечно… — Мужчина выпрямился и поднял руку. — Конечно, — сказал Тео, — я сам себе хозяин, так что… я могу и ослушаться Драко.

· · ─────── ·· ─────── · ·

Драко валялся в постели, занятый скармливанием прожорливому рыжему демону кусочков языка Крэбба. Эльфы с кухни вняли его просьбе и нарезали язык кубиками. — Спасибо, Драко, — сказал он, глядя на плоскую морду полуниззла. Шершавый язык лизнул его палец, а затем создание укусило его. — Совсем как наша хозяйка, — проговорил Драко. Ни одна чистокровная жена никогда не обвинила бы Драко в том, что он слишком одержим контролем. Его жены вечно не было дома, она делала все, что ей нравилось, у нее не было никаких обязанностей в Мэноре. На самом деле, у нее не было выделенного бюджета или денег на одежду, которые он мог бы пересмотреть. Она не планировала ни одного приема, обеда или благотворительного вечера. Она не присутствовала ни на одном ужине, как делала его мать, пока отец критиковал ее. Они еще не составили подробных планов с расписанием обучения своего ребенка. Он просто снабдил ее приличной одеждой — даже не такой, какую он хотел бы, чтобы она носила! — и всего лишь желал знать, где она находится. Чистокровная жена была бы хладнокровно рассержена его невмешательством или обрадована свободой, в зависимости от того, насколько сильно он ей уже не нравился. И он никогда бы не предоставил Астории полный доступ к хранилищам. Чертовы яйца милого Салазара, она бы отписала все состояние Малфоев своему отцу к этому времени. Если жена хочет уничтожить его, ей придется проявить больше изобретательности. Я проявляю интерес к своему дому. Мой дом. Драко замурлыкал от удовольствия при этой мысли. Он никогда раньше не задумывался о том, насколько приятно заполучить ведьму без собственного дома. Драко с детства знал, что женится на ведьме с ее собственной многовековой родословной. Она возьмет его фамилию, но сомнение в верности останется. Нарцисса всегда будет Блэк. Астория всегда будет Гринграсс. Это было вполне естественно. И когда жена станет управлять его владениями, в его семью проникли бы ее собственные традиции и предпочтения — праздники, визиты к ее скучной семье в их маленьких загородных поместьях, ужасные соглашения об именах детей, кровные претензии к его наследнику. Постоянные, непрекращающиеся переговоры. Но теперь, теперь — его жена пришла к нему голой. Дома Грейнджеров не существовало. Родители его жены были какими-то маггловскими целителями — что не имело значения. Они исчезли во время войны. Ходили слухи, что она навсегда стерла им память — поистине ужасающая возможность. Драко не стал вдаваться в подробности. Когда он это сделал, у него не осталось сомнений, что она убила бы Дамблдора, если бы ей дали такое задание. И еще кое-что, о чем он не был уверен, что вообще хотел думать. (Драко задумался, не был ли его брак на самом деле заговором с целью убийства. Насколько сильно Министерство рассчитывало на то, что он настроит ее против себя?) (Но почему ведьма, способная на такое, всего лишь сломала ему нос? Могла ли она… тайно наслаждаться им? Или он был попросту недостоин ее презрения?) Драко подумал о такой могущественной, такой безжалостной ведьме, которая пришла к нему без семьи. Если она стала Малфой, то это ее единственный дом. Никаких конкурирующих притязаний, никакого другого влияния. Его инстинктивное стремление контролировать, запугивать было мимолетной мыслью по сравнению с глубоким желанием обладать, которое теперь пробудилось к жизни. Он мог бы заполучить ее для себя. Настоящая ведьма Малфоев. Жена, которая принадлежит лишь ему. Когда он учился в школе, жениться на ней было невозможно — ему бы это и в голову не пришло. Поймать ее в пустом классе и трахать, пока она не проклянет его, — такое приходило. Но даже если бы это произошло, даже если бы они сделали это обычным — он бы делал это, зная, что женится на Астории. Это было то, чего он должен был хотеть — настоящий чистокровный брак. Но он сделал то, что должен был сделать, и в итоге все пошло прахом. Семья подвела его. Всегда, всегда, он подводил семью. И теперь он постоянно испытывал чудовищную злость и потакал своим желаниям. Вместо этого он ужасно, эгоистично хотел того, что было у него с женой, — болезненного ощущения, что он снова жив, когда она видит его, когда борется с ним. Болезненный трепет от того, что она наказывает его, от того, что он каждый раз представляет, что она могла бы вознаградить его вместо этого. Обрати на меня внимание. (Начинало казаться, иногда, что он существовал только тогда, когда она его видела.) Это все было только для него, и он не хотел отказываться, даже если иногда он чувствовал себя дерьмово. Теперь он понял — тогда его отвлекала вся эта чепуха о чистоте, его соперничество с Поттером, — что ей суждено было быть с ним. Теперь это казалось просто. Малфои получали лучшее, а она была лучшей. Самая умная, самая могущественная, самая образованная, самая способная. Единственная в своем роде — причина, по которой о ней постоянно писали в газетах. Она была даже самой привлекательной. Все еще немного необузданной — и, Мерлин, она не могла одеться самостоятельно — но лицо? Сиськи? Задница? Все оживало, движимое ее яростной, властной волей. Если Министерство хотело избавиться от него, им нужно было просто дать ему жену, которую он был вынужден бы прятать, — дальнюю кузину из захолустья, которая не могла поддержать разговор, или безымянную магглорожденную. Но как бы сильно они ни хотели надавить на него, в конце концов, они не смогли. Они хотели огласки, хотели наказать ее, и, когда дошло до дела, с кем еще они могли его свести? Министерство знало — магия знала — что Малфои получали лучшее. И он свое получил. И люди ненавидели это. От этой мысли в груди Драко вспыхнул самодовольный, нервный гнев, который хотел вырваться наружу в виде смеха. Пуристы, которые желали пристыдить его, помыкать им, сказать ему, как он подвел их и теперь может искупить свою вину с их помощью, — они могли бы сразу же послать нахер все свои советы и наставления о том, как ему обращаться с ней, когда они сами не справлялись со своими делами. Они думали, что он должен избавиться от нее, чтобы доставить им удовольствие — да, они хотели бы лишить его ее внимания, чтобы он остался только с ними, ведь так? Они понятия не имели, как мало привлекал его их низкопробный интерес теперь, когда он понял, как один ее взгляд способен осветить его жизнь. Но именно ее поклонники—подхалимы, которых так отталкивала мысль о том, что он ее оскверняет, вызывали у него желание обвиться вокруг нее и вонзить в нее свои когти. Они не хотели, чтобы она досталась ему? Значит, он никогда ее не отпустит. Он оденет ее в драгоценности, просто чтобы увидеть их лица. Он позволит ей протащить его, окровавленного, по квиддичному стадиону. Когда она вела его, они не могли притворяться, что все это против ее воли. Они даже не понимали, что они сами являются настоящей проблемой — ее нелепые друзья, которые не уважали ни себя, ни ее. Теперь, когда они больше не позволяли ей рисковать своей жизнью ради них, все, что они делали, — это подавляли ее чувство собственного достоинства. Уизли был неуверенным в себе придурком, Уизлетта — сексуально озабоченной спортсменкой, а Поттер — ходячим мучеником — Драко знал, он сам когда-то был таким, как эти трое, и все они довольствовались тем, что сдерживали ее. И она тоже себя сдерживала. Она не считала, что ей суждено быть с ним, не так ли? Он проснулся в одиночестве после того, как она так нежно гладила его по лицу. (Ему не следовало прикасаться к ее руке. Не следовало пачкать ее своей кровью.) Она видела Метку — конечно, видела, он ведь позаботился об этом — но все равно прикоснулась к нему. Она рассказала ему, в нескольких словах, как он помог разрушить ее планы на будущее, как он помог ей облажаться. (Проблема была в нем, а не в ее друзьях.) Но она все равно прикоснулась к нему. Драко не хотел думать обо всем этом — он расстраивался, когда это делал. Но когда он уже решил, что заполучил ее — она сбежала. Он показал ей, кто он такой, и она не смогла находиться с ним в одной комнате. Пришла в себя. Продолжай умолять, Малфой, — я никогда не буду твоей. И он правда хотел продолжать умолять. Просто позволь мне, просто позволь. Он хотел быть сверху на ней, внутри нее, вбиваться в нее так глубоко, что его будет невозможно вытащить. Впусти меня. Позволь мне. Было приятно заявить права на свою жену. Ему нравилось устанавливать свои собственные правила и причинять боль людям, которые их нарушали. Если бы только она захотела заявить права и на него тоже. Он скормил зверю еще один кусочек языка Крэбба.

