Глава 27. Опаловый перстень

Когда я вернулся домой, с порога кашель настиг меня с такой силой и остротой, что я еле удерживал себя на ногах. Когда я ещё учился в университете, нам показывали видео про пациентов с коклюшной инфекцией. Бордетеллы вызывали у них очень похожие спазматические приступы с репризами, то есть затруднённым вдохом и временной остановкой дыхания. Но сходство было лишь в силе приступа, не в причине. Я добрался до дивана на кухне и кашель постепенно прекратился. Я чувствовал то, как тяжело теперь стало дышать. Онколог верно предположил, что заболевания лёгких просто накладывались друг на друга. При онкологии, как правило, кашель является сухим, но вероятная обструкция пыталась запутать утренним отделением мокроты. Единственным настораживающим симптомом, на который я по глупости не обратил внимание, было резкое снижение веса. Я списывал всё на потерю аппетита после пневмонии. Я прикрыл лицо руками в попытке прийти в себя. Я был в такой жо… сanalis analis, что и представить сложно. Центр рентгенорадиологии был мне уже родным. Там я проходил свою первую практику, там на третьем курсе у нас вели лучевую диагностику, туда меня и направили сейчас… Когда я пришёл в этот центр в первый раз, на улице стояло жаркое лето. Студенты разместились в актовом зале, ожидая распределения. Нам что-то рассказывали про технику безопасности, когда стремительным шагом боевые операционные медсёстры в цветных хирургичках и одноразовых шапочках снизошли до нас с Олимпа медицины. — Кто хочет посмотреть на операцию? — спросила Любовь Николаевна, прекрасная женщина, пышущая харизмой. Все неловко замерли. Ну конечно, какой дурак поведётся, что ему не только полы дадут мыть на практике первого курса? — Чё никто не хочет что ли? Галя, пошли отсюда, — фыркнула Любовь Николаевна. И тут-то робкие вопрошающие взгляды уже сомкнулись вокруг Богинь Здравия. — Э-э, слышь, смари как зашуршали, — медсестра была явно довольна собой. — Шесть студентиков нам сюда свистните. Пока другие думали, я уже всё обработал. Такую женщину упустить нельзя. Вот так я и оказался в оперблоке. Полы мы тоже мыли. Не так часто, как остальные студенты, правда. Зато гораздо интенсивнее. После генеральных уборок я начинал думать, что ОКР мне обеспечено практически со стопроцентной вероятностью. В операционных пахло дезраствором и электроскальпелем, а ещё довольно часто звучала хорошая музыка, играющая через радиоприёмник. Когда для нас не находилось работы, мы смотрели на операции. На очередном лапароскопическом удалении желчного пузыря, какой-то очень остроумный хирург спросил нас: «А что это белое на печени?». Мы смутились, потому что на ум приходила только серповидная связка. Что же ещё могли подумать первокурсники? Но белое пятно не было похоже на связку… Отнюдь нет. Позже последовал ответ хирурга: «Это мы печень прижгли случайно. Не напрягайтесь, это уже не анатомия, малыши. Это хирургия». Первой операцией, которую я увидел, была резекция щитовидной железы. Мы с одногруппницей тихонько зашли в операционную и увидели лежавшую на столе женщину в компрессионных чулках, на лице её была кислородная маска для искусственной вентиляции лёгких. Любовь Николаевна принесла нам какую-то очень-очень низкую табуретку, чтобы мы могли встать на неё и посмотреть на операцию сверху. — Что это? — спросил хирург, показывая на наружную сонную артерию. Я промолчал, потому что не был до конца уверен в ответе. Тем более, не могли же они перевязать ниточкой такой крупный сосуд, если опухоль не на три километра в этой щитовидной железе. Гораздо целесообразнее перевязывать ветви, которые непосредственно железу кровоснабжают. В диалог вступила одногруппница. — Musculus sternocleidomastoideus! — уверенно заявила