Глава 28. Смысл борьбы

Ночью я почувствовал, как кто-то буквально развёл под моими рёбрами костёр, и кашель вырвался из груди, словно дикий зверь, просидевший в клетке целую вечность. Каждый новый вдох, каждый новый приступ отдавался болью в груди. Кашель бил по лёгким, как молот по наковальне — резко и с особым напором. Я поднялся с кровати, чтобы сплюнуть кровь. Это как будто уже стало обыденностью, хотя, если просто на секунду задуматься… Это было ужасно страшно. Всё нутро выворачивало наизнанку, в лёгких будто резко образовалась бурлящая подземная река, выходящая из берегов. Я чувствовал, словно ветер гнал мелкие песчинки мне прямо в глаза, заставляя их слезиться. И, когда приступ закончился, я сплюнул в раковину мокроту с кровью. По телу как будто прошлись раскалённым плугом, оставляя только пустоту после себя. Пустоту и жгучую боль. Я взглянул на наручные часы. Полшестого. Как же не хотелось никуда идти… Просто остаться дома, в тишине и одиночестве. Без людей. Я неспеша натянул рубашку, галстук и брюки, сложил в сумку запасной халат и неохотно отправился на кухню, выхватывая из кармана пальто пачку сигарет по пути. Я поставил чайник, облокотился на стол и положил пачку перед собой. Пальцы нервно застучали по упаковке, напоминая звук, появляющийся при перкуссии грудной клетки пациента с эмфиземой. Проснуться, закурить… Я продолжаю убивать себя каждый день, понимая, что всё ведёт к концу. Я знал, видел собственными глазами этих умирающих больных, но всё равно не мог отказаться от яда. Я подкурил, чувствуя, как лёгкие наполняются дымом, и выпустил горькие клубы через нос. Они растворились в тусклом утреннем свете, пробивающемся из-за занавесок. — Опять за своё? — вдруг спросил внутренний врач. — Тебя что-то смущает? — саботажник с вызовом посмотрел на тлеющую в руке сигарету. — Это всего лишь шалость. Безобидная утренняя разрядка. — Безобидная? — врач уже буквально взвыл от безысходности. — Иллюзия, обман! У тебя сейчас только два пути, глупец! Либо операция, либо могила! Ты всё портишь своим эгоизмом! Ты убиваешь нас с тобой, слышишь? — Я подумаю об этом, но точно не сегодня, чёртов зануда! — ответил тот. Когда я налил кипяток в чашку, дым от сигареты и пар от горячей воды смешались в нечто, напоминающее беспросветный туман. Снова начался приступ. Я прижал руку ко рту, пытаясь справиться с самим собой, но ничего не выходило. Каждая затяжка была шагом к тому, что на аутопсии патологоанатом просто тяжело вздохнёт, приготовит препарат тканей и напишет в заключении: «При гистологическом исследовании выявляются атипичные клетки с выраженным полиморфизмом. В тканях лёгкого наблюдается деструкция альвеолярных перегородок, воспалительная инфильтрация и фиброз». А затем он отложит микроскоп и будет жить дальше. Будет жить.

