Глава 10

ПЯТНИЦА, 19 сентября 2003 года Гермиона подняла глаза и увидела, как Малфой пробирается сквозь Дырявый к столику в глубине зала, где собралась ее небольшая компания, его платиновые волосы казались маяком в темноте паба, а за его спиной виднелся еще более высокий Нотт. Годрик, он действительно понятия не имел, как появляться на публике без сопровождения. Она вспомнила, что в школе его постоянно сопровождали Гойл и Крэбб. Она всегда удивлялась, как он мог их выносить, вечно таскаться с этими придурками, лишь бы они прикрывали ему спину. (Она вздрогнула, осознав, что он, вероятно, мог бы сказать то же самое о Гарри и Роне.) Малфой повернул голову, когда кто-то что-то сказал ему, и на его бледной шее вспыхнула татуировка. Его губы скривились, а затем обнажились зубы. Внезапно Нотт обхватил его одной рукой, а другой попытался оттолкнуть пьянчугу от Малфоя, бросив на него тяжелый взгляд. Это движение напомнило Гермионе, как он обнимал ее возле Гринготтса, как его рука сжимала ее плечо, как он прижимался к ней всем телом, когда вел ее сквозь толпу. Наконец, парочка слизеринцев приблизилась к их столику — оба в накрахмаленных темных рубашках, черных брюках, туфлях из драконьей кожи, на руках — перстни с фамильными гербами. Выглядящие чересчур нарядно даже в повседневной одежде — рука Нотта покоится на плече Малфоя, а тот ухмыляется. — Милостивый Годрик, начинается, — простонал Гарри рядом с ней, его челюсть напряглась. Малфой ошивался в ее кабинете, когда Гарри зашел к ней, чтобы обсудить мысли, где им выпить после работы в честь ее дня рождения. И почему-то ей показалось невозможным не пригласить его. — Дорогая, — сказал Малфой, глядя на нее через стол, как будто они были одни, несмотря на то, что Нотт буквально повис на нем. Он излучал напряжение, в его поджаром теле чувствовалась энергия. Гарри и Рон заметно ощетинились. Рядом с Ноттом и Малфоем они выглядели грубее — растрепанные волосы, мятые рубашки, мускулистые тела, закаленные тренировками авроров, — Гермиона находила все это очень человечным и знакомым. — Грейнджер. — Радостная улыбка, его длинная рука соскользнула с плеча Малфоя, чтобы поприветствовать другую ведьму в их компании, прежде чем обратиться к мужчинам. Годрик, эти старомодные слизеринские манеры. — Привет, Падма, — промурлыкал он, пристально глядя на нее. — Я теперь замужем, Нотт, — строго ответила Падма, глядя на него снизу вверх. — И ты это знаешь. — Я то нет, — весело сказал он, как будто это имело значение. Его улыбка стала шире, когда она закатила глаза. Он повернулся и оглядел Гарри с ног до головы. — Поттер. — Нотт, — сухо ответил Гарри. — Уизли, — сказал Нотт, задрав подбородок. — Передай от меня привет своему брату. — Которому из них? — спросил Рон, прищурившись. — Тому, кто совсем недавно прижимал меня лицом к стене, — самодовольно произнес Нотт. — Твою мать, Нотт! — Рон дернулся вперед, но Гарри оттащил его. — В чем проблема, Уизел? — рявкнул Малфой. — Тебе нравятся только те мальчики, которые все еще прячутся? — Что, блять, это значит… — О, ты заступаешься за меня, милый? — Нотт склонил голову набок и посмотрел на Малфоя с озорной улыбкой. — Нотт, сходи за напитками, — ровным голосом произнес Малфой. — Конечно, дорогой. — Он подмигнул и ускользнул, засунув руки в карманы, ни у кого не спросив, что им принести. — Это был Нотт? — спросила Паркинсон, с глухим стуком опуская на стол огромную кожаную сумку. — Нотт! — крикнула она. — Огневиски для моего мужчины! За ее спиной появился Невилл, и Гермиона поймала себя на том, что пристально его разглядывает. Она знала, что он стал еще красивее с тех пор, как они закончили школу, но теперь на нем был строгий, сшитый на заказ черный костюм, а не растянутый свитер — явный почерк Паркинсон. Они что, на самом деле были вместе? Джинни видела их на приеме в Министерстве, но Гермиона не поверила и половине из того, что та рассказала. Джинни находила привлекательными многих мужчин. И то, что говорила Паркинсон, — Гермиона никогда не могла бы предположить, что Пэнси такая собственница. Теперь Гермиона наблюдала, как Невилл небрежно положил свою большую ладонь на казавшуюся теперь крохотной шею Паркинсон, а другую руку засунул в карман. Выражение лица Пэнси не изменилось, но она слегка прижалась к нему, и его пальцы сжали ее горло. Невилл кивнул Гарри и Рону, которые застыли на месте. Гермиона поняла, что облизывает губы. Она чувствовала на себе взгляды — Малфой пристально смотрел на нее, серые глаза впитывали ее реакцию на Невилла и Пэнси. Он хотел чего-то подобного? А она? Он же кобель— так и обращайся с ним как с собакой. — Лонгботтом, — протянул Малфой. — Малфой, — Невилл спокойно посмотрел на него. Рон и Гарри переглянулись. Малфой поймал ее взгляд, и на его лице появилось веселое выражение. Твои друзья — легко выводимые из себя идиоты. Она приподняла бровь, глядя на него. А все твои друзья — сексуальные извращенцы. Он рассмеялся. Гарри перевел взгляд с одного на другого, и Рон, нахмурившись, посмотрел на нее. — А вот и вы двое, — сказал Малфой, развернувшись и продолжая улыбаться, он дернул заостренным подбородком в сторону Нотта и Джинни — как будто они были парой, которую он лично пригласил — которые приближались к столу, левитируя подносы с огневиски и сливочным пивом. Джинни смеялась, ее сверкающие глаза были устремлены на Нотта. Он склонил к ней голову, выражение его лица казалось доверительным. Он прикусил губу. — Ладно, хватит. — Гарри подошел к жене. — Привет, малыш! — радостно воскликнула она, подносы с грохотом опустились на стол, а сливочное пиво разлилось. Нотт сел рядом с Падмой, не обращая внимания на ее страдальческое выражение лица, и Гермиона заметила, что слизеринцы сгруппировались вместе: Нотт, Малфой и Паркинсон сидели дугой за круглым столом, под таким углом, чтобы видеть камин, а Невилл выступал буфером между Паркинсон и Роном. Гермиона считала, что Рон все еще слишком близок к змеям, а Сьюзен, которая обычно сбавляла градус его напряжения путем пихания локтем в бок, сегодня с ними не было. Хотя, учитывая, что тут были Малфой и Нотт, она, скорее всего, сидела бы в сторонке и подзуживала его. Гермиона подтолкнула Джинни, давая понять, чтобы они поменялись местами. Рон с кряхтением опустился на стул рядом и посмотрел на нее, чуть наклонившись. — Эти гребаные слизеринцы, — пробормотал он ей на ухо. Гермиона фыркнула от смеха, и он развернулся к Гарри, который сидел по другую сторону от него. Гермиона подняла глаза — и у нее перехватило дыхание. Малфой — ее муж, вспомнила Гермиона — пристально смотрел на ее бывшего парня, сидевшего рядом, с напряженным, злым выражением на лице. Затем его взгляд переместился на нее, и он понял, что