· · ─────── ·· ─────── · ·

СРЕДА, 23 ИЮЛЯ 2003 г. — Значит, ты намерен управлять с помощью страха? — Люциус приподнял бровь, но в его голосе слышалось веселье. — Драко, я слышал, что они не смогут отрастить язык Вэнсу заново. Этот человек больше никогда не будет произносить заклинания вслух. — Респектабельность для меня уже потеряна, — сказал Драко раздраженно, но без запала. — Крэбб оскорбил ведьму Малфоев. — Некоторые могут сказать, что твоя реакция была непропорциональной. — Люциус слабо улыбнулся. — Она моя ведьма, — угрюмо сказал Драко. — Он заслуживал худшего. — Хорошо, — согласился Люциус, изучая сына, который сидел напротив него за маленьким столиком, ссутулившись от холода. — Хорошо. — Люциус вздохнул, его взгляд скользнул по стенам, вокруг, по татуировке на шее сына, по беспокойной руке Драко, в которой не было палочки. Вернулся к напряжению на его лице. — Она все еще не беременна? — Его тон казался бесстрастным. — Отец, она не позволяет мне прикасаться к ней, — выплюнул Драко. — Я видел фотографии, мальчик. Вы двое не можете оторваться друг от друга. — Рассмеялся Люциус. — Чтобы драться! — воскликнул Драко. — Она прикасается ко мне только для того, чтобы побить. — Ах, — Люциус нежно улыбнулся, — юная любовь. — Отец, она меня ненавидит. — Разве, Драко? Она тебя прокляла? Отравила? Пырнула ножом? Ты просыпаешься каждое утро с перевязанным телом? Ты весь в фурункулах? У тебя глаза кровоточат? — Он свысока посмотрел на сына. — По-моему, у тебя даже пальцы на месте. Драко посмотрел на него с мрачной неуверенностью. — Ты женился на кошке, Драко. — Фыркнул Люциус. — Перестань ныть. Ты приложил усилия? Или ты просто раздражаешь ее, а потом хандришь? — Я раздражаю ее и хандрю из-за этого, — сказал Драко, хандря даже сейчас. — Это твоя жена, Драко, а не девка, с которой ты пытаешься переспать в каморке для метел. Сделай усилие. Сделай что-нибудь… приятное для нее. — Люциус вздохнул. — Если я сделаю что-нибудь приятное, она заподозрит худшее, — сказал Драко. — Я все больше и больше убеждаюсь, что мой внук станет слизеринцем. — Усмехнулся Люциус.

· · ─────── ·· ─────── · ·

Во второй раз за неделю Гермиона, вернувшись из Министерства, разыскала Малфоя в его кабинете. Она обнаружила, что он притаился в углу заставленной книгами комнаты, его стол был придвинут к окну, чтобы сове было легче добраться до него. Летний вечер окутал кабинет золотом, солнце проникало сквозь освинцованные стекла, заставляя его платиновые волосы сиять, когда он просматривал документы. Для этого времени года огонь в камине казался слишком сильным. — Почему я получила две изумрудные броши от Эдриана Пьюси, отвратительную вазу от Теренса Хиггса и ящик итальянского вина от Блейза Забини? — Гермиона стояла в дверях, подняв брови, и держала в руках изящную шкатулку для драгоценностей. — Очевидно, Вэнс Крэбб выжил и отыскал перо, — сухо заметил Малфой. — Это дань уважения? — спросила Гермиона. Она что, замужем за криминальным авторитетом? Вот блять. — Свадебные подарки, дорогая. Дай-ка я взгляну на те, что от Пьюси. — Малфой поднял глаза и протянул руку. Гермиона заколебалась, вспомнив, что в этой комнате все было в крови. Она ожидала визита авроров и мести со стороны родственников Крэбба, последствий. Но были только награды. Как будто он имел право так себя вести. Как будто Малфоя боялись. — Как тебе будет угодно, любимая, — сказал Малфой, и Гермиона оживилась, как будто только что заставила жестокого, властного лорда своего дома ждать, чтобы научить его быть вежливым с ней. Она напомнила себе, что не боится и пришла сюда за информацией. Она прошла мимо тележки с напитками и кресел, чтобы подойти к его столу, и пальцы Малфоя едва коснулись ее, когда он брал у нее шкатулку с драгоценностями. Он открыл ее и профессиональным взглядом оценил броши. Затем кивнул, со щелчком захлопнул коробку и ловко убрал ее в ящик стола. — Что ты делаешь? — спросила Гермиона, которую слегка позабавила его назойливость. — Я полагаю, это было для меня? — Я бы хотел, чтобы ты была обнаженной и вся в изумрудах, любимая. — Малфой поднял на нее глаза. — Но ты не будешь носить украшения от другого мужчины. Гермиона фыркнула, ее щеки вспыхнули, хотя она и не собиралась носить изумруды слизеринца. — Из всех токсичных… — Ты хочешь знать, — резко спросил Малфой, — почему здесь две броши? Гермиона уставилась на него, и у нее по спине побежали мурашки. Если было что-то, что нужно знать, она всегда хотела это знать. Она пристально посмотрела в его серые глаза. Наконец, она произнесла ясным и ровным голосом: «Я требую быть в курсе того, чем занимается мой муж». Малфой сглотнул, его глаза зажглись холодным огнем. Он вздернул подбородок. — Адриан Пьюси — союзник Маркуса Флинта. Когда он выразил протест против моего обращения с Флинтом, я отправил Нотта, который дал понять Адриану, что в его деловых интересах отступить. Прежде чем он это сделал, Пьюси дважды оскорбил тебя. Нотт отметил счет. Теперь и Пьюси делает то же самое, чтобы я не сказал ему, что его извинения неполны. — И ты принимаешь эти извинения? — холодно спросила Гермиона. Эти гребаные слизеринцы… Малфой вскочил со стула и в мгновение ока оказался перед столом. Она стояла, не двинувшись с места, и он прижал ее к себе, склонив к ней голову. — Скажи мне не делать этого, любимая. Скажи, что его попытки угодить тебе недостаточно хороши. Скажи, что драгоценности — это не извинение. — Его голос был низким и грубым, когда он поймал пальцами один из ее локонов. — Скажи мне, чтобы я заставил его страдать, любимая. — Малфой… — Гермиона чувствовала, как ее грудь поднимается и опускается в такт дыханию, от него исходили жар и страстное желание, очевидное сейчас, когда его тело было в дюйме от ее. От него пахло цитрусовыми, гвоздикой и чернилами, но все, о чем она могла думать, — это запах свежей крови, наполняющий ее ноздри. Ее взгляд метнулся к его приоткрытым губам, прищуренным глазам. Его длинным пальцам в ее волосах, сбитым костяшкам и венам на его руках. — Я заставлю его страдать, любимая, если ты мне скажешь. — Его глаза встретились с ее. — Скажи мне. — Малфой… — Она покачала головой. — Не делай этого. Не используй меня в качестве оправдания… — Это не оправдание. Это причина. — Он наблюдал за своей рукой, накручивающей локон на палец. Его губы были приоткрыты, между бровями пролегла морщинка. — Нет, — сказала она. Легкий кивок, его плечи напряглись. — Я отступлю. — Он потянул ее за волосы. — Но я не позволю другому мужчине увидеть тебя в его украшениях после того, как он тебя оскорбил. — Так можешь только ты? — усмехнулась Гермиона, внезапно разозлившись. Он вообще себя слышал? — Только я, любимая, — печально сказал Малфой. Он склонил голову еще ниже. — Хочешь отрезать мне язык? — Да, — сказала Гермиона, чтобы посмотреть, что он ответит. — Нотт подержит меня, чтобы ты могла сделать хороший надрез. — Он играл с ее локоном, избегая встречаться с ней взглядом. — Ты жалок, — сказала она, желая уколоть. Он поднял голову, встретился с ней взглядом, но не сделал ни малейшего движения, чтобы ответить. Она откинула волосы назад, подальше от его руки, и он не попытался остановить ее, когда она выходила из комнаты.