***

Я доехал до больницы, прошёл через КПП и зашагал к отделению. В санитарной комнате я переоделся в форму и направился на утреннюю расправу, ожидая увидеть среди врачей ненавистную Галину Перидоловну. Однако её не было. — Доброе утро, коллеги, — сказала Лена. — Галина Павловна сегодня отсутствует, по всем вопросам можете обращаться ко мне. Я облегчённо выдохнул, а все остальные точно так же облегчённо закивали. И тут Нина Геннадьевна резко запищала своим гнусавеньким голоском: — Никаких экстренных ситуаций у нас за ночь не произошло, только аминазин заканчивается в процедурном кабинете в ампулах, — начала она. — Отдельно хочу сказать, что Троицкая есть наотрез отказывается. Константин Викторович, разберитесь со своей девочкой. А то в листе питания одни отказы. Я подал какой-то неопределённый невербальный знак согласия, дослушал обсуждения насчёт выписок и предстоящих комиссий, а потом скрылся с остальными врачами за дверьми отделения. Там как раз должен был закончиться завтрак. Я надеялся застать Катю за недоеденной порцией и пригласить в кабинет, чтобы поговорить об этом наедине. И я не ошибся. Катя сидела на самом последнем столике, нависая над тарелкой каши своим хрупким призрачным телом. — Доброе утро, Катя. Пойдём со мной? Нужно немного побеседовать, — сказал я и подал ей правое предплечье, чтобы Кате было легче идти. Так мы медленно доползли до кабинета напротив палат, и я усадил её на стул. Я попытался вспомнить, куда положил покрывало, которое использовал в прошлый раз в качестве подушки, чтобы подложить на сиденье и не доставлять ей дискомфорта. Когда все приготовления к диалогу были проделаны, я, наконец, расположился напротив. — Катя, я здесь, чтобы поговорить с тобой про твоё питание. Медсёстры сказали, что ты не ешь. Почему? — Не хочу, — отрезала девочка, пожимая плечами. Я сделал небольшую паузу. — Ты ведь понимаешь, что полный отказ от пищи может вызвать катастрофические последствия? У тебя уже гемоглобин под восемьдесят в анализах. — Мне всё равно, — Катя безучастно уставилась на решётчатое окно. — Я понимаю, что тебе очень тяжело. Но тебе нужно питаться. Хотя бы по чуть-чуть. — Вы не понимаете! — пациентка повысила голос. — Вы не знаете, что это такое… Когда ты смотришь в зеркало, а видишь чудовище! — Катя, я знаю, что ты борешься. И я знаю, что этот голос в твоей голове говорит тебе, что ты не достойна еды. Но это неправда. Ты достойна. Ты достойна жить, быть здоровой, быть счастливой, — я опечаленно сморщил брови, наблюдая за тем, как у неё на глазах появились слёзы. — Я… я не могу, — захныкала девочка, вытирая слёзы рукавом огромной толстовки. — Можно я задам тебе вопрос? Только ответь честно. — Ну, задавайте, — её слезящиеся глаза наполнились теперь чем-то очень непривычным для неё. Интересом. — О чём ты мечтаешь? — спросил я. — Какой видишь свою жизнь после больницы? Не торопись, подумай. — Я хочу быть счастливой, — без колебаний ответила пациентка. — А что для тебя счастье? Опиши поподробнее. — Мне хочется, чтобы меня любили. Иногда я представляю, как мама укрывает меня одеялом, приносит какао с зефирками… — Катя поморщилась. — А я не отказываюсь, я пью его. И оно такое терпкое, такое сладкое. Я очень давно не пила какао. Мне хочется, чтобы мы с мамой оказались далеко-далеко, одни. Без её нового мужчины. Вдвоём, — скомканно пролепетала девочка. — Наверное, тебе правда не хватает от неё тепла и принятия. Очень грустно, что тебе приходится сталкиваться с этими чувствами, — сказал я. — А что мешает тебе быть счастливой сейчас? Катя заплакала снова. — Я… я сама. — Ты можешь изменить это, если сделаешь первые шаги, — я внимательно вгляделся в её красные глаза. Они были такими печальными и болезненными. — Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. — Нет, я слабая. Я очень слабая и безвольная. Я не могу даже поднести ложку ко рту, потому что мне страшно. — А давай-ка вместе попробуем? — предложил я. — Уверен, каша в буфете ещё осталась. — Вы шутите?.. — недоверчиво пробубнила девочка. — Нет, — твёрдо ответил я. — Пойдём? Я буду рядом. Мы медленно дошли до столовой, я усадил её за стол, а потом подошёл к окну буфета. — Доброе утро, Наталья Владимировна. Что сегодня на завтрак было, не подскажете? Осталось ещё порции на две? — А как же, — проворчала буфетчица. — От каши все отказываются. Увозим отсюда целыми кастрюлями обратно эту манку с комочками. — Замечательно. Можно у Вас две тарелки попросить? — Проголодались, Константин Викторович? — спросила женщина, накладывая кашу в тарелки. — У меня воспитательная беседа, — тихо сказал я, чтобы Катя не расслышала моих слов. — А-а… Ясно, — протянула та. — Ну, держите, — Наталья Владимировна передала мне порции. — Благодарю, — я взял их и направился к пациентке. Когда я положил тарелки на стол, я увидел как глаза Кати округлились от ужаса. Она вся сжалась при виде еды. — Смотри, — я спокойно взял ложку и наполнил её до краёв. Движения были медленными и выверенными. — Это не страшно. Сначала я, а потом ты. У тебя получится. Я проглотил кашу и наполнил ложку ещё раз. — Видишь? В этом нет ничего ужасного. Обычная еда. Не враг. — У Вас нет расстройства пищевого поведения, поэтому Вы так говорите, — сказала Катя, но в её глазах читалась завороженность. Кажется, ей было приятно это внимание. Те самые внимание и поддержка, которых ей не хватало от близких людей. — Да, у меня нет РПП. Поэтому я могу позволить себе показать, как это должно ощущаться на самом деле. Мне не страшно, — я положил ложку обратно. — Теперь твоя очередь. Не переживай. Я не прошу съесть тебя всю тарелку. Просто пару ложечек. Катя закрыла глаза и медленно поднесла столовый прибор ко рту. Через пару секунд она уже проглотила манку и снова поморщилась, сдерживая слёзы. — Я горжусь тобой, — сказал я. — Ты большая молодец. — Это было не так, как я думала, — Катя открыла глаза, но не посмотрела на меня. Кажется, ей было стыдно. — С каждым разом будет всё легче. Ты справляешься. Я в тебя верю, — мягко, но уверенно сказал я.