она заметила. Он вздернул подбородок, его лицо стало безэмоциональным. Взгляд скользнул по ее лицу и снова вернулся к Рону. Теперь ты представляешь, как я трахаюсь. Теперь ты ревнуешь. Гермиона начала пить. Они с Роном встречались, когда Малфоя судили — газеты пестрели колдографиями, на которых они с Роном прогуливались, держась за руки, рядом со снимками Малфоя в цепях. (Они с Гарри давали показания в защиту Малфоя и Нарциссы, Рон — нет.) Неудивительно, что именно такими он их запомнил. Мысль о том, что Малфой ревнует к Рону, вызвала бы смех у любого в Хогвартсе, и сам Малфой смеялся громче всех. Теперь же его взгляд холодно измерял расстояние между ее плечом и плечом Рона. Она слышала, как Малфой буквально ныл ей: «Останься». Рону не пришлось ныть и вымогать— она охотно легла с ним в постель. Первый раз был болезненным и неловким. Расставание тоже было болезненным и неловким — и, вероятно, предсказуемым с самого начала. Иногда она жалела, что они встречались. Но она не жалела, что он стал у нее первым — и Малфой мог догадаться об этом сейчас, наблюдая, как Рон шепчет ей что-то на ухо, а она смеется. Ну, он сидел рядом со своей бывшей. Гермиона ждала, что у них с Пэнси что-то начнется. Обычно они устраивали вечернее шоу в Большом зале, а иногда, и дневной сеанс, и, да, Гермиона время от времени видела, как Паркинсон вешается на него, а он игнорирует ее, или как он ухмыляется, когда она проклинает всех ведьм, которым он оставил засосы. Теперь он мог разгуляться, Гермиона и Невилл — возможно, поднимут достаточно шума, чтобы привлечь внимание Ханны Эббот, которая стояла за стойкой бара, но не подошла поздороваться. Тогда у него стало бы достаточно зрителей. Но пока Малфой и Паркинсон только грызлись и закатывали глаза, а Нотт и Паркинсон швырялись друг в друга скомканными салфетками (Мерлин, слизеринцы хуже всех), они, казалось, старались не прикасаться друг к другу. Малфой и Нотт вели себя странно вежливо — почти почтительно — с Невиллом. Одолжение Пэнси? Она хлопотала над напитком Невилла, а затем позволила ему без помех поговорить с Джинни, но Гермиона часто ловила на себе их многозначительные взгляды, и по мере того, как тянулся вечер, Пэнси прижималась все ближе к Невиллу. Они и правда были парой. Малфой ограничился тем, что демонстративно игнорировал Рона. Он обменивался оскорблениями, касающимися квиддича, с Гарри и Джинни и сплетничал о сотрудниках Министерства с Падмой — Гермиона могла сказать, что ему это нравилось, — и никто не упоминал об отрезанных языках или темных артефактах, которые, по слухам, были в Нотт Мэноре, или о чем-либо, что происходило, например, непосредственно перед битвой за Хогвартс. Воистину, подарок Гермионе на день рождения. Гермиона слишком много смеялась — она была пьяна, — когда подарки, наконец, были получены и сложены горками в центре стола: один прямоугольник размером с книгу за другим, все в подарочной упаковке от «Флориш и Блоттс». Она развернула прямоугольники. Ее друзья купили ей романы, которые, вероятно, рекомендовали книготорговцы, — ей придется обменять один из них, так как она его уже прочитала. Пэнси подарила ей иллюстрированную историю косметики — «Эти тени для век ты найдешь в главе, посвященной 90—м годам, Грейнджер», — а Нотт купил ей сборник феминистской поэзии, глядя на нее при этом такими влюбленными глазами, что она удивленно подняла взгляд с обложки. Вкладом Падмы стала обширная научная работа о брачных привычках кентавров, которая определенно пригодится Гермионе в работе. Малфой наблюдал за ней, склонив голову набок и держа пальцы на бокале. Это заставило ее смутиться. Он вел себя как придурок, внимательно следя за тем, как она открывает подарки, хотя сам не купил ей ни одного. Гермиона поблагодарила всех и с восторгом посмотрела на книги, прогоняя странную волну разочарования. Не то чтобы ее это волновало, ей просто было любопытно, что бы он мог выбрать. Мерлин знал, что он не перестанет покупать ей то, что ей не нужно, но в любой другой день. И, естественно, он был трусом — и не стал бы подвергать себя осуждению, выбрав для нее что-нибудь идиотское и позволив всем увидеть. Она как раз укладывала книги в расшитую бисером сумочку, когда Малфой положил на стол перед ней конверт. — И это что такое? Подарочный сертификат во «Флориш и Блоттс»? — поддразнила она. Ну охренеть, он все-таки не отшил ее. Мерлин. — Я не знаю, что такое подарочный сертификат, любимая, — снисходительно сказал он. — Это счет в магазине — ты можешь купить мне его во «Флориш и Блоттс», и тогда я смогу использовать его для покупки книг. — Прозвучало как своего рода шутка — очевидно, все считали, что она покупает только книги. Она напилась. — Тогда вперед. — Он кивнул на конверт. — Я помогу! — вмешался Нотт, тоже пьяный. Падма дернулась, когда он заговорил, и у Гермионы возникло неприятное ощущение, что рука Нотта под столом лежит у Падмы на коленях. — Давай, — сказал Малфой. Она заколебалась, но потом решилась. Конверт открылся и содержимое выскользнуло наружу. — Я купил не книгу, — проговорил Малфой, уставившись на нее. — Я купил тебе книжный магазин. — Какого хрена? — спросил Рон, глядя на листок пергамента в руке Гермионы. Это были документы о праве собственности на компанию «Флориш и Блоттс», которой теперь владели Драко и Гермиона Малфой. — Ты покупаешь все романы в разделе маггловской литературы. Существенным условием нашего предложения было расширение ассортимента маггловских авторов, — сказал Малфой. — В рамках ребрендинга. — Ребрендинга… — Это я договорился о сделке, так ведь? — сказал Нотт, откровенно хвастаясь. — Изучал юриспруденцию, пока был под домашним арестом. — Какого хрена? — спросила Падма, поворачиваясь и уставившись на него. Пэнси хихикала. — Малфой, — сказала Гермиона, внимательно рассматривая документы, — ты подделал мою подпись на юридическом документе, чтобы получить это? — Конечно, нет, — огрызнулся он. — Не будь смешной. — Это был я, — радостно сказал Нотт. — У меня рука набита. — Какого хрена? — спросил Гарри. Он повернулся к ней. — Гермиона, я не буду никого арестовывать только в честь твоего дня рождения. — Надеюсь, что так, — сказал Нотт, продолжая потягивать огневиски. — А я бы мог, — проворчал Рон, наклоняясь вперед и опираясь на локти. Невилл начал смеяться. — Ты ужасный выпендрежник, Хорек, — сказала Джинни, вторя мыслям Гермионы, но, усмехнувшись, спросила: — А как будет называться магазин теперь? — Грейнджер и Малфой, конечно же. — Судя по его тону, он хотел показать Джинни, что она туповата. Какого хрена? Гермиона подняла голову, и его светло-серые глаза остановились на ней. — С днем рождения, дорогая. А потом он улыбнулся, как будто это была игра, и он выиграл.