· · ─────── ·· ─────── · ·

ЧЕТВЕРГ, 24 июля 2003 г. Гермиона избегала Малфоя, переживая из-за того, что оказалась в тупике, в котором была вместе с ним. Он дулся и задирал ее, но она не могла простить ему его прошлого. Он желал, чтобы его наказали, но это ничего для нее не меняло. (Отрезала бы она ему язык, если бы могла? Выцарапала бы оскорбление на его руке? Разбила ему нос еще раз? Она попыталась представить себе чувство удовлетворения в этот момент — он лежит, весь в крови, а она причиняет ему столько боли, сколько пожелает. Она ощутила, как в ней поднимается злая, маниакальная энергия, твердящая: «Да, да, было бы так здорово изувечить его». Избить кулаками. Броситься на него. Но другая часть представляла кого-то — она не знала, кого — чьи руки подхватили ее и крепко прижали к себе — Малфой прижимал ее к себе в танцевальном зале Министерства — и она подумала, что, возможно, хотела этого больше. Или и того, и другого. Она не хотела причинять ему боль. Может, она хотела трахнуть его так сильно, как только могла, но в это же время гладить его по лицу. Годрик, что с ней не так?) — Как там морда хорька? — спросила Джинни, плюхаясь на свое место в Дырявом с бутылками сливочного пива в каждой руке. Она через стол подтолкнула к Гермионе пинту пива. Было еще рано, и в пабе еще не стало слишком шумно. Компании только начали собираться после работы, а Гермиона все еще была в рабочем платье и туфлях на каблуках, которые казались чересчур нарядными в сравнении с джинсами и майкой Джинни. — Такая же острая и идеальная, как всегда. — Она вздохнула и сделала глоток. — Идеальная? — Джинни наклонила голову, на ее лице появилась лукавая улыбка. — Он в хорошей форме, тут я с тобой согласна. Проблема только в нем самом, во всем, что он когда-либо делал, и во всем, что отстаивал. — Да, только в этом, — серьезно сказала Гермиона. — Я бы переспала с ним, если бы он не мог говорить в процессе. — Джинни задумчиво кивнула, проводя пальцем по краю своего бокала. — Джинни! — Просто одно силенцио, чтобы отлично провести время? Что? Он бы согласился. Да ладно, он бы не отказался. — Он, наверняка не кончит, если не сможет оскорблять меня, — криво усмехнулась Гермиона. — И что? Ему и не обязательно кончать. — Представь, что он все время насмехается над тобой. — Ладно, тогда ему нельзя ни говорить, ни смотреть на тебя. — Джинни приподняла брови, призывая Гермиону обдумать возможные варианты. Гермиона уклончиво хмыкнула. Она не хотела говорить Джинни, что была в кровати Малфоя, где он лежал практически голый, прижимающийся к ней, пока она болтала о маггловском университете. Это казалось слишком личным, уязвимым и печальным, а Джинни попыталась бы сделать это забавным и вдохновляющим. (Она уже так поступала, стараясь, чтобы уход Гермионы из университета тоже казался забавным и вдохновляющим. «Скатертью дорога! Тебе не нужно больше учиться. Ты и так все знаешь!») Казалось, что тот момент — Малфой не отводит взгляд, когда она рассказывает ему о степени по целительству, — ей захотелось оставить при себе, спрятать за твердой защитной оболочкой. Она не знала, что об этом думать, но чувствовала, что запирает его еще глубже, возвращаясь к тому, что она знала наверняка: Джинни была романтиком (похотливым, но романтиком), а Малфой был скорпионом, который причинял людям боль. — Кстати, я должна была передать все возможные угрозы по поводу того мерзкого бладжера, — сказала она. — Я этого не планировала, но хотела бы! — Джинни хихикнула. — Было слишком заманчиво не попробовать. И он может попробовать отплатить, — она все еще хихикала. — Я заставлю его пожалеть, что он не вернулся в Азкабан. Гермиона улыбнулась, но внутри у нее все сжалось. — Прошлой ночью… — Она понизила голос и огляделась по сторонам, как бы театрально это ни звучало. — Что? — Лицо Джинни вытянулось, и она наклонилась к подруге. — Что такое? — Я была там, и… Малфой вернулся в Мэнор… с ним был Нотт… и… — Гермиона наклонила голову ближе к Джинни. — Он отрезал язык отцу Крэбба. — Что? — На лице Джинни застыло выражение замешательства и отчаянного интереса. — Думаю, он принес его с собой… — Зачем? — Они были в крови… — Что… они тебе угрожали? — спросила Джинни, и на ее лице отразилось беспокойство. — Нет, они смеялись… — Гермиона, что за херня там происходит? — По телу Джинни пробежала дрожь. — Он сказал, что Крэбб оскорбил членов его семьи. Назвал Малфоя предателем крови. — Гермиона перевела взгляд на Джинни. — Малфой отрезал язык отцу Крэбба, потому что тот оскорбил тебя? — Джинни испытующе посмотрела на Гермиону. — Я… я думаю, что это больше связано с оскорблением Малфоя. — Гермиона откинулась на спинку стула, закатив глаза, хотя теперь она подумала о подарках, адресованных ей. — Ты же знаешь, какие они … все эти малфоевские штуки. — И ты теперь Малфой, — сказала Джинни, бросив взгляд на сапфировое ожерелье. Гермиона снова стала его носить. Это было похоже на странную маленькую месть пожилым волшебникам, наблюдать, как они замечают его и дважды подумают, прежде чем обращаться с ней как с дурочкой-содержанкой. Она так решила, потому что украшение придавало ей вид богатой и состоявшейся женщины. Теперь она задумалась, так ли это. — Нет, он просто застрял со мной. — Она сморщила нос. — Может, ему это нравится, — предположила Джинни. — Может, ты ему нравишься — вот почему он нападает на любого, кто тебя оскорбляет. Как Флинт? — Она многозначительно посмотрела на Гермиону. — Да ладно тебе, Джинни. Ему точно не нравится, что мы женаты. Ты была там — он назвал это публичным унижением. После Флинта он сказал, что проклят быть вместе со мной. — Гермиона покачала головой. — Нет, он растерян. Он застрял со мной, а его чистокровные дружки считают, что это отвратительно, и он срывается… — На них, конечно. Не на тебя. — Нет, зато со мной постоянные игры разума. Вечно твердит, что хочет меня трахнуть. — Может быть, он и правда хочет, — сказала Джинни, снова приподняв брови. — Я в этом не сомневаюсь! — ответила Гермиона. — Он настоял на этих кольцах, и теперь он чертовски возбужден. Уверена, что он с удовольствием поставил бы меня в компрометирующее положение, а потом все это время оскорблял меня. Наверняка, чтобы потом рассказать, как отвратительно было трахаться с грязнокровкой. — Он тебя так называет? — Джинни дернулась вперед, широко раскрыв глаза и стиснув зубы. — Нет! Нет. Он называет меня миссис Малфой. — Гермиона фыркнула. — А еще любимая, и дорогая, и ненаглядная. — Он называет тебя любимая, дорогая и ненаглядная, говорит, что хочет тебя