***

В ординаторской впервые за долгое время было тихо и спокойно, только часы тикали где-то на заднем фоне. Я распечатал листы для истории болезни и уже принялся вклеивать их туда, как тут вдруг дверь ординаторской открылась, и внутрь зашла Лена. — Костя, можно тебя на минутку? — сказала она. Я поднял голову и увидел её испуганное лицо. — Если только на минутку, у меня сейчас должна быть пациентка в КДО. Пограничница. Надо к ней подготовиться морально, — пробубнил я, продолжая возиться с историей. — Ты выглядишь так, будто только что увидела чей-то труп. — Хуже, — Лена присела. — Ты знаешь, что Галина Павловна заказала новые кресла в холл? — она замолчала, будто бы собираясь с мыслями. — Ну… Холл и впрямь выглядит, как будто его бомбили несколько лет подряд. Что в этом такого? — я пожал плечами. — Костя, она оплатила их в тройном размере! Тройном! — Лена закрыла историю болезни, чтобы я слушал её более внимательно. — Ты уверена? Может быть, это какая-то ошибка? — я нахмурился и подкатил кресло поближе к ней. — Нет. Мне позвонили поставщики. Они сказали, что можно внести оплату, но сумма… Это даже близко не стоит тех денег! Какими бы шикарным не были эти чёртовы кресла. — Ты думаешь, что Перидоловна?.. — Ты тоже меня понимаешь? Откатами попахивает, — Лена замолчала, её пальцы нервно застучали по столу. — Сходи к главному врачу. Как раз распрощаемся с этой стервой, — ответил я. — Я думала об этом, но… А вдруг главврач тоже в доле? Я не знаю! — взвыла Лена. — Если Пална пронюхает… Такие твари, как она, не прощают. Я лишусь своего поста, а, может быть, и рабочего места. — Я могу сходить, вместе с тобой, — предложил я. — Нет, я сама с этим разберусь. Мне было важно подтвердить свои догадки. Я боялась, что надумала, но… всё это слишком странно, — сказала Лена. — Ладно, иди к своей пограничнице, а я разберусь с поставщиками и схожу к Марине Вячеславовне. Просто обозначу своё беспокойство, а дальше посмотрим, — она встала и подошла к двери. — Ты-то как? Загадочный такой в последнее время. Ничего не рассказываешь. На секунду я задумался, стоит ли объяснять, но так и не решился. — Всё в порядке, — ответил я, вглядываясь в циферблат часов. — Схожу завтра на пневмосцинтиграфию, сдам ещё кое-какие анализы, а потом к Роману Игоревичу в клинику. Лена прищурилась. — А разве ты не должен был сходить к Роману Игоревичу несколько дней назад? И по каким показаниям тебе назначили эти исследования? Они там совсем с дуба рухнули в тебя радионуклиды вливать просто так? — Не просто так, — я поднялся с кресла, зовя её за собой в комнату для персонала, чтобы взять оттуда пальто. — Компьютерная томография показала не самые радужные результаты. — Какие? — Лена зашагала вперёд и открыла шкаф с верхней одеждой. — Скорее всего, у меня рак. Контраст хорошо показывает кровоснабжение патологических очагов, поэтому очень вряд ли это ошибка, — вздохнул я. Я увидел, как глаза Лены округлились. Она ожидала услышать всё, что угодно, но только не это. — Почему ты молчал? — теперь её голос слегка задрожал, но она старалась сдерживаться. — Почему ты не сказал раньше? — Я не хотел тебя пугать. Мне нужно будет лечь на операцию. Сцинтиграфия требуется для оценки функции здорового лёгкого. — Когда операция? — спросила Лена. Вопреки всей своей стойкости, на глазах её всё равно показались слёзы. — Тринадцатого апреля, если всё пойдёт по плану. Я был у онколога, он сказал, что медлить не стоит. — М-да, — Лена смахнула слёзы кистью руки. Она хотела оставаться сильной. — Ничего. Мы справимся. Вместе. — Спасибо, — я обнял её за плечи. От Лены приятно пахло цветочным парфюмом. Хотелось отдать ей всю свою благодарность, которая переполняла меня. — Обещаю, что сделаю всё возможное, и всё равно буду рядом. Надеюсь, что ты не устала от меня. — Ерунду не говори, — она обняла меня крепче. — Если ты умрёшь, то я тебя прибью, — Лена усмехнулась. — Когда от пациентки вернёшься, заходи сюда. Выпьем чаю… С лимончиком…

***

Когда я зашёл в корпус консультативно-диагностического отделения, я снял с себя пальто и перекинул его на правую руку, оставаясь в застёгнутом халате. Я так не любил приёмы с Мирой, что и представить себе трудно. Мало того, что девочка была своеобразной, так ещё и зависимой от психостимулирующих веществ. Каждый раз, попадая ко мне в кабинет, Мира рассказывала уйму головокружительных приключений