· · ─────── ·· ─────── · ·

Рука Драко обхватила ее запястье, пока они ждали возле камина, его тело гудело от алкоголя и адреналина, а также от воспоминаний о том, как его пальцы касались ее запястья в его постели. Не было нужды прикасаться к ней, но в пабе было шумно и людно, и было так легко притянуть ее поближе, подальше от людского потока, а потом не отпускать. Ему не нравилось, когда они были под прицелом на людях, как сейчас. Нотт увлекся Патил, оставив его спину незащищенной, а гриффиндорцы оказались неряшливыми пьяницами, которые совсем не думали о ее безопасности, несмотря на все свои насмешки над ним. Он хотел крепко обнять ее. Ему стало интересно, как ее рука. Понадобится ли он ей еще раз? Стала бы она просить? Он мог бы дать ей флакон со своей кровью, чтобы ей не пришлось. Но он не собирался этого делать. Он был слишком, слишком эгоистичен. Он украдкой взглянул на нее. Ее взгляд был отстраненным, губы слегка сжаты. Она дернулась, пытаясь стряхнуть его руку. Вероятно, все еще злится из-за подарка. Его бы никто не похвалил, если бы он указал на его героическую сдержанность в отношении нижнего белья. Если бы она не была его женой, он бы так и сделал — подарил бы ей непристойное маггловское белье, чтобы она развернула его в пабе, просто ради того, чтобы посмотреть на рожи гриффиндорцев. (Уизлетта могла отпустить сколько угодно непристойных шуток — большинство из них все равно всегда были бы шокирующе откровенными.) Но он никому не позволил бы представлять ее в кружевах и шелках. (Уж точно не ее бывшему парню, который бросил свою жену дома и сидел слишком близко к ней. Драко пытался держать себя в руках весь вечер, лишь бы его не обвинили в том, что он испортил ее день рождения. Кстати, и за это его тоже никто не похвалил.) Было вовсе не весело, потому что он все еще не смог втянуть ее ни во что, что в последствии можно было бы обменять на еще одну ночь в его спальне. На самом деле, это немного выводило из себя. Он заставил себя перестать думать о ней в той тонкой ночной рубашке. Однако он был уверен, что книжный магазин — это умно. Она держалась подальше от маггловского Лондона, но покупала все маггловские книги. Он был не единственным, кто тосковал по утраченному детству, не так ли? — Ты не можешь переименовать «Флориш и Блоттс»!» — Воскликнула Патил. — Это достояние! — Серьезно, Патил? — усмехнулся он. — Какое мне дело до двух давно умерших ублюдков? — Они его основатели! — Прозвучало как оправдание. — Их дело жило на протяжении пятисот лет. — Что ж, теперь я его купил, — сказал он. Почему это так трудно понять? — Ты хочешь сказать, что Гермиона Грейнджер не заслуживает того, чтобы в ее честь назвали книжный магазин? Странно было произносить ее девичью фамилию, но ее имя буквально застряло у него в горле. Они никогда не обращались друг к другу по имени. Оно было для ее друзей. Ей бы не понравилось, если бы он его использовал. — Это не то, что я… — Конечно, Миона заслуживает, — вмешался Уизел, произнеся это детское сокращение, от которого у Драко заныли зубы. — Но, может, она не хочет, чтобы там было твое имя. — О, я порчу репутацию Золотой девочки? — Драко ехидно улыбнулся. — Знаешь, теперь я знаю, что на самом деле означает это прозвище… — Малфой! — Ее щеки стали ярко-красными. — Что это значит… — Уизел, как болванчик начал крутить головой из стороны в сторону. — Ты не понял? — Он смотрел прямо на нее, видел, как расширились ее глаза, как раздулись ноздри, когда она втянула воздух. Он ведь не сделал этого, так? Это продолжалось, наверное, секунд тридцать. — О! — Улюлюканье Уизлетты. Хихиканье Пэнси. И Драко осознал свою ошибку. Теперь они все представляли его жену с Уизелом. — Малфой. — Внутренняя шутка? — язвительным тоном спросил Поттер. — Если можно так выразиться, — сказал он, ухмыляясь, как будто мысленный образ Уизли на ней… внутри нее — не вызвал у него приступа тошноты. Он хотел схватить рыжего и стереть ему память. Для начала. — Бруствер хотел примирения, Патил. Пройдет еще пятьсот лет, и все будут думать, что мы Ромео и Джульетта. — Сказал он, повернувшись к Патил. Его жена побледнела. Он не смог удержаться. Волшебный мир будет видеть имя Грейнджер каждый раз, когда будет покупать книгу. И тогда увидит и его, напоминание о том, что она связана с ним. Они отдали ее ему, а потом вели себя так, будто он вор. Что ж, очень жаль. Если они давали, то он, блять, брал. Он хотел, чтобы она была благодарна ему, но она не была. Он захотел отомстить — по крайней мере, этого он добился. Он посмотрел на нее. Могла ли она быть ему благодарна, если бы он не был таким придурком? (Иногда, когда мы находились вместе в ее кабинете, казалось, что она могла бы. Ты ужасен, говорила она, сверкая глазами.) Но он был таким, не так ли? Он был, он был. Он вспомнил, как она прижалась к нему в его постели, наконец-то перестав сопротивляться. Я ненавижу тебя, Драко. Сказала это так, словно имела в виду что-то другое. Ему захотелось поцеловать ее в губы. Она тяжело вздохнула, выглядя раздраженной. Ее волосы растрепались возле лица. Он хотел пригладить, как тогда в постели. Нежно провести кончиками пальцев по ее вискам. — Малфой, — выдохнула она, наконец, подняв на него взгляд, — почему ты больше не называешь меня Грейнджер? Это было то, что ее интересовало? Он понял, что нахмурил лоб. — Это неуместно. Я не… я не отрицаю эту связь. Поняла ли она? Когда он называл ее Грейнджер, это звучало так, будто он отказывался признавать этот брак, как будто она была посторонней, живущей в его доме. Было вежливо обращаться к своей жене должным образом. (К тому же, сейчас она явно была не в настроении). — Такой я знал тебя раньше. — Он покачал головой, пытаясь повторить попытку. Он не знал почему — он просто хотел объяснить. (Он услышал свой собственный резкий голос: «Эй, Грейнджер!» Прямо перед тем, как оскорбить ее.) — Эй, следи за собой! Драко выпрямился во весь рост, поворачиваясь, чтобы загородить ее своим телом, и начал осматриваться. Мужчина, спотыкаясь, направлялся к нему. О чем он думал, когда позволил себе стать полупьяным и отвлекаться на нее на людях? Тупица. Не тот волшебник, который разговаривал с ним ранее, с Ноттом. Этот был моложе, но Драко не узнавал его по Хогвартсу. — Что это? Гребаная встреча выпускников Пожирателей? Какого хрена ты здесь делаешь… — Отвали, приятель. — Драко наклонился к нему, его голос был низким и угрожающим. Он хотел покончить с этим до того, как в дело вступит половина паба. — Эй, Гермиона! Ты действительно позволяешь лапать себя этому куску… Обезъяз без палочки. Мужчина попытался сделать вдох — его язык на несколько секунд прилип к небу, отчего ему показалось, что он задыхается, — и Драко отпустил ее запястье и ударил его кулаком в горло. Это был сильный, быстрый удар в кадык. Сливочное пиво начало лезть наружу, брызги брызнули на других выпивох, которые приблизились, чтобы поглазеть, а Драко развернулся обратно, к ней, и наконец-то обняв ее одной рукой и прижавшись всем телом, начал проталкиваться мимо другой пары к камину. Он не воспользовался своей палочкой — Министерство ничего не заметит. Вспышка порошка, зеленое пламя, и они шагнули из камина в свою гостиную — знакомые темные стены, бархатные диваны. Безопасность. Драко воспользовался моментом, чтобы притянуть ее к себе, поддерживая. Она тяжело дышала и, как ни странно, ее грудь вздымалась и опускалась прямо перед ним. Ему захотелось провести по ней ладонями. — Все в порядке, любимая? — Он поднял руку, чтобы наконец убрать волосы от ее лица. Она покраснела. Ее тело, мягкое и теплое, прижималось к его. Он хотел, чтобы она вернулась в его постель, лежала в его кровати вот так, тяжело дыша, дрожа и прижимаясь к нему, чтобы ее волосы растрепались еще сильнее. Он готов был истечь кровью, лишь бы добиться этого. Нужен ли он ей? Она двигается рядом с ним, тонкий шелк кажется горячим и влажным под его рукой, нежная плоть на твердой кости. Мерлин, он столько раз дрочил, вспоминая, как она использовала его. — Останешься со мной на ночь? Глупо было спрашивать. Пьяный и отвлеченный воспоминаниями о ней, о ее теперешней близости, он потерял рассудок. — Что? Малфой, нет, на самом деле я не шлюха. — Она покачала головой, все еще держа его за руку. Вторая ладонь лежала у него на животе, и кольцо Блэков насмешливо поблескивало в тусклом свете. — Потому что какой-то пьяница в пабе назвал тебя… — Его лицо исказилось от злости. — Все называют меня шлюхой из-за тебя. — Ее лицо окаменело. — Я получаю по пятьдесят Кричалок в день, в которых меня так называют. — С каких это пор тебя волнует, что думают другие люди? — Он резко притянул ее к себе. Его губы скривились, подбородок выдвинулся вперед, когда он наклонился, приблизив свое лицо к ее лицу. — Я твой муж. — Ты думаешь, что можешь покупать мне… — Подарки. Как это делают твои друзья. Они знают, что я здесь шлюха, продающая свою кровь за толику твоего внимания? Почему это было так больно? Почему было такое чувство, будто с него сдирают кожу, когда она вот так смотрит на него, словно перечисляет в голове все, что он когда-либо делал, чтобы получить его от нее? Она видела его, не так ли? О, она видела. Как всегда, в худшем свете. Ему пришлось умолять собственную жену прийти к нему в постель, чтобы он мог обнимать ее, пока она его отталкивает. Она опять его оттолкнула, и он позволил ей. Она ушла не оглядываясь.