трахнуть, и калечит волшебников, которые тебя оскорбляют, — ровным голосом произнесла Джинни, откинувшись на спинку стула. — И как бы он вел себя, если бы ты ему нравилась? — Это просто сарказм.. — Ага, он калечит из сарказма… — Да, — сказала Гермиона, чувствуя себя менее уверенной, чем прозвучало. — Это просто игра за власть. Он одержим своим статусом главы семьи — вероятно, свихнулся в Азкабане. Они все ненормальные. Нотт увидел меня в ту ночь и пообещал быть моим верным слугой. — Может, Нотту просто нравится прислуживать. — Хихикнула Джинни. — Парвати сказала, что он рухнул на колени, прежде чем она успела попросить. Он дал Чжоу связать его… — Чего? — Гермиона, половина девчонок в школе переспали с ним! Ты не слышала? — Нет! Я… — Может, ты была в библиотеке? — Джинни усмехнулась. — Если только… ты же не трахалась с ним в Запретной секции, да? — Нет! Годрик. Гермиона рассмеялась вместе с Джинни, но почувствовала, как в ней вспыхнула подростковая неуверенность. Ну конечно, Джинни думала, что Гермиона могла запросто затащить Тео Нотта как-нибудь вечером в библиотеку и трахнуть в запертом помещении. Гермиона вспомнила, как Нотт кивал ей, когда садился за соседний столик, — вот и все. Она даже не знала бы, с чего начать. Когда Гермиона была младше, она каждое лето представляла, что именно в этом году вернется в Хогвартс и найдет там идеального парня— кого-нибудь милого и ласкового, и чтобы подходил ей по интеллекту. Они бы читали старые книги, пили кофе и вместе творили сложные заклинания, держались за руки и целовались, спорили на сложные темы, но в конечном счете соглашались во всем, что имело значение. Но умные мальчики не хотели с ней встречаться. Они даже не смотрели в ее сторону. Гермиона сначала думала, что это из-за того, что она некрасивая. Но когда она стала старше и — даже она сама это понимала — она не стала уродливой, мальчики с ее курса начали встречаться с более молодыми и менее умными ведьмами, но делали свои школьные проекты вместе с ней. Оглядываясь назад, Гермиона поняла, что они просто не хотели конкуренции. (И, конечно, она была склонна к соперничеству.) Но, тем не менее, казалось, что с ней что-то не так. Только после Виктора, Гермиона нашла типаж волшебников, которые не боялись ее — волшебников, которые не воспринимали отношения как конкуренцию, потому что они уже уступили ей место. Это были физически развитые парни, встречающиеся с умной девушкой. Они гордились ею. Но это было ее дело, а у них было свое. После войны Гермиона встречалась с несколькими из таких — они были милыми и забавными, или подтянутыми и игривыми, всегда чуть старше, часто аврорами. Они не участвовали в Битве за Хогвартс. Они хорошо целовались и никогда не жаловались на оральный секс. Достаточно умные, но никогда не ровня ей. Она была занята работой. Она пока не хотела детей. Она не готовила. Они предавали ее ради друзей. Они изменяли ей с ведьмами, которые им льстили. Новизна отношений с более умной и образованной девушкой проходила довольно быстро; их возмущало, что они не являлись для нее приоритетом, и они давали понять, что она не является их центром вселенной. А свидания в маггловском мире… Гермиона чувствовала, что ее душит слава, предрассудки и общественные мнения, принятые в волшебном мире, но когда после войны она вернулась в мир магглов, то обнаружила, что разрыв между его реальностью и ее собственной стал слишком велик. Она всегда была ведьмой, которая хотела, чтобы ее видели и слышали, когда у нее имелся ответ, но в маггловском мире она не могла даже поднять руку, не могла говорить правду о своей собственной жизни. Ей приходилось постоянно подвергать себя цензуре, делать себя меньше, ничтожнее, слишком скучной, чтобы кто-то мог захотеть ее раскусить. «О, я? Моя работа слишком скучная, чтобы обсуждать ее. Мои родители? Допустим, они умерли. Нет, я определенно не основала движение сопротивления и не вступала в партизанскую борьбу, чтобы спасти вас всех от массового истребления». Гермиона не могла говорить о работе, о том, как она контролировала существ, которых магглы считали нереальными. Она не могла рассказать друзьям, что у нее ПТСР, потому что, как известно, она была солдатом на войне, о которой они не знали. Она не могла объяснить, что скучает по своим родителям, которые живы и здоровы, но не знают, кто она, потому что она перестроила их мозг. Она не могла вечно скрывать, что у нее на руке было вырезано слово, которое даже магглы сочли бы расистским оскорблением. Гермиона не хотела говорить о войне, но ей нужно было быть рядом с людьми, которые знали, что она произошла. Сама мысль о том, чтобы попытаться рассказать кому-то об этом, пока он отшучивается, уверяя ее, что все не могло быть настолько плохо… Годрик, она не могла этого вынести. Поэтому, мир магглов стал еще одной вещью, которую война отняла у нее. И, возможно, именно тогда она начала чувствовать, что безопаснее не делиться, безопаснее не рисковать быть отвергнутой, быть неправильно понятой. Теперь Джинни пыталась объяснить ей, что Малфой не мог быть таким плохим, как шрам, который был у Гермионы, полученный в его гостиной пока он смотрел, как у нее чешется и горит рука. Шрам в виде слова, которому он ее научил. Я ненавижу его. Гермиона вспомнила, как он подкрался к ней и умолял позволить ему причинять боль людям, его тело было напряжено, словно он говорил о себе. Может быть, он не был тем тринадцатилетним подростком, который назвал ее грязнокровкой. Но она не была уверена, кто он такой, и не была уверена, что то, чего он хочет, имеет какое-то отношение к ней. Она лишь знала, что застряла с ним, и не хотела давать ему шанс заставить ее вечно чувствовать себя тринадцатилетней. Шрам на ее руке чесался и горел, но она не сказала об этом Джинни, потому что не хотела видеть жалость или выслушивать нотации о непонятных народных средствах, которые ей правда следует попробовать. Она знала, что ей нужно делать, и какие бы ободряющие речи ни произносила Джинни, это будет не так-то просто. Все никогда не было так просто, как представляла Джинни; никогда не бывает просто, когда ты сидишь напротив реального человека из плоти и крови, а не разговариваешь о нем в пабе. Она избегала Малфоя еще неделю. Шрам зудел и горел, она чесала его, но все становилось только хуже. Она хотела содрать кожу с руки. Она пробовала охлаждающие чары. Она пыталась погрузить руку в ледяную воду. Это не сработало. Ей необходимо размазать по предплечью кровь Малфоя. Она поежилась, холодок пробежал по ее шее, когда она подумала об этом.