она. — Да какая же это мышца? Вы какой курс? Разве мышцы на лигатуры берут? — фыркнул врач. — Это наружная сонная? — спросил я. — Там на уровне верхнего края щитовидного хряща общая сонная даёт две ветви. Хирург закатил глаза, но тут его рука соскользнула, и на его одноразовый хирургический костюм брызнула артериальная кровь. Он смачно выматерился и прижёг маленькую веточку биполярным коагулятором. Несколько раз я бывал и на пульмонэктомиях. Я каждый раз с замиранием сердца ждал эти операции, потому что они были крайне сложными и очень интересными. В один из таких дней на операционный стол завезли мужчину, ввели его в наркоз и перевернули на бок, получая открытый доступ к грудной клетке. Любовь Николаевна тогда вышла из сестринской после чаепития и начала вести беседу с хирургом. Разговоры их никогда не относились к операционным мероприятиям. Они общались про отдых в Египте, про погоду, про детей. Но тут оперирующий врач попросил её закрутить штифт сбоку от стола. — Ну что, стоит? — осведомилась она насчёт прочности штифта. — Ты знаешь… Когда как, — улыбнулся пожилой хирург. Любовь Николаевна хихикнула, а после собралась уйти снова пить чай в сестринскую. Однако врач остановил её. — Как-то мы с тобой сегодня культурно расходимся, не находишь, Любочка? — Да, пока сегодня ещё никто не послан, Евгений Александрович. — Удивительно! — воскликнул он, раздвигая рёбра расширителем. — Вот и я сама себе удивляюсь, — сказала она, удаляясь за долгожданным чаем. — Стареет Любовь Николаевна… — посмеялся хирург. — Любочка, иди сюда, ты слышала, что он выдал? — крикнула ей вслед операционная медсестра. Любовь Николаевна выглянула из-за дверного проёма, хитро прищурив глаза. — Он сказал, что ты стареешь, — наябедничала коллега. — Я Вас запомнила, Евгений Александрович, — Любовь Николаевна пригрозила ему рёберными кусачками. — Я прошла огонь, воду и маточные трубы. Не злите меня. И так переизбыток тестостерона на один квадратный метр, — кивнула медсестра на сидящего в телефоне анестезиолога. Когда в ходе операции были удалены медиастинальные лимфатические узлы, я уже собрался положить их в чёрный пакет, вместе с вырезанным лёгким, как тут Любовь Николаевна резко завыла, изображая звук сирены скорой помощи и мотая пальцем по воздуху, пародируя мигалки. — Виу-виу, — говорила она. — Ну-ка сюда вот эти писюльки положил, — Любовь Николаевна раскрыла кусочек марли, кивая на лимфатические узлы. — Какие ещё писюльки? — переспросил я. — Студенческие меня не интересуют. Щас лимфоузлы на гистологию понесу. Давай их сюда быстро, — сказала она тогда. После проведённых операций, я обычно забирал металлические кружки с грязными инструментами и, слушая музыку из орущего радио, отчищал их от крови и подкожного жира. И после той пульмонэктомии я сделал точно так же. — Ну что, тормоз? — обратилась Любовь Николаевна ко мне с улыбкой. — Чё наконечник со скальпеля не снял? Палец, конечно, отрезанный пришьют сразу, но что-то не очень хочется, чтобы Евгений Александрович отомстил мне за рёберные кусачки. Сто процентов в отместку второй ампутирует. В четвёртой операционной в обыкновении своём проводили операции нелицеприятные. И Любовь Николаевна шутила, что там работают одни извращенцы. Один раз я зашёл туда, чтобы помочь приготовить операционный стол и надеть на врача хирургический костюм. У нас была особая система с тем, как нужно помогать одеваться хирургам: сначала врач надевал халат сам, а затем студенты или медсёстры брали застёжки за бирочку и подавали врачу в руки, бирочка сползала и отваливалась, а хирург завязывал халат. — Хочешь на бужирование прямой кишки посмотреть? — спросил анестезиолог. — Я могу показать, как делается эпидуральная анестезия. Я активно закивал головой. Анестезиолог