· · ─────── ·· ─────── · ·

СУББОТА, 20 сентября 2003 года — Без обид, Грейнджер… Гермиона приготовилась к тому, что Пэнси Паркинсон скажет что-нибудь в высшей степени оскорбительное. Она настояла на том, чтобы она и Гермиона пошли пропустить по бокальчику после того, как столкнулась с Гермионой в книжном, где последняя общалась с персоналом. Затем она выбрала бар в чрезвычайно дорогом отеле в маггловском Лондоне. Когда Гермиона спросила об этом, Пэнси сказала только: «Мне нравится бывать там, где люди не плюют в меня, Грейнджер». И в данный момент она сидела в платье, таком же черном, как и ее волосы, положив наманикюренные пальцы на ножку бокала с мартини и оценивающе разглядывала Гермиону. —… но Волшебные существа — это тупик. О, не смотри на меня так — знаю, что тебе глубоко небезразличны брачные привычки кентавров. Но другим людям, знаешь ли, плевать. Теперь всякий раз, когда поднимается шум, они говорят: «У нас работает ярчайшая ведьма своего времени», — Певучий голос Пэнси звучал действительно оскорбительно. — …а потом они уходят, потому что это ты над этим работаешь. Но потом не принимают ничего из того, что ты предлагаешь, и ничего не меняется. — Неправда! — Гермиона наклонилась вперед. — Это… — В основном, это правда. — Пэнси приподняла брови, как будто они обе знали, что так и есть. (Так оно и было) — А потом, когда ты продвигаешь свои петиции, которые действительны в течение десяти лет, а на самом деле ведешь себя как нянька… — Это не… — Серьезно, Грейнджер, какой смысл быть храброй, если боишься собственных амбиций? Я видела это вчера — твои друзья считают, что ты должна вытирать им жопы до конца своих дней. — Только потому, что они поддерживают меня… — Ты разве не соревнуешься с Поттером в том, кто первым станет Министром магии? — Паркинсон смерила ее скептическим взглядом поверх своего бокала с мартини. Гермиона открыла рот. Что? — Так и есть, ты просто не в курсе. — Пэнси ухмыльнулась, довольная, что она все поняла. — Вот почему они советуют тебе держаться фестралов. Хитро. — Кто сказал, что я хочу быть Министром магии? — Конечно, она думала об этом. Но это казалось маловероятным. Этого не случится — она была достаточно умна, чтобы понимать. Но Гермиона начала думать, что политический успех зависит не только — а может быть, и вовсе не — от мозгов. — Да все. — Паркинсон закатила глаза. — У Люциуса, вероятно, есть для тебя план на пятнадцать лет вперед. — Который закончится тем, что я его помилую? — резко спросила Гермиона, выпрямляя спину. Месяц назад она позволила бы себе отвлечься даже на — да, весьма оскорбительное — предположение о том, что она лишь пешка в планах Люциуса Малфоя. Пэнси, вероятно, это бы очень понравилось. Теперь, когда Гермиона смирилась с тем, что ее окружают скорпионы, она научилась следить за игрой. — Значит, вы с ним на одной волне. — Паркинсон склонила голову набок, приподняв бровь. Но это было извращенно смешно — мысль о том, что Малфои хотели, чтобы она стала Министром Магии, и уж тем более рассчитывали на это. — Я не собираюсь вытаскивать Люциуса Малфоя… — Мы говорим не об этом. Ты позволяешь Министерству задвигать тебя на второй план. Переводись в Международное сотрудничество, если хочешь продвинуться по службе, — сказала Пэнси, поигрывая оливками в своем напитке, и улыбка искривила ее губы. — И поживее. — Как я погляжу, ты эксперт, Паркинсон, — ответила Гермиона, откидываясь на спинку кожаной банкетки, совершенно раздосадованная. — В чем твоя главная цель? — Прямо сейчас, это заставить Лонгботтома трахнуть меня так жестко, что я забуду свое имя, — сказала Паркинсон со смешком, пока Гермиона никак не могла определиться с выражением лица. Она попыталась скрыть свое замешательство и отпила глоток дорогого белого вина, которое заказала для нее Пэнси. — Но после я собираюсь адаптировать маггловскую косметику для волшебного мира. Работаю над новой линией полуперманентной губной помады. — О, ну, это… — И тестирую ее на Лонгботтоме, — сказала Пэнси, делая непристойный жест рукой и языком. Гермиона застонала, радуясь, что в баре было слишком темно и никто не мог следить за их разговором. — Ты просто секс-вредительница, Паркинсон. — Гениальное название для помады! Я запишу, — воскликнула Паркинсон, и, роясь в своей сумке в поисках крошечного маггловского блокнота и набора ручек, так и поступила, пока Гермиона наблюдала за ней. — Секс-вредительница. Спасибо, Грейнджер. Я рада, что мы теперь лучшие подруги. — К твоим услугам, Паркинсон. Ты серьезно позвала меня выпить, чтобы устроить карьерный рост? — Да, — сказала Паркинсон. — Просто очень грустно наблюдать, как ты чахнешь с остальными гриффиндорцами. — Брюнетка бросила на нее лукавый взгляд. — Что? О чем, по-твоему, я хотела поговорить? — Честно? — переспросила Гермиона. — Я ожидала услышать лекцию о том, что я делаю не так с Малфоем. — С чего бы мне хотеть говорить о Драко? — Она фыркнула, пренебрежительно махнув рукой. — О чем тут говорить? Он маменькин сынок, который рос, боготворя своего отца. Он хочет внимания, одобрения и того, чтобы его змееныш смотрел на него также, как он на Люциуса. — Когда в разговоре заходит речь о Драко Малфое, который недавно отрезал язык другу семьи, твоя третья ассоциация — это дети? — Гермиона с сомнением приподняла бровь. — Знаю, что вы, люди, помешаны на наследниках, но… — Знаешь, когда-то первогодки боготворили его. — Голос Пэнси звучал отстраненно, а пальцы рассеянно вращали ножку бокала. — Он терроризировал их, но обращал на них внимание, не так ли? Всегда придумывал для них маленькие игры, глупые песенки. Он командовал, но рассказывал то, что им нужно было знать. Им это нравилось. — Она взглянула на Гермиону и отвела взгляд. — Я знаю, тебе так не кажется, но с Драко было весело. Гермиона попыталась представить себе это. Малфой был говнюком. А Паркинсон была стервой — естественно, она считала, что терроризировать людей — это отличное времяпрепровождение. Но если Гермиона поставит себя на ее место (и с чувством вины вспомнит несколько колкостей о Маклаггене, которые он недавно отпустил в ее кабинете), то поймет. Насколько все кажется иначе, когда он был на твоей стороне. Насколько все казалось иначе, когда гриффиндорцы сочиняли отвратительные стишки о змеях. Только Джордж и Фред когда-либо заходили так же далеко, как слизеринцы. — А потом все случилось… — Секунду Паркинсон выглядела растерянной, а потом на ее лице отразилась смесь гнева, отчаяния и негодования. Она тряхнула волосами и взяла свой бокал. — Драко сейчас в депрессии, не смотри на меня так. Представь себе, я умею читать. И знаю о депрессии и суицидальных мыслях, шла бы ты нахрен. И, да, именно поэтому Драко вечно пытается вынудить тебя причинить ему боль, вечно болтается с Ноттом и делает глупости. Паркинсон угрюмо отпила глоток мартини, а затем сделала вид, что пришла к какому-то выводу. — Но в глубине души он все тот же. Все еще одержим, как ты бы сказала, желанием получить одобрение своей семьи — получить твое одобрение. — Драко не волнует мое одобрение, — сказала Гермиона. — Нет, — резко ответила Паркинсон. — Он просто не верит, что это в принципе возможно — получить его. Есть разница. Гермиона нахмурилась, глядя в свой бокал, вспомнив, как Малфой называл себя шлюхой. Момент превратился в мешанину из выпивки, адреналина и стыда. Странная легкость, переполнявшая ее пока она стояла рядом с ним в Дырявом, обдумывая события вечера; затем унижение от того, что к ней обратился один из ее ненавистников во плоти. Если бы этого не произошло…может, когда они вернулись бы в гостиную и он откинул волосы с ее виска, случилось бы что-нибудь еще. Но как только тот волшебник назвал ее шлюхой, она не могла перестать это слышать — не могла избавиться от неприятного ощущения, что, если она ляжет в постель к Малфою после того, как он потратил на нее столько денег, это многое скажет о том, чего стоит завоевать ее расположение. И к тому же, Малфой сказал… Его слова казались неразборчивы, но в них отчетливо слышались гнев и обида. Он даже не знал о худшем, но настаивал, что она должна ему больше, чем он получает. (Должна что? Внимание? Одобрение? Секс, который был у Рона? Эта издевка над Роном — знал ли он?) Еще был момент в пабе — он держал ее за запястье, спрятав себе за спину, когда мужчина подошел к ним, — момент, когда она почувствовала себя в безопасности рядом с ним. Потом он резко прижал ее к себе в гостиной, и она почувствовала гнев и сбежала. — Слушай, — заговорила Паркинсон, отвлекая Гермиону от ее мыслей, — это ты хочешь поговорить о Драко. Вообще-то, я пришла сюда не для того, чтобы говорить тебе «обращайся с ним как следует» или что-то типа того. Обращайся с ним, как тебе нравится. Я люблю его, но он больше не моя забота. И слава Мерлину, потому что, честно говоря, это было изнурительно. — Она подняла голову. — Знаешь, ты не обязана делать его своей работой. — Я… — Ты застряла с ним, ну и что? Поместье достаточно велико для вас двоих. Переезжай в другое крыло. — Ее взгляд скользнул по Гермионе. — Но ты ведь этого не сделаешь, правда? Потому что тебе нравятся эти перепалки между вами? — Я не… — Так и есть, иначе ты нашла бы способ. Ты сообразительная. — Улыбка Паркинсон стала еще злее. — Если ты серьезно хочешь, чтобы он оставил тебя в покое, подари ему наследника, чтобы он сместил фокус. Тогда они оба будут заняты тем, что станут разбираться в своих чувствах… — Я не… — Я знаю, знаю! Ты бы никогда. — Паркинсон рассмеялась. — Так что просто будь готова к тому, что он будет вмешиваться во все, что ты делаешь. Как еще он может привлечь твое внимание? Выражение лица Паркинсон стало серьезным, и она посмотрела Гермионе в глаза. — Драко эгоист. Не позволяй ему мешать тебе добиваться того, чего ты хочешь. Если ты не собираешься использовать его, тогда заставь его работать. Как ты собираешься стать Министром магии без загонщика?