· · ─────── ·· ─────── · ·

ПЯТНИЦА, 25 ИЮЛЯ 2003 г. ГЕРМИОНА ТОЛСТОСУМКА: миссис Малфой произвела фурор НЕВЕСТА ПОЖИРАТЕЛЯ СМЕРТИ СТАЛА ГЛАВНЫМ СПОНСОРОМ ЗОЛОТО ГРЕЙНДЖЕР: Гермиона продалась? ДЕВУШКА С ГАЛЕОНАМИ: о благотворительной деятельности Гермионы Малфой Начали просачиваться новости о ее благотворительных пожертвованиях. Появились Кричалки: Гермиона дала слишком мало денег. Она дала слишком много денег. Она пожертвовала не тем организациям. Она пренебрегла достойными организациями, доказав, что ее политика была неправильной. Она была шлюхой Пожирателя смерти. Она использовала Драко Малфоя ради его золота, и за это ее следовало изнасиловать и убить. Гермиона сжигала их все, потирая шрам. Наконец, после отвратительного дня в Министерстве, Гермиона вернулась в Мэнор, сбросила мантию и сотворила гомункуловы чары, представляя пару своего кольца. Материализовалась карта. Малфой был в подземельях. Блестяще. Гермиона переоделась в джинсы, бежевый джемпер и более прочные ботинки, в глубине души чувствуя, что скоро ей придется спасаться бегством. Она пробиралась по тускло освещенному особняку, проходя мимо дверей и ниш, которые еще не исследовала, избегая зрительного контакта с портретами и отказываясь смотреть в сторону гостиной. Летнее вечернее солнце проникало сквозь окна, пока она двигалась сквозь тени и косые лучи света, пока, наконец, не осветила люмосом верхнюю площадку лестницы, ведущей в подземелья. Она была храброй; никогда не сдавалась. Гермиона начала спускаться по неровным каменным ступеням. Крутые ступени повернули налево, и она увидела, что свет вокруг нее стал ярче. Она погасила люмос и осторожно пошла дальше, замедляя шаги, все еще держа палочку наготове, а другую руку — поднятой на случай, если она упадет и ей придется за что-то хвататься. Свет становился все резче, пока она не оказалась у подножия лестницы, ведущей в ярко освещенную лабораторию зелий. Она прошла мимо поддонов с недавно привезенными заказами, шкафчиков, полных ингредиентов с аккуратно наклеенными этикетками, коллекции режущих инструментов и пестиков… Наконец, она нашла его в глубине, где одновременно кипело несколько больших котлов. Он заглядывал в один из них, словно проверяя цвет зелья. Его светлые пряди упали на лоб, рукава были закатаны до локтей, обнажая мускулистые предплечья с выступающими венами, кожа такая бледная, что казалась почти прозрачной, и когда он двигал левой рукой, Темная метка была отчетливо видна. Она подошла ближе. Старые книги. Пергамент. Кофе. Гвоздика. — Господи Иисусе, — выдохнула Гермиона, и маггловское ругательство слетело с губ. — Ты варишь… — Стой там, — сказал Малфой, вскинув голову, с каменным лицом. — Ты жалкий, презренный, коварный насильник… — Это не для тебя! — прогремел Малфой, обходя стол и направляясь к ней. Она взмахнула палочкой… — Не смей меня проклинать! — заорал он, подныривая под ее руку, хватая за запястье и сокращая расстояние между ними так, чтобы оказаться слишком близко, чтобы на него можно было наложить заклинание. Она сражалась, но он поймал ее, обнял и прижал к себе, нейтрализуя ее энергию. — Уверяю тебя, — прошептал он ей на ухо, окутанный ее любимыми ароматами, — если ты когда-нибудь станешь умолять меня, то будешь совершенно трезвой. Гермиона чувствовала, как его тело, стройное, мускулистое и твердое, прижимается к ней. Она заговорила, уткнувшись ему в плечо, отвернувшись. — Тогда зачем ты готовишь… — Не для того, чтобы накачать тебя и устроить блаженно-счастливый брак, — пробормотал Малфой. — Я отпущу тебя, ты попросишь меня все объяснить, и я это сделаю. — Тогда вперед. Он отпустил ее и отступил назад, и она ощутила холод там, где только что были его руки и грудь. — Объясни, — сказала она. — Я требую ответа. — Я говорю тебе правду, ты же знаешь. — Она не знала, почему он это сказал, но что-то промелькнуло на его лице, и она поняла, что он врет. — Сейчас ты лжешь, — сказала она. — Только о вещах, которые не имеют значения. — Его губы скривились, и он отвел взгляд. — Это имеет значение. Объясни. — Я продаю его одной мадам в Лютном переулке… — Он вздохнул и скрестил руки на груди, его плечи напряглись. — Чтобы она могла принуждать ведьм… — Нет! — рявкнул Малфой. — Она подсовывает его клиентам. Это делает их более сговорчивыми. Они чаще тратят деньги, реже оскорбляют проституток, в которых, как им кажется, они влюблены. Проще раскрывают секреты, позируют для колдо. — А взамен она делится с тобой материалами для шантажа, — заключила Гермиона. Она была готова к чему-то личному и ужасному. Это было безлично и ужасно, но казалось, что к ней это не имеет никакого отношения. Она думала, что это связано с ней. — Да, — просто ответил Малфой, и его заостренное лицо стало жестким. — Это… — Неэтично? Эти мужчины уже пошли на риск, когда решили изменять своим женам с профессионалками, которые не испытывают к ним преданности. Мне их не жаль. — Это незаконно. — Да, дорогая, я преступник. Осужденный. — Малфой, ты аристократ. Тебе не нужно золото. Зачем ты это делаешь? — Мне не нужно золото, мне нужно влияние, — сказал Малфой. — Человек, отбывающий пожизненное заключение в Азкабане недавно напомнил мне, что власть есть власть. Лучше иметь ее, чем не иметь. — Он отвернулся. — И я хорош в зельеварении. Мне было скучно. Гермиона подумала о том, что, вероятно, это правда, а также о полной аморальности ее мужа. Малфои не изменились после войны; они просто сменили тактику в своем неустанном стремлении к власти. Малфой видел в ней не более чем инструмент, политическую пешку. Он флиртовал с ней только потому, что был достаточно похотлив и скучал, чтобы попытаться ее трахнуть. Он не пытался отравить ее, пытаясь внушить, что она любит его. — Что еще ты здесь варишь? — спросила она. — Сыворотку правды. — Малфой! — Гермиона была искренне шокирована. — Это строго регламентировано! Это… ее ты тоже продаешь в бордели? — Нет нужды. — Он искоса взглянул на нее. — Я продаю это компаниям, проводящим внутренние расследования того, кто сливает информацию об их интеллектуальной собственности. — Он пожал плечами. — Им или мафии. — Малфой! — Ну, — он приподнял бровь, — а какая разница? — Никакой, учитывая то, как ты ведешь дела, — мрачно сказала Гермиона. — Верно. Почему ты здесь? — Его голос звучал угрюмо. Он изучал каменный пол. — На этот раз ты искала меня, или этот низзл бродит где-то здесь? Гермиона еще не определилась с тактикой, но была слишком взволнована, чтобы беспокоиться об этом. — Мне нужна твоя кровь. — Бездумно выпалила она. — Мне твоя тоже, — быстро и агрессивно сказал Малфой, глядя на нее снизу вверх. — Что? Зачем? — Почему он вечно ведет себя как мудак? — Хочу добавить твою менструальную кровь в защиту Мэнора, — сказал Малфой, и выражение его лица явно было вызовом, чтобы она придралась к этому. — Теперь ты живешь здесь, и это гораздо сильнее, чем простая артериальная кровь. — Ой. — Это было… правдой. Если только вы не верите, что кровь магглорожденных хуже любой другой крови. Он вообще не должен был этого хотеть. Его язык скользит по ее руке, по шраму, он слизывает ее кровь с губ. Он смотрит на нее поверх окровавленной руки, губы касаются пульса, когда он всасывает ее кровь в рот. Он не выплюнул ее. Он проглотил, водя языком по ране так, как будто хочет еще. Неужели Малфою действительно было плевать, какая у нее кровь? — Обычно я подавляю