нащупал место между третьим и четвёртым поясничными позвонками и ввёл в эпидуральный канал смесь местных анестетиков. Дедушка, которому проводили анестезию ни разу не дрогнул, он вообще выдержал все манипуляции стойко, при этом оставаясь в сознании. Хирург зашёл в операционную, я помог ему надеть костюм, а потом он принялся проверять чувствительность пациента. Только делал он это весьма странно. — Так больно? — спросил хирург, прикладывая толстую иглу к ягодице больного. — Нет, — ответил пациент. — А так? — хирург сшил ему две ягодицы между собой. — Нет, всё хорошо, — сказал тот. И потом я около пары часов наблюдал за тем, как пациенту в задний проход вставляют бужи. Они напоминали собой металлические трубки и нужны были для того, чтобы восстановить проходимость нижних отделов кишечника. Я пришёл в себя, воспоминания улетучились, вместе с приступом кашля. Мне было жутко представлять, что же ждёт меня на операционном столе. Я видел эти операции собственными глазами и знал, что пациенты порой и представить себе не могут, сколько ветвей артерий им случайно перерезали во время хирургического вмешательства, сколько раз прошлись иглой по ягодицам, сшивая их между собой, сколько раз прижгли несчастную печень. А уж какую боль они, наверняка, испытывали, отойдя от наркоза и анальгетиков… Страшно. Да, хирурги ошибались ненарочно и очень редко это приводило к серьёзным последствиям. Я слышал только, как один раз на операционном столе умер пациент, но анестезиолог вытащил его с того света. Однако это было не в мою смену, поэтому я могу только представить, что там происходило на самом деле. Я налил себе чай и выпил вечерние таблетки, а потом зашёл в комнату, проходя мимо полок. Зайчик Серафимы осуждающе смотрел на меня, и я перевернул игрушку глазами вниз. А потом я кое-что заметил. В дальнем углу полки лежал опаловый перстень. Я попытался вспомнить, откуда у меня это кольцо, ведь, казалось, оно напоминало о чём-то действительно важном. Я взял его, покрутил между пальцами и надел, проверяя, точно ли оно моё вообще. И тут резко кольцо засветилось, как будто его кто-то окрасил радиолюминесцентной краской. В глазах помутнело, и я попытался протереть их пальцами, а после, оглядев пол, увидел на нём город, напоминающий Гахарит. Фиолетовый туман перенёс меня в другой мир, глаза закрылись, дыхание стало поверхностным, и я оказался в Аасте около лабораторного стола Августина. — Господин доктор, — обратился ко мне эльф. — Вы выглядите испуганным, — сказал он, протирая пробирки тряпочкой. — Кольцо… — пробубнил я. — Я вспомнил… — Говорите отчётливей. Какое кольцо и что именно Вы вспомнили, Господин? — фыркнул Августин. — Мне отдала этот перстень Клементина! Я вспомнил, откуда оно! Теперь ничто не помешает мне лечить больных, даже бессонница, даже… Господи! — Чудной Вы сегодня какой-то, — Августин положил пробирку на стойку и взял колбу, чтобы тоже протереть её. — Больные уже получают Ваше лекарство, но ничего не изменилось. Всё так же мрут, как мухи. Зря мы на Вас надеялись. — А щенок? Щенок здоров? — вопрошающе уставился на Августина я. — Здоров, — эльф поморщил лицо. — И его intestinum, к несчастью, тоже. Сами за ним убирайте, доктор, я не давал на это согласие. . Я оглядел лабораторию, в углу сидел несчастный щенок на какой-то грязной простыне и жалобно скулил. — Мне нужно подумать… — сказал я, надевая маску с перчатками. — Здесь явно что-то не так, — я вышел за дверь, получая порцию изощрённых ругательств от эльфа, который явно не хотел оставаться наедине с пищащим созданием. — Уборка — залог здоровья! — крикнул он, наконец, но дверь в особняк уже захлопнулась, а я оказался на опустевшей улице, затянутой пасмурным свечением солнца сквозь грозные серые тучи.