· · ─────── ·· ─────── · ·

ВТОРНИК, 23 сентября 2003 года На Гермионе было платье с длинными рукавами, кожа вокруг ее шрама была слишком красной и воспаленной, чтобы она могла доверять своим слабым навыкам наложения гламурных чар. Это было красивое платье из шелка цвета шампанского с изящной вышивкой бисером и открытой спиной, по-маггловски смелое для волшебного мира и отвлекающее внимание от руки, которую ей приходилось прятать. Она основательно потратилась у мадам Малкин — Пип отказалась бы доставать подобное платье из своих запасов. Министерский бал в честь осеннего солнцестояния — последний шанс для Гермионы попрактиковаться в ее (также слабых) навыках налаживаний контактов до того, как она представит предложение о зелье из волчьего аконита Визенгамоту. Гермиона изо всех сил старалась быть очаровательной с крупными спонсорами, но на самом деле ей больше не хотелось говорить о войне, а высокий вырез ее платья с открытой спиной не остановит пожилых волшебников от того, чтобы пялиться на ее грудь. Навязчивая мысль: стали бы они так открыто глазеть, если бы Малфой стоял рядом с ней и смотрел на них так же, как на Рона? (Годрик, она проводила слишком много времени с Малфоем, если решила, что таскаться с прихвостнем — это решение любой проблемы.) Гермиона позволила себе отвлечься от разговоров о спонсорах, вспомнив свой недавний визит в книжный магазин, который Малфой ей купил с помощью своего бесстыдного друга. Гермионе становилось больно, когда Джинни или Рон как бы невзначай обвиняли ее в том, что она слишком много думает. (И эта обида вылилась в гнев, который не понравился уже им). Во-первых, ее чрезмерное обдумывание не раз спасало всех от неприятностей, не так ли? Очень удобно жаловаться в перерывах между тем, чтобы полагаться только на это. Во-вторых, трудно было не думать обо всем под всеми возможными углами, в то время как ее критики, безусловно, видели все. У людей была привычка настаивать на том, что Гермиона слишком волевая, чтобы обращать внимание на кричалки и всякие журнальные хит-парады. Джинни вечно пыталась успокоить ее разговорами о них, что только мотивировало дать этим ублюдкам по заслугам. Но — простите, что разочаровываю! — злобная критика в течение десяти лет никого не укрепила бы в уверенности в себе. И теперь казалось, что Гермионе попросту нельзя признаться, что это ее задевает, без того, чтобы ее не начали критиковать еще и за то, что она переживает о том, что подумает куча придурков. И поэтому, Гермиона держала все в себе, пытаясь защитить себя и предвидеть, какой будет следующая причина для критики. Она шла в книжный магазин, готовая к взаимным обвинениям. На самом деле несколько молодых и более прогрессивных работников предпочли уволиться, лишь бы не получать золото Пожирателя смерти. Но вскоре стало ясно, что предложение Малфоя оказалось выгодным — настолько выгодным, что предыдущие владельцы без колебаний приняли его. И теперь управляющие рады были отвести Гермиону в подсобку, угостить чаем и познакомить с каталогами издательств. Позже, когда она встретилась с командой для того, чтобы обсудить подборку маггловских авторов, выяснилось, что магазин — подарок на ее день рождения. Гермиона видела, как продавцы переглядываются, и чувствовала, как противоречивые мнения проецируются на нее. Кто-то решил, что это романтично. Кому-то стало стыдно за нее — хорошую девочку, вынужденную, как и магазин, стараться изо всех сил перед новым владельцем, пользующимся дурной славой. Для кого-то она стала богатой стервой, беспечно принимающей непомерный подарок как должное. Но только сейчас Гермиона поняла, что подарок, который преподнес ей Малфой, оказался гораздо большим, чем просто книжный магазин. Ее имя исчезало. Она стерла его из памяти своих родителей. Малфой и Министерство изменили его. Дома Грейнджеров больше не существовало — некому было позаботиться о том, чтобы люди помнили, что именно Грейнджер помогла спасти волшебный мир, Грейнджер боролась за то, чтобы сделать его лучше, что Грейнджерам здесь самое место. Падма говорила, что «Флориш энд Блоттс» существует уже пятьсот лет. Каждый курс учеников Хогвартса проходил через его двери. Гермиона представила, как следующие пятьсот школьники будут видеть фамилию Грейнджер, когда придут покупать свои книги. Вот чем стал подарок Малфоя. Он был придурком, не желавшим называть ее по имени, но он заставит всех остальных произносить его. (Годрик, что с ним не так?) Понимал ли он, что это значит для нее? Она пришла к выводу, что, возможно, понимал. Абсолютно точно, что он был достаточно одержим собственным. Это был грязный трюк, заставивший ее почувствовать благодарность за то, что у нее не украли и не уничтожили ее собственные вещи. Он взял ее имя и теперь преподнес как утешительный приз. Ее принципы не позволяли ей наслаждаться этим, потому что она знала, почему этого недостаточно. Но Гермиона ощутила прилив эгоистичного неповиновения. Может, ей просто нужно было получить это и не чувствовать себя виноватой. Мне не жаль. Вот что он говорил, когда нарушал правила. Могла ли она так говорить? Просто наслаждаться? К тому же, она тоже была занозой в заднице. Малфой купил ей подарок. Да, необычный, и да, чтобы получить его, Нотт совершил мошенничество (Годрик, что с ним не так?), и несколько человек уволились в знак протеста, но это был подарок. И… несмотря ни на что, он ей нравился. (Мне не жаль.) И она так и не сказала спасибо. Просто уставилась на него, а потом обвинила в том, что он считает ее шлюхой. (У нее были проблемы с доверием — она это понимала. Она честно признавалась в их наличии. Пресса лгала о ней с тех пор, как она была еще подростком. Авторитетные лица вводили ее в заблуждение и использовали. Собственные родители не смогли защитить. Один однокурсник предал всех. Огромной частью ее жизни были секреты, шпионы и двойные агенты. Даже крысе нельзя было поверить, что она крыса. Так что, нет, у Гермионы не было проблем с доверием — только адекватная реакция на то, что мир не заслуживает доверия. Доверившись не тому человеку, ты разобьешь себе сердце — прямо перед тем, как тебя из-за этого прикончат. Ты должен уметь защитить себя. Никто другой не сделает этого вместо тебя.) Она должна сказать ему спасибо. Но, в то же время, и не должна — потому что тогда он решит, что она теперь у него в долгу. Она буквально почувствовала, как он прижимает ее к своему напряженному телу в гостиной, как от него волнами исходят боль и гнев. Помяни дьявола, и он явится. Гермиона ощутила едва различимую реакцию чар кольца и, обернувшись, увидела Малфоя и Нотта в маггловских смокингах, направлявшихся прямо к ней. Она пришла одна, но не удивилась, когда Малфой появился, как черт из табакерки. Пока она шла в бальный зал из своего кабинета, то уловила несколько перешептываний, касающихся его, в коридорах и лифте. Малфой. Что он здесь делает? Всегда думала, что это приговор должен был быть длиннее. Ты видела, как он выходил из кабинета Эйвери? Ты слышал… В последнее время ее пугала растущая разница между разными версиями Малфоя, присутствующими в ее жизни. Первый — причина всех этих слухов, нелепый мудак, лопавший ее конфеты, делавший пометки в ее отчетах так, словно не выполняет ее работу, вызывающий божьих коровок, чтобы они ползали по столу Франческо, и