менструации… — Какая потеря… — Он выглядел искренне обиженным. — Я могу собрать немного, — отрезала она, но ее сердце бешено колотилось. — Но я хочу участвовать в наложении защиты, — сказала она, ожидая поймать его на блефе. — Ладно. — Малфой только кивнул, выглядя настороженным. Гермиона переминалась с ноги на ногу, пока они обменивались взглядами, поджав губы. Он не отступал. Он не смеялся над ней за то, что она думала, что он сможет использовать ее кровь для защиты Мэнора. — Зачем тебе моя кровь? — спросил Малфой. — Я тебе не скажу. — Нет. Гермиона вздохнула, и в груди у нее что-то сжалось. Малфой был прав, когда не давал ей свою кровь, не зная, как она станет ее использовать. — Шрам от Беллатрисы воспалился, — сказала она, стараясь не встречаться с ним взглядом, — кровь Блэков успокаивает его. — Внутрь или для местного применения? — резко спросил Малфой, не сводя с нее глаз. — Для местного, — призналась Гермиона, глядя куда угодно, только не на него. — Той ночью, кровь из носа… — Она не договорила. Она знала, что они оба вспоминают ладонь на ее руке, его пальцы, с которых капала алая кровь прямо ей на руку. Теперь он знал, что она думала об этом все это время. — Я хочу кое-что взамен. Гермиона резко вздохнула — ничего не могла с собой поделать. Он использовал чудовищное военное преступление как рычаг давления против нее? Почему она начала думать — она не знала, что именно начала думать. — Неужели ты не можешь сделать это просто по доброте душевной, — выдавила она из себя, и ее взгляд стал отсутствующим. — Единственные отношения, которые я понимаю, — это торговые, — ехидно заметил Малфой, и ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что эти слова были ее собственными, повторенными в ответ. — Ты получишь мою кровь. — В обмен на то, что ты будешь участвовать в наложении защиты. Мы уже договорились об этом. Сейчас новая сделка. — Чего ты хочешь? — спросила она, выражение ее лица было жестким и невыразительным. — Хочу быть тем, кто нанесет кровь. Она открыла рот… — И! И потом ты проведешь ночь в моей постели. В прошлый раз она сбежала, когда проснулась. Она позавтракала в одиночестве в своем крыле — не смогла найти Живоглота — и старалась не думать о том, как он прижимался лбом к ее бедру, как его рука сжимала ее ногу. — Всю ночь, — добавил он, пристально наблюдая. Он нервничал. Она почувствовала, как напряглась ее челюсть, как сильно сжались зубы. После этого у нее будет болеть голова. Но в глубине души Гермиона испытала облегчение. Она не знала, как простить или наказать его. (В любом случае, почему это вдруг стало ее заботой?) Затем он использовал увечье на ее руке, чтобы манипулировать ей, и не пришлось делать ни того, ни другого. Какой в этом смысл, если скорпион никогда не изменится? Они вели открытые переговоры, и она хотела его крови — ей стоило сосредоточиться на этом. — До полуночи, — сказала она. — В семь утра. — Пять. — Шесть. — Ты не прикоснешься ко мне. — Ты не наденешь одежду, — без всякого выражения ответил он. — Я надену пижаму. — Ночнушку. — Ты будешь в пижаме. — Ты без белья. Она шумно выдохнула через нос, сжав губы. Переговоры со скорпионом всегда заканчиваются плохо. Это только казалось честным, как будто она могла что-то контролировать — вот в этом-то и была ловушка. — Ладно, — сказала она упрямо. — Ладно. — Его тон сочился довольством. Блять. — Давай покончим с этим, — прорычала она. — Да, давай, дорогая, — улыбнулся он.

· · ─────── ·· ─────── · ·

СУББОТА, 26 ИЮЛЯ 2003 г. Накануне Малфой отказался покинуть свои зелья — и если он думал, что это заставит ее умолять, то он ошибался, — так что ей пришлось провести весь день в ожидании их ужасного свидания сегодня вечером. Она была полна решимости уделить ему как можно меньше времени. Она предложила начать в полночь и твердо стояла на своем, он же настаивал на до смешно ранних семи часах вечера. Наконец, после бурных переговоров остановилась на одиннадцати. — Ладно, — сказала Гермиона. — Мы нанесем кровь пораньше, и я встречу тебя… там в одиннадцать. — Мы нанесем мою кровь, — ответил Малфой, — когда ты придешь ко мне в постель. — Что? Нет, это просто нелепо. — Таковы мои условия. Ты согласилась, что я отвечаю за применение. — Я согласилась, что ты можешь участвовать. Я не говорила, что ты отвечаешь… — Таковы мои условия, — повторил Малфой, и его голос стал тверже. — Если ты хочешь получить облегчение раньше, приходи раньше. Ты знаешь, что всегда желанная гостья в моей кровати, любимая. Гермиона прищурилась, но напомнила себе, что ей нужна его кровь. Жгучая боль в руке стала… невыносимой. Время подходило к концу, и она стояла в гардеробной, размышляя о том, что у нее внезапно появилось несколько ночных рубашек слизерински зеленого оттенка. Она фыркнула. Малфой ошибался, если считал, что она все еще невинная шестикурсница, которую напугает что-то сексуальнее застиранной фланели. Гермиона сняла лифчик и стянула трусики. Она не смогла эффективно опровергнуть это условие во время переговоров и не собиралась давать ему возможность потребовать, чтобы она сняла их перед ним, или, не приведи Мерлин, позволила ему оставить их себе. Затем она натянула шелковую комбинацию через голову. Она струилась вокруг нее, ткань скользила по коже и идеально облегала тело, глубокий вырез между тонкими бретельками, юбка длиной до икр. Гермиона изучала бриллиант в обрамлении сапфиров на своей левой руке и еще раз задумалась, уверена ли, что Драко Малфой не изнасилует ее. Ему, как Пожирателю смерти, никогда не предъявлялось обвинений в изнасиловании. Она была с ним наедине в поместье в течение нескольких недель, а он ни разу даже не зашел в ее спальню. Даже в своей он вел себя прилично, хотя был ранен и накачан лекарствами. К тому же, предполагалось, что магия Блэков не позволит ему надругаться над ней. Малфой смеется после того, как она ударила его в грудь. Тебе это нравится так же, как и мне, любимая? Малфой смеется ей в лицо, его идеальный нос искривлен, кровь течет по губам, размазана по зубам. Ты так заводишь меня, дорогая. Гермиона отчетливо представила себе это: Малфой душит ее, колено зажато между ее ног, ее рука бьет его по лицу, запрокидывая его голову назад, он содрогается от боли, вызванной магией Блэков, ухмыляясь сквозь стиснутые зубы. Прошу, избавь меня от страданий. Может, Малфой и хотел причинить боль. Может, хотел, чтобы им обоим было больно. Может, это было именно то, чего хотел Малфой. К горлу подступила тошнота. Что ж, она сражалась на войне. Она убьет Драко Малфоя, если придется. Гермиона взяла палочку и вышла из гардеробной. Она прошла через темную гостиную и проскользнула в двери — чары приветливо загудели— в его комнаты. Она прошла по темному коридору, ее соски затвердели под тонким шелком от внезапного холода. Почему она не надела халат? Потому что не хотела стоять там, пока он приказывает ей снять его, не хотела видеть выражение его глаз, когда он смотрит, как она раздевается. В маггловские клубы она ходила в более откровенной одежде — и теперь она уж точно не собиралась робеть. Его спальня была залита светом свечей, отражавшимся от темного дерева и серебра, он лежал, привалившись к резному изголовью огромной кровати, приподняв одно колено, и наколдовывал белые розы. Свет отражался от его волос, переливался на бриллиантовой ленте, подчеркивал черты его лица тенями под острыми скулами, над волевым подбородком. Он выглядел потрясающе красивым. Затем он обратил на нее взгляд своих серых глаз и приоткрыл изящные губы. — Ты опоздала, — сказал он, бросая розу, которую держал в руке, на темно-зеленое покрывало. — Как всегда, само очарование, Малфой. — Гермиона замерла в нескольких ярдах от него и скрестила руки на груди, держа в одной из них волшебную палочку. Он был обнажен по пояс — ну естественно. Она не собиралась просить его надеть рубашку и выслушивать его насмешки по поводу того, что она боится увидеть его шрамы. — Иди сюда. — Малфой сунул палочку под подушку. — Что? — Гермиона вздрогнула. — Нет. Мы можем заняться этим на диване… — Я отвечаю за процесс, — отрезал Малфой, — и я остаюсь здесь. Так что иди сюда. Гермиона тяжело вздохнула и приблизилась к невозможной кровати. Она не была занавешена, и ей казалось, что, взобравшись на край, не сможет пересечь это огромное пространство. Без Годрика это было невероятно, но она поднялась на коленях и поползла к нему. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем она оказалась перед ним, и он окинул ее пристальным взглядом. Почему она согласилась на это? — Покажи мне. Гермиона осознала, что держит руку опущенной, повернув запястье так, чтобы держать внутреннюю сторону подальше от него. Он увидит, когда нанесет кровь — свою кровь. Но она не хотела, чтобы он видел. Развернув руку, она стала наблюдать за ним. Он опустил глаза, не сводя их с ее предплечья. Она подняла руку — кожа была красной и воспаленной, шрам открылся, черные вены начали проступать ярче, когда он провел пальцем по нежной внутренней стороне ее локтя. Он наклонился вперед и схватил ее за руку обеими руками, его пальцы обхватили ее локоть, запястье. — Почему ты не пришла раньше? — Он был в ярости, челюсть выдвинулась вперед. Он смотрел на нее снизу вверх, его глаза горели. Кивок в сторону ее руки. — Ты так сильно меня ненавидишь. Как он смеет спрашивать. — Я не ожидала, что ты что-то сделаешь. Он моргнул, глядя на нее, тяжело дыша через нос. Его голова откинулась назад, глаза закрыты, зубы стиснуты — поза чистого бессильного гнева, как будто он мысленно кричал на нее. Она посмотрела на его шею, полностью открытую для нее, на татуировку из Азкабана, выделяющуюся на фоне его бледной кожи. Он вздохнул полной грудью, голова наклонилась вперед, желваки напряглись. Прядь белокурых волос упала ему на лоб. Ярость и стыд, — подумала Гермиона. Хорошо. Но ее спину и грудь покалывало, в то время как рука горела. Надвигалось что-то плохое, что-то плохое было неизбежно. Малфой дернул ее за руку, и она рухнула на него, вскрикнув от неожиданности, когда ее плечо сильно ударилось о его грудь, голова ударилась о его челюсть — резкий контакт кожи с кожей, тепло. Другой рукой он обхватил ее за талию через тонкий шелк, неуклюже поворачивая ее. Раздраженный звук вырвался из его горла, когда она попыталась выпрямиться, пока он укладывал ее. Затем она очутилась между его ног, прижавшись почти обнаженной спиной к его голой груди, его руки и колени обхватили ее, когда он наклонился ближе. — Малфой… — Ш-ш-ш, — тихо прошептал он. Его левая рука обхватывала ее запястье, предплечье было под ее рукой. Темная метка касалась ее обнаженной кожи, но она ничего не чувствовала. Он поднял правую руку, и она вздрогнула, когда убрал волосы с ее лица, прежде чем склонился к ее уху. — Я отвечаю за нанесение. Невербальное акцио, и вот он уже надевал на большой палец правой руки богато украшенное кольцо для кровопускания. У Гермионы перехватило дыхание, и она напряглась — конечно же, у него было такое. Темные волшебники, которые слишком много работали с кровью, владели такими. Они не были незаконными, просто редкими и неприятными для такой гриффиндорки, как она. Затаив дыхание, она наблюдала за руками своего мужа-слизеринца с сомнительной репутацией, который лежал позади нее, обхватив руками, как ребенка. Его подбородок покоился на ее левом плече, бедра обнимали ее; он отводил свое левое запястье от ее запястья, его пальцы все еще слегка сжимали ее руку. И тут металлический коготь из кольца вонзился в запястье — он не колебался — его руки крепче обхватили ее — Годрик, от его кожи исходил настоящий жар — кровь забурлила — она задохнулась, когда она хлынула струей. Его правая рука держала ее за запястье — его руки были такими теплыми и крепкими вокруг нее — и он повернул левое запястье, чтобы встретиться с ее, теперь его предплечье было над ее рукой. Кровь свободно лилась на ее руку, стекая по его ладони прямо на шрам, его рука скользила по ее коже, и кровь собиралась лужицей под его ладонью. Гермиона всхлипнула и прижалась к нему, когда волна облегчения захлестнула ее от запястья к груди, рваный вздох вырвался из легких, а плечи опустились. Его руки и бедра сжались вокруг, когда ее голова откинулась на его твердое плечо, прижавшись к его шее. Она вздохнула, жжение на коже утихло, пульсирующая боль в шраме успокоилась вместе с ее сердцебиением. Годрик, он буквально омыл ее своей кровью — кольцо для кровопускания было снято, его большие пальцы давили и кружили, его пальцы впивались в мышцы ее предплечья, алая жидкость скользила между ними, вытекая из запястья на поврежденную кожу шрама. Гермиона слабо задышала, когда он начал тихо шептать над ухом несвязные поначалу слова. — Ты ненавидишь меня, любимая, ненавидишь меня так сильно… Ты могла бы прийти ко мне… Я бы сделал это для тебя… Я бы помог тебе почувствовать себя лучше… Но ты так сильно, так сильно ненавидишь меня. Ты ненавидишь меня, ты ненавидишь меня. Его руки втирали кровь в ее кожу. Облегчение ощущалось как удовольствие, исходящее от шрама, растекающееся по ее телу теплой, пузырящейся патокой. По затылку у нее побежали мурашки, она прислонилась к нему головой. Ее спину покалывало от ощущения тепла, исходящего от его обнаженной груди — она чувствовала, как вздуваются линии шрамов, когда он дышал. В груди у нее гудело. Голова кружилась так, словно это она теряла кровь, как будто это она истекала кровью. — Ты ненавидишь меня, — проворковал он. — Ты так сильно меня ненавидишь, любимая. Она чувствовала спиной учащенное биение его сердца, чувствовала, как внизу живота разливается жар, как пульсирует влагалище, как кровь стекает с ее руки на колени. — Я ненавижу тебя, Драко, — пробормотала она, прижимаясь к его теплому, твердому телу, растворяясь в его объятьях. Его острый подбородок дернулся в ее сторону. Окровавленные пальцы схватили ее за лицо, приподнимая, он наклонил голову и быстро и импульсивно поцеловал в уголок ее рта. — О, любимая. Она вздохнула, ее глаза закрылись. Его руки на ней, его тело вокруг нее. Его движения замедлились, замерли. Он вздохнул, его грудь прижалась к ней. Она слышала, как он тихо исцеляет себя. Акцио, пока он обнимает ее одной рукой, и склянки с зельями звякнули друг о друга, когда упали на простыни. Ее палочка была где-то забыта. Затем он повернул ее к себе, обхватив руками, притягивая ближе, ее ноги переплелись с его ногами, а твердое колено оказалось между ее коленями. Тело казалось тяжелым и теплым, наполненным успокаивающим наслаждением. Она слишком устала, чтобы открыть глаза. — Спи, любимая, — прошептал он, влажными пальцами убирая волосы с ее висков, его дыхание скользнуло по щеке, тепло окутало ее. Она едва различала цитрусовые и гвоздику в аромате его крови.