***

Я бродил по вымощенным камнем дорожкам, заглядывая в покосившиеся окна, сокрытые траурными шторами. Возможно, жители города оплакивали погибших, а, быть может, всё ещё скорбели по Чернокнижнику. Как бы я хотел, чтобы он снова оказался живым… Я столько раз сталкивался со смертями, что и сосчитать сложно. И всё же гибель Великого мага оставила такую рану внутри меня, что с ней не хотелось даже мысленно соприкасаться. Если бы меня кто-то попросил описать то, что чувствовал я в тот злосчастный день, то я бы, не раздумывая, сказал, что меня будто ударили молотком по костному выступу, оставляя кровоизлияние, сравнимое с гематомой — полостью, образующейся после повреждения сосудов. Эта гематома разъедала здоровые ткани, оставляя внутри них свежую и уже свернувшуюся кровь, что и отличало её от обычного «синяка». Я поморщился, вспоминая свой третий курс. Помню, как нас запугивали сначала зачётом, а потом и экзаменом по патологической анатомии. На этой кафедре нельзя было проговориться, нельзя было сказать лишнего, иначе тебе грозила пересдача. «Если вы скажете, что доброкачественная опухоль из меланоцитов называется родинкой, то с вами никто больше разговаривать не будет! Это невус, уважаемые студенты!» Или: «Ни в коем случае нельзя описывать препарат атрофии миокарда так: сердце уменьшено в размерах. Оно не уменьшено в размерах! Там извитой ход коронарных сосудов! В таком случае, вы просто размышляете о сердечной мышце карлика, а не об общем физиологическом процессе реабсорбции и распада тканей, совместно с апоптотической активностью». Или же: «Кто скажет, что на этой микрофотографии изображён рак мозга, тому сразу двойка, а потом отчисление! Рак — это злокачественная опухоль из эпителиальной ткани, студенты! А нервная ткань разве относится к эпителиальным?». Так я научился держать язык за зубами, когда это требуется. Медицинский научил меня многому, но через что пришлось пройти, чтобы одержать победу?.. Я помню заведующую учебной частью, помню, как она снилась мне в кошмарных снах. Она отчислила практически всех студентов, которые попались ей на комиссии. Когда я сдавал зачёт, я молился всем Богам, которых знал, несмотря на то, что я атеист. Потому что прямо перед моей партой зачёт принимала она… Березовская. Я её до этого дня не видел, но знал, что говорят студенты, столкнувшиеся с её гневом, читал отзывы на сайтах с преподавателями. На одном из таких сайтов было написано: «Марине Анатольевне следовало бы взять годик перерыва, отдохнуть и полежать в дурке». Я хихикнул, глядя в экран, но в момент зачёта было не до смеха. Прямо перед моим носом она наорала на студентку, сказала, что та ничего не знает и отправила её на пересдачу. Студентка заплакала и выбежала в истерике. Я более чем уверен в том, что знания её были не хуже моих, но Березовская просто была в плохом настроении. — И сколько ещё предстоит таких испытаний? — сказал я вслух, будто обращаясь к Адальберту. Я был уверен, что он слышит меня. Помню, как у нас проходила комиссионная пересдача по микробиологии. Там тоже хватало неадекватных преподавателей. Я сдал экзамен с первого раза, но это было бы правильнее назвать чудом. Я ответил на все вопросы в билете, кроме частной микробиологии, потому что из-за нервного перенапряжения перепутал гемофильную палочку с синегнойной. Преподавательница собиралась поставить мне ноль баллов, но, посоветовавшись с коллегой, просто попросила нарисовать бактериофага и отпустила с тройкой. Я вышел в полном шоке, ноги тряслись, тахикардия не давала дышать, в моей крови адреналина было больше, чем форменных элементов. Но в этот раз я был рад даже такой оценке. Потому что микробиология в нашем ВУЗе считалась одной из самых коварных дисциплин. На комиссии в тот год мы потеряли нашу одногруппницу, несмотря на то, что группа была очень сильной. Она так перенервничала, что её забирала из корпуса скорая помощь. Когда я написал ей в личные сообщения, она отправила кружочек из больницы. Состояние её сложно описать общими фразами. Под глазами её зияли такие страшные синяки, что, казалось, в них могла раствориться самая мрачная бездна, самая тёмная ночь. Дня через три она пришла на пару по фармакологии и сказала, что не сдала комиссию. Пересдать ей не разрешили. Скольких же мы потеряли за шесть лет?.. Уже и не сосчитать. Я прошёл мимо остроконечных крыш и попал на очередную безлюдную площадь. Над ней возвышался фонтан. Да только вода из него не лилась, а как будто застыла, подобно суровому льду. Я оглядел эту жалкую лужицу, снимая