спорящий с ней из-за маггловских романов, которые отказывался признавать что прочитал. Второй — подаривший ей подарок, который он знал, ей понравится, обнимавший ее во время драки в пабе и поправляющий ее волосы. Злившийся от того, что не может получить от нее все, что хочет Малфой. Теперь к ней приближались третья версия — ее пользующийся дурной славой муж и его тень (с такой же дрянной репутацией). Она наблюдала за двумя слизеринцами словно глазами своих коллег. Малфой был похож на острый нож — сплошные тонкие линии и острые углы, черное и белое, блеск обручального кольца слева, перстни-печатки и суровая татуировка Азкабана справа. Его лицо выглядело жестоким, хищным — глаза постоянно оценивали, а рот был готов изогнуться в усмешке в любой момент. Нотт был выше и худощавее, с темными глазами, обрамленными темными ресницами, волнистыми волосами, которые были слишком длинными, — он словно навсегда остался учеником школы-интерната, который никогда не стригся. В Хогвартсе его оценки на том же уровне, что у нее и Малфоя, но тогда он часто казался невидимкой. Теперь он ухмылялся, небрежно засунув руку в карман, и шагал позади Малфоя, заставляя всех оборачиваться. На его руке — собственная печатка и брошь Пьюси на лацкане пиджака — признанная дань уважения, но не принятая самим Малфоем до сих пор. Она услышала голос Пэнси. Вечно болтается с Ноттом и делает глупости. Гермионе стало не по себе от того, как все у них сложилось. Он пришел, чтобы продолжить ссору? Но, подойдя к ней, он лишь кивнул и засунул руки в карманы. В его глазах появился совершенно другой хищный блеск. — Миссис Малфой. — Леди Малфой. — Гермиона вздрогнула, когда Нотт отвесил подобающий аристократу поклон, поймал ее руку и поднес к своему чувственному рту, впиваясь в нее взглядом, когда целовал. У нее невольно перехватило дыхание. — Прекрати пялиться на мою жену, Нотт, — сказал Малфой без всякого раздражения. — Привет, Грейнджер. — Нотт отпустил ее руку и рассмеялся. — Нотт, — осторожно поздоровалась Гермиона, когда он подошел к Малфою и пихнул его. — Можно я тогда буду пялиться на тебя, Дрейк? — В любое время, любимый, но твой мужчина здесь. — Малфой вздернул подбородок. — Где? — Нотт нетерпеливо оглянулся, прежде чем снова повернуться к Малфою, его улыбка стала еще шире. Он поднял брови, похлопал Малфоя по руке и исчез. Блондин с ухмылкой наблюдал, как Нотт прошел через комнату к Чарли Уизли, который стоял и разговаривал с Энтони Голдштейном. — Нотт и Чарли? — спросила Гермиона, и внезапно они будто снова оказались в ее кабинете, сплетничая о ее коллегах. — Пока лишь раз, — сказал Малфой, наблюдая, как Чарли с улыбкой повернулся к Нотту, ненавязчиво обнял его за плечи и вовлек в беседу. — С тех пор он скучает. Нотт оглянулся через плечо и подмигнул Малфою. Тот рассмеялся. — Я предложил его Джиневре, но она все еще не бросила Поттера. — Он повернулся к Гермионе и пожал плечами. — Похоже, мне все-таки придется побывать на свадьбе Уизли. Иначе, они просто выебут друг другу все мозги. — Ухмылка вернулась на его лицо. Гермиона перевела взгляд с Нотта на Малфоя, который расслабленно стоял рядом с ней. Вот Нотт крепко обнимает Малфоя за шею. — Ты и Нотт… — Я не гей, любимая, я шлюха. Ты не целовалась со всеми подряд в гриффиндорской гостиной? — Малфой выглядел удивленным. — Что? Нет! Мы… — Ты училась? — Малфой теперь хихикал, как идиот- четверокурсник, от которого не далеко ушел. — Хотя, у тебя там был никчемный выбор. — У меня было полно секса, пока ты был в Азкабане. — Гермиона уперла руку в бедро и приготовилась к грязной игре. — Готов поспорить, что так оно и было, — с горечью сказал Малфой, оглядывая ее с головы до ног. Он облизнул губы, и Гермиона почувствовала, как у нее по спине побежали мурашки. — Дай мне список, чтобы я мог выколоть им глаза. Не хочу, чтобы они снова смотрели на тебя. — Это длинный, очень длинный список, — сказала Гермиона. (Это было не так.) — Моя ревность не знает границ, когда дело касается тебя. — Его серые глаза смотрели прямо на нее. — Я переспала со всем Лондоном. — Считай, что Лондон разрушен. — Это было мировое турне. — Я люблю путешествовать. — Тогда кто составит мне компанию здесь? — сладко спросила Гермиона. Они приблизились друг к другу, но даже не заметили этого. — Это могу быть я, любимая? — Малфой посмотрел на ее губы. — Если оставлю в живых твоих многочисленных любовников? Может быть, я все-таки не против, чтобы они увидели нас вместе. — Все, что они увидят — это как я злюсь из-за твоего идиотского поведения, — сказала Гермиона так, словно ей было скучно. — Тогда им станет ясно, что я завладел твоим вниманием, — промурлыкал Малфой. — Это все, что тебе нужно? — спросила Гермиона, сразу же поняв, что так оно и есть. Пэнси была права. Он был шлюхой. — Такой нуждающийся. — Мне нужно, чтобы ты кончила на моем члене, — тихо сказал Малфой. — Можно? Если я буду вести себя хорошо? — Не думаю, что ты будешь настолько хорошим, — ответила Гермиона, окидывая взглядом его тело и скептически приподнимая бровь. — Позволь мне попробовать, любимая. Прошу, — протянул он, растягивая слова. — Ты сможешь наказать меня, если я буду недостаточно хорош. — Ты никогда не будешь достаточно хорош для меня, Малфой. – Он просто не верит, что это в принципе возможно, — голос Паркинсон. — Возможно, я на это и рассчитываю, любимая. Возможно, хочу, чтобы меня наказали. — Малфой сглотнул. — Но только ты. — Малфой, — сказала Гермиона, чувствуя, как покалывает грудь и спину, как все гудит внутри, вдыхая запах цитрусовых и гвоздики, — перестань говорить мне правду. — Это ужасно, не правда ли, дорогая? — прошептал Малфой, печально улыбаясь. Затем он поднял брови, когда понял, что кто-то приблизился к ним. Гермиона внезапно осознала, что стоит очень, очень близко к нему в переполненном бальном зале. От него исходил жар. Магия Блэков гудела между ними. Ее киска молила о прикосновении. Любой бы, кто их видел, решил, что они любовники. Любой бы подумал, что их брак настоящий. — Министр, — поприветствовал Малфой, по-прежнему низко склонив к ней голову и пристально глядя на собеседника. Гермиона обернулась и увидела, что рядом с ней с мрачным выражением лица остановился Бруствер. — Малфой, — сказала она, поворачиваясь к нему и наблюдая, как его светло-серые глаза тут же переместились на нее. — Будь добр, принеси мне что-нибудь выпить. Веки Малфоя отяжелели, а на губах заиграла слабая улыбка. Он посмотрел на нее, затем наклонился, и его губы легко коснулись ее щеки. — Да, мэм, — пробормотал он, нежно касаясь губами ее кожи. Затем он отстранился, и его взгляд остановился на Кингсли, ухмылка трансформировалась во что-то злобное. Он выглядел так, словно хотел рассмеяться ему в лицо. Затем, Малфой просто ушел с самодовольным видом, не сказав Министру больше ни слова. — Так ты загнала Малфоя под каблук? — спросил Бруствер. — А разве не должна была? — кисло ответила Гермиона, сбитая с толку выражением лица, с которым Малфой ушел от них. — Или все наоборот? — спросил он. Его лицо не выражало никаких эмоций. — Что ты хочешь этим сказать? — Она была искренне удивлена. — Пока ты стояла здесь и флиртовала со своим мужем… Брови Гермионы поползли вверх. — …Мне сообщили, что Рита Скитер опубликует статью, в которой обвинит твою кампанию в том, что производство