· · ─────── ·· ─────── · ·

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 27 июля 2003 года Гермиона проснулась от слабого утреннего света. Она была окутана теплом — лежала на правом боку, он свернулся у нее за спиной, его рука покоилась у нее на шее, от них исходил сильный запах крови, ее ночная рубашка все еще была влажной. Ее клитор пульсировал — его левая рука лежала на ее бедре, а ладонь сжимала внутреннюю поверхность ее правого бедра сквозь тонкий шелк, ребро ладони сильно касалось ее лона. Она вздохнула, ее тело задвигалось под его рукой. Желание вспыхнуло, и Гермиона перестала дышать. Шею, спину и грудь обдало жаром. Вот-вот случится что-то плохое. Прошло много времени — она была совершенно одинока, когда был принят Акт примирения. Он домогался ее в течение нескольких недель, а она не прикасалась к себе, отказываясь, потому что это означало бы признать, что она думает о нем. Теперь ее влагалище пульсировало под тяжестью его руки в такт сердцебиению, его грудь поднималась и опускалась, когда он дышал — во сне, хотя ей казалось, что он стал сжимать ее крепче. Она сделала глубокий вдох, и на выдохе ее бедра дернулись, сильнее прижимая клитор к его руке. Влагалище сжалось, и она снова пошевелила бедрами. Она задышала тяжелее, низ живота напрягся, когда она прижалась к нему, ее клитор излучал удовольствие, все напряглось, когда она представила, как он просыпается, задирает ночную рубашку, его пальцы погружаются в нее, а затем он прижимает ее к себе, как его член входит в нее. Она терлась о его руку, представляя, как он ласкает ее, как его бедра прижимаются к ней, когда он шепчет: «Ты ненавидишь меня, любимая. Ты ненавидишь меня, ты ненавидишь меня, ты ненавидишь меня». Он был таким горячим, таким близким, ее тело выгнулось, а затем она оказалась крепко прижатой к его руке, ее влагалище содрогнулось, волны удовольствия прокатились по ней. Она вздрогнула. Она никогда не кончала так быстро. Она подергивалась под ним. Она тяжело дышала. Он тоже дышал тяжелее? Проснулся ли он? Адреналин подскочил в крови, когда ее охватил жар. Она отдернула руку — острая боль. Внезапно она очнулась, охваченная стыдом. Что она творит? Она тяжело дышала, оглядываясь вокруг в тусклом свете — заноза. Она взмахнула рукой на раздавленную розу, которую он наколдовал, пока ждал ее. Кровать, на которой она спала, выглядела порочно — увядшие розы и пустые флаконы из-под зелий, ее палочка, брошенная рядом с кольцом для кровопускания, валялась на смятых окровавленных простынях. Ее ночная рубашка была в крови. Ее рука была покрыта запекшейся кровью. Рука, которой она только что доводила себя до оргазма, была в крови, и бриллиантовое кольцо покрылось коркой. Предплечье с Темной меткой тоже было в крови. Гермиона резко вдохнула, пытаясь отдышаться. Что она творит? Он тяжело вздохнул, наваливаясь на нее всем своим весом. Он не спал? Проснулся ли он оттого, что она кончила? О чем она только думала? Она начала отстраняться от него, но его рука обвилась вокруг ее талии, крепко сжимая. — Еще пять минут, — пробормотал он, прижимаясь к ней горячим телом. — Ты опоздала. У меня есть еще пять минут. — Ты уже нарушил договор, тебе нельзя было прикасаться ко мне, — сказала Гермиона, проглотив слова, когда поняла, что она хотела сказать. — Все равно останься. — Промурлыкал он. Ей надо было убираться отсюда. Она приподнялась на локте и толкнула его назад. Он откатился, не сопротивляясь, и она, оглянувшись через плечо, увидела, что он лежит на подушке заспанный и разморенный. Его волосы были растрепаны, в тех местах, где он откидывал их со лба, виднелась кровь. Он тупо смотрел на нее, приоткрыв рот. — Мне не жаль, — сказал он. Гермиона выдохнула. Что еще мог сказать Малфой? Она уставилась на него. Она тоже не жалела — он бы стал использовать это против нее. Еще один рычаг давления. Неужели Малфой так и жил — без благодарности и извинений, просто обменивая плохое поведение? Малфой превращал ее в ужасного человека. Или она уже была такой. Гермиона взяла свою палочку и, не оглядываясь, выбралась из его огромной, пропитанной кровью кровати. Она прошла по тускло освещенному коридору, через темную гостиную в свои собственные апартаменты, где набрала скорость и направилась прямо к ванной на ножках, стоящей в центре комнаты. Пока ванна наполнялась, она сняла жесткую, влажную ночную рубашку, а затем сожгла темно-зеленую массу в раковине. Кровь просочилась сквозь шелк, и ее тело напоминало красный пейзаж в стиле импрессионизма. Она чувствовала жар, исходящий из ее влагалища. Она посмотрела на свое лицо в зеркале над раковиной. Ее волосы были спутаны от крови и пота. На подбородке и виске виднелись кровавые отпечатки пальцев. О, любимая. Она чувствовала поцелуй в уголке рта. Она долго оставалась в ванне. Вся кровь смылась, и шрам стал бледно-розовым, единственным повреждением на коже была царапина от укола шипом. Она провела пальцами вверх и вниз по шраму, пытаясь определить, какие ощущения он вызывает. Она все еще чувствовала, как его руки обнимают ее. Его покрытая шрамами грудь прижималась к ней, когда он дышал. Ее голова, лежащая на его плече. Его рука крепко сжимала внутреннюю поверхность ее бедра. Облегчение, охватившее ее. Ей было стыдно за то, что она сделала, пока он спал. Но было и то, о чем она не жалела.