перчатку, чтобы было удобнее поправить спадающие на лицо волосы. Но тут опаловый перстень соскользнул с пальца и упал прямо внутрь фонтана, туда, к чистой, спокойной и безропотной глади воды, загораясь голубым свечением. Я попытался поднять кольцо, как тут… — Вы в смятении, Господин Константин, верно? — спросил меня бархатный голос Великого мага, и его лицо появилось в очертаниях разводов прозрачной влаги. — Ваше Величество? — на глаза навернулись слёзы. — Я сошёл с ума?.. — Вы хотите узнать, почему щенок не принял на себя хворь после Вашей инъекции? — усмехнулся маг, не отвечая на мой вопрос и сразу же задавая свой. Видимо, он не посчитал это нужным или не хотел тратить наше общее время. — Да, Ваше Величество… Я в растерянности. Я долго работал над антибиотиками и разглядывал возбудителей, мне пришлось усердно потрудиться, чтобы воссоздать условия Фолка в Аасте, но больные, по словам Августина, всё ещё умирают, а щенок — напротив! И я не понимаю, как мне изучать болезнь, если лабораторное животное по какой-то причине не поддалось хвори, а люди… До сих пор гибнут, — я склонил голову над отражением мага, роняя слёзы на практически зеркальный образ. — А Вы никогда не думали, почему… — маг задумчиво провёл пальцами по смоляной бороде. — Не заболела Клементина? — договорил он. — Вы хотите сказать, что?.. — Господин, всё гораздо сложнее, чем Вы можете себе представить, — прошептал маг, и перстень тотчас же погас. — Ваше Величество, подождите! — крикнул я в фонтан, но мага больше увидеть я не смог. Я услышал шаги за своей спиной и обернулся на звук. Навстречу мне шла удивлённая Клементина. Кажется, она видела, как я говорю с чёртовой водой. — Чьё это было кольцо? Чей перстень ты подарила мне девять лет назад? — спросил я, всё ещё пытаясь спастись от боли утраты и прийти в себя после загадочных слов, сказанных Чернокнижником. Волчица опустила взгляд. — Ты видел Его Величество, так? — спросила она. — Так. Но что всё это значит? — я взял её за руку, пытаясь прочесть в янтарных глазах то, что не услышал от Великого мага. — Адальберт бы не пришёл к тебе без веской причины… — устало сказала волчица. — Кажется, наше положение в действительности плачевно. Что сказал тебе Его Величество? — Он сказал, что ты не заболела! Это что-то значит! Что-то значит! — я сжал волосы руками, пытаясь додуматься, но ничего не приходило на ум. Как же не к месту сейчас была эта его любовь к таинственным фразам! Я присел около фонтана и поднял кольцо. Думай, думай, думай! — Но Диаваль ведь тоже здоров. Причём здесь я? — Клементина расположилась рядом со мной. — Я не знаю, не знаю! — нервы уже натягивались в канат. Эта встреча, эти смерти и проблемы в Фолке, воспоминания — всё обрушилось на меня и рухнуло прямо на голову. — Успокойся, — ласково проговорила волчица. — Давай вернёмся в лазарет и подумаем об этом в более благоприятных условиях.

***

По дороге до лазарета я всё-таки кое-что придумал и ускорил шаг. Одышка давала знать о себе, я часто останавливался, но в конце концов в моей голове точно что-то щелкнуло. — Константин, погоди! — сказала волчица. — Куда ты так быстро? — Нам нужны стрептомицеты! — сглотнул я, думая, что это сохранит мне способность дышать при беге. — Если микроорганизмы выделяют фермент, расщепляющий бета-лактамы, то мы сможем синтезировать другой препарат и… — дыхание окончательно сбилось, я остановился. Как же жалко это выглядело. — Не спеши, отдышись, — Клементина погладила меня по плечу, наблюдая за тем, как я согнулся в три погибели, задыхаясь и кашляя. — Ингибиторы бета-лактамазы, — прошептал я, приходя в себя. — Выделим из стрептомицетов эти вещества — и больные вылечатся. Нет времени проверять догадки в пробирках, будем действовать интуитивно. Если подействует, значит я прав. Если нет, то я подумаю ещё. Когда мы добрались до лаборатории, я рассказал о своих мыслях Августину, но из-за этого чёртова бега я до сих пор не мог вдохнуть в полную силу, и из горла вырывались только хрипы и сипение. — Нужна почва или морская вода, — выдавил я на последнем издыхании. — Присядьте, Господин доктор. Что же Вы так тяжело дышите-то? — проворчал эльф. — Всё найдём, не переживайте. И я присел, оглядывая лабораторный стол. Но тут я заметил кое-что странное. Я видел такое, когда мы выращивали непатогенные штаммы чумной палочки на лабораторных занятиях. Yersinia Pestis на питательных средах растёт то в виде «битого стекла», то в виде «кружевных платочков»… А наша бактерия сформировала колонии другой причудливой формы — «расколотого сердца».