аконитового зелья изобилует коррупцией, и в нем нет ничего, кроме закулисных сделок с целью получения финансовой выгоды. — Значит, она разоблачит Гарольда Хиггса из-за его интересов в сфере серебра? Я не виновата, что члены Визенгамота привыкли извлекать выгоду из своего положения, не раскрывая своих конфликтов. Почему она выделяет мою кампанию? — Потому что ее беспокоит конфликт твоих интересов, миссис Малфой. — Бруствер остановился, затем продолжил. — «Малфой Лимитэд» только что анонсировали, что будут доставлять серебро Хиггса в рамках принятия меры. — И вы предположили, что я передала эту секретную информацию Малфою? — Мысли Гермионы бились быстрее, чем ее сердце. Что сделал Малфой? — Я не предполагаю, — сказал Бруствер. — Его видели входящим и выходящим из твоего кабинета несколько раз. — Это вина ваших старомодных чар, которые дают ему доступ в мой кабинет, потому что вы заставили меня выйти за него. — Гермиона уже кипела от злости. — Вы навязали мне этого волшебника, а теперь жалуетесь, что он находится именно там, куда вы его поместили. — Мы уже это обсуждали. И ты заверила меня, что никогда не допустишь, чтобы твоя работа оказалась скомпрометирована. — Ваши слова, Министр. Но мне стало ясно, — выдавила она, — что вся работа, связанная с Визенгамотом, скомпрометирована политическими и деловыми интересами. Не стоит меня наказывать за то, что я работаю в системе на общее благо. Как доказывает ваш собственный Акт Примирения, перемены — это хаос. — Я ценю твои усилия, Гермиона. Но, в конечном счете, ты не меня должна убеждать в своих намерениях. Пресса выставит тебя в дурном свете, и мне бы не хотелось, чтобы твоя многообещающая политическая карьера была запятнана. — Он бросил на Гермиону взгляд, который очевидно просил ее сбавить обороты. — Вы выдали меня замуж за Пожирателя смерти! Вы разрушили мою многообещающую политическую карьеру! — Резко прошипела Гермиона. — Не вовремя? — протянул Малфой, неожиданно появившись рядом с ней, и сунул ей в руку бокал с шампанским. — Твое любимое, дорогая. — Шампанское — не мое любимое, и я беру его только для того, чтобы плеснуть тебе в лицо, — сказала Гермиона. — Присмотрись к своему дому, Гермиона. — Проговорил Министр и, развернувшись, ушел. Гермиона повернулась к Малфою, на лице которого играла вызывающая ухмылка. Но она заметила, что его плечи напряжены, а в уголках глаз собрались морщинки. Когда она начала замечать такие вещи? Она вздохнула и собралась с силами. — Малфой, ты используешь информацию, полученную из моих документов, для своих сделок? — Да. Гермиона осмотрелась. Малфой был слишком заметен — люди украдкой поглядывали в их сторону, без сомнения, ожидая их следующей публичной стычки. Если она плеснет шампанским ему в лицо, Рита Скитер напишет, что ее и ее сообщника видели обменивающимися взаимными обвинениями после того, как их заговор был раскрыт. (Гермиона мысленно усмехнулась. Раскрыт? Малфой публично объявил о сделке на доставку). Она не хотела ссориться с ним здесь, где все могли видеть выражения их лиц. Гермиона осушила бокал с шампанским одним глотком. — Я требую знать, чем занимается мой негодяй-муж, — сухо сказала она. — Потанцуй со мной и объяснись. Малфой подхватил ее под локоть, плавно поставил свой бокал на поднос, который проплывал мимо, и повел ее к танцполу, на котором пары кружились в танце, движений которого Гермиона не знала. Неважно — она знала, что Малфой сможет безжалостно провести ее через все, чему его научили на уроках чистокровных танцев. Он привлек ее к себе, прижимаясь сильнее, чем она считала необходимым, его чертова рука на ее обнаженной лопатке, пальцы крепко держат ее спину. Она выключила часть мозга, которая непрерывно обдумывала каждый следующий шаг, и позволила телу реагировать инстинктивно. Малфой начал вести, она прильнула к нему, их дыхания синхронизировались. Он внимательно вглядывался в ее лицо. — Малфой, — сказала она, не глядя ему в глаза, — Пророк пишет о твоей сделке с Хиггсом, и статья выставит меня либо коррумпированной, либо глупой. Ты должен прекратить использовать внутреннюю информацию для собственной выгоды. — Нет. Для меня это лучший способ продвигать твои политические цели. Пророк оказывает тебе услугу. И твои союзники, и оппозиция должны знать, что у тебя есть рычаги воздействия, и ты будешь их использовать. — Какое тебе дело до моих политических целей? — прошипела Гермиона, и кончики его пальцев нежно и в то же время крепко прижались к ее спине, когда они развернулись в танце. — Ты — Малфой. А Малфои всегда выигрывают. Вот оно что. Его слова были резкими, решительными. Но все не могло быть так просто, несмотря на его отказ называть ее по имени. — Я не… — Ты — Малфой, — сердито сказал он. — Перестань говорить, что это не так. Ты носишь мое имя. А я бы не женился на человеке, который не может реализовать собственные инициативы. — Я должна была догадаться. Чистое эго… — Кровь прилила к ее лицу. — А где твое эго? — огрызнулся он. — Я знаю, что оно у тебя есть, мисс Всезнайка. Ты потратила годы, тыча мне этим в лицо. И теперь ты говоришь мне, что радуешься, наблюдая, как аристократы в Визенгамоте блокируют твои идеи, в то время как твои коллеги-идиоты добиваются успеха, потому что знают, кому почесать спинку? Ты слишком умна для этого. Несколько недель назад я сказал Министру увеличить твой бюджет. Так ли это? Сделал ли он что-нибудь, чтобы продвигать твои предложения? Сделал ли он что-нибудь, чтобы защитить твою репутацию от влияния моей? Нет, он подорвал твою многообещающую политическую карьеру. И теперь я должен вмешаться. А ты сопротивляешься на каждом шагу, хотя должна благодарить меня за это. Они танцевали, прижавшись друг к другу, его тело было твердым и теплым. Она почувствовала, как учащается его дыхание. — Благодарить тебя? Я никогда не просила тебя делать хоть что-то. Вообще-то, я только что сказала тебе остановиться. Я не выгляжу умной, когда ты заключаешь сделки за моей спиной. Я похожа на дурочку-жену… — Ну, кое о чем ты все же меня просила, не так ли? — злобно прошептал он, его голос понизился, когда он наклонился еще ближе. — И я это сделал. А ты оставила меня истекать кровью в одиночестве. Но я знаю, что тебе было хорошо. Знаю, ты получила то, что хотела. И у меня есть желания. Танец подошел к концу, и Гермиона обнаружила, что стоит рядом с ним на краю танцпола, а он обнимает ее за талию, прижимая к себе, пока она все еще держит его за руку. Он знал. Она врала, убеждая себя, что это не так. Убеждая, что он бы сказал, если бы знал. Убеждая, что все было не так уж плохо — что на самом деле ничего не произошло. Осознание нахлынуло на нее вместе с тошнотворной волной адреналина. Она вырвала свою руку из его хватки. Другая ее рука соскользнула с его плеча на грудь, прижимаясь так, как будто хотела оттолкнуть, кольцо с бриллиантами и сапфирами сверкнуло, напоминая ей, что она никогда не сможет сбежать по-настоящему. Его рука все еще крепко обнимала ее. Они были противоборствующими силами, прикованными друг к другу. Ее инстинкты требовали защитить себя. Если она признает, что так поступила, то станет беззащитной. Для него же это был открытый бой. Он разорвет ее на части. — Я попросила тебя сделать что-нибудь, потому что мне было больно… — Гермиона прищурилась. Что-то промелькнуло на его лице — он не знал, в каком состоянии была ее рука, когда выдвигал свои требования. Она вспомнила его ярость, когда он увидел. (Гермиона слышала показания перед Визенгамотом, описание того, как Темная метка горит, но не от Малфоя. Он так и не сказал ни слова. Он защищался, отказываясь говорить, что Метку ему навязали. Когда его спросили, принял ли он ее добровольно, он ответил только «да», без всякого выражения). — …и ты отказался, если я не приду к тебе в постель без трусиков. Уже забыл, как меня шантажировал? Теперь на его лице отразился стыд, затем губы жестоко искривились. — Я знал, что ты, должно быть, в отчаянии, раз согласилась приблизиться ко мне. Тебе следовало отрезать себе руку, любимая, если ты не хотела, чтобы я воспользовался этим. — Ты постоянно это делаешь, да? Извлекаешь выгоду из чужой боли — Она поджала губы, но почувствовала, как у нее сдавило грудь. Он смотрел на нее так, словно она все испортила. Она высвободилась, его рука упала, и она пихнула его в грудь, отталкивая. Не в силах встретиться с ним взглядом, она отвернулась от него и зашагала прочь. — Ты еще вернешься, когда начнешь сходить с ума, — крикнул он ей в спину. — Ты змея. — Она повернулась, выхватила палочку и произнесла жалящее заклятие, не успев даже подумать. Он взвыл от боли, согнулся пополам, крепко зажмурив глаза, когда заклятие с треском влетело ему в лоб. Затем он выпрямился, его лицо исказилось от ярости — такое выражение она уже видела в школе — его рука все еще была вытянута, когда наколдованные змеи, шипя и извиваясь, клубком упали к ее ногам. Гермиона вскрикнула, дернулась — не от укуса, а от испуга. Она ударила его еще одним жалящим — он оскалил зубы от боли — и окатил ее ледяной водой. Гермиона ахнула, ее тело напряглось, прежде чем сердце забилось, как отбойный молоток. Она подняла палочку, убирая с глаз мокрые пряди волос, и услышала отчаянные крики — он уже повернулся, чтобы уйти. Сможет ли она ударить его в спину? Да, — подумала она, прежде чем резко себя одернуть. Гермиона смотрела, как он проталкивается сквозь толпу зевак, прежде чем исчезнуть в облаке черного дыма — вечного напоминания о Темной метке. Но, опуская палочку, она заметила множество мрачных взглядов, обращенных в ее сторону. Кто-то убрал змей, но она замерзла и промокла насквозь, с нее капало— изящное платье было испорчено, — она наложила сушащее заклятие и увидела, как к ней приближаются авроры. Присутствующие продолжали украдкой бросать на нее возмущенные взгляды, потому что она была той половиной продажной, нестабильной пары, которая сначала прокляла, а потом собиралась ударить мужа в спину. Ее зубы стучали, а щеки пылали. У нее была куча причин, чтобы сгореть со стыда прямо здесь.

· · ─────── ·· ─────── · ·

— Никто не захочет проделать весь этот путь сюда. — Забавно, что никто никогда не хочет видеть меня в своем доме, — сказал Тео. Чарли должен был насторожиться после такого заявления, но он лишь рассмеялся и, потянув Тео за рубашку, толкнул дверь. Тео ввалился в коттедж, его рот был занят исследованием губ Уизли, а руки потянулись к его талии. Чарли прервал поцелуй и бросил портключ в керамическую миску у двери. — С желудком все в порядке? — спросил он, оглядывая Тео с головы до ног, прежде чем двинуться к кровати, видневшейся сквозь арочный дверной проем. Тео немного подташнивало от выпитого и путешествия, но он просто пожал плечами и начал снимать свой смокинг. — Нормально. — Он посмотрел на спину Чарли, на его непринужденную походку. — В любом случае, меня скоро стошнит. — Да, так и будет, — ответил Чарли, поворачиваясь с ухмылкой. — Иди сюда, милый. Тео последовал приказу, позволив Чарли наклонить голову и поцеловать себя, пока руки Тео блуждали по его ребрам. Чарли был сильнее и мускулистее, чем он сам. Тео хотелось облизать шрамы от ожогов на его шее и груди. Он хотел, чтобы Чарли прижал его к себе и воспользовался его телом по своему усмотрению. Чарли целовал его агрессивно, запустив руку в волосы Тео, а другой притягивая его бедра к своим. Затем он развернулся вместе с Тео и толкнул его на кровать. Тео рухнул на матрас и закусил губу, Чарли забрался на него сверху и наклонился, чтобы поцеловать. Воспользовавшись их положением, Тео расстегнул пуговицу на брюках Чарли и высвободил твердый член, провел языком по рельефной коже на его шее. Одежда с них исчезла мгновенно. Однако именно Чарли был здесь милым. Когда Тео подошел к нему на балу, он развернулся к нему и сказал: «Вот и ты», как будто все это время ждал Тео. И когда позже Тео, к собственному удивлению, спросил: «А можем мы пойти к тебе?» — чего он не говорил никогда до этого, если только намеренно не заставлял кого-то нервничать — Чарли просто ухмыльнулся и ответил: «Пошли». И вот теперь он сидел у Тео на груди, его член был у Тео во рту, и Тео слегка давился — член был приличного размера, — но Чарли не намеренно душил его, зажимая Тео нос и обзывая его нецензурными словами, как бывало множество раз по вторникам, и не все они были плохими. Чарли подался вперед, оперся о стену и вошел в рот Тео, стараясь не причинить ему боли. Хватка Тео на бедрах Чарли была крепкой, но не неистовой. Он держал горло расслабленным, язык на нижней губе, зубы убраны, член Чарли, скользкий от слюны Тео, входил и выходил с хлюпающим звуком, повторяющиеся движения успокаивали, и Тео почувствовал себя… в безопасности? Он опустил руку, чтобы погладить собственный член, и перевел взгляд на Чарли. Сплошь в веснушках, кудрявый и с крепкими мышцами. Он мог бы привыкнуть к этому зрелищу. Он отогнал эту мысль подальше. Чарли не стал переворачивать его. Он держал Тео лицом к лицу и целовал его, пока трахал. Он спросил «все в порядке?» и «так?» и смотрел Тео в глаза, улыбаясь, следя за выражением его лица, когда вошел в него и снова поцеловал. Его руки на Тео были уверенными. От него пахло огневиски, холодным ветром и дымом. Тео каждой клеточкой чувствовал себя здесь, в постели Чарли. Он смотрел на него, вздыхая и поскуливая, когда поцеловал в ответ. Он начал капризничать, начал кусаться, а Чарли рассмеялся и отстранился, вышел из него и перевернул на спину, схватил за бедра и жестко трахнул, так что Тео кончил прямо на простыни. — Это то, чего ты хотел? — тихо прошептал он на ухо Тео. Но Тео не знал, чего хочет. Но Чарли, похоже, не возражал. Он включил будильник — ему правда нужно было рано вставать; для драконов держали животных, и их необходимо было кормить, — а потом притянул Тео к себе и целовал, пока не заснул. Казалось, его не волновало, что Тео так себя повел. После этого Тео ушел. Чарли спал крепко, и ему не снились кошмары, к которым Тео привык — оказалось легко выскользнуть из-под его руки, смотреть, как он дышит, как рыжие волосы Чарли разметались по подушке. Тео оставил брошь Пьюси на прикроватном столике. Драко было на нее плевать. (Драко. С Драко это никогда не срабатывало, потому что они оба хотели привлечь к себе все внимание. В этом они были слишком похожи. Он понадеялся, что Грейнджер нравится быть сверху.) Тео задержался у двери, чтобы взять портключ из керамической чаши. Рядом с блюдом лежали старые золотые маггловские часы. Тео подумал, не отец ли подарил их Чарли. Подумал, важны ли они для Чарли. Он надел их на запястье и, насвистывая, вышел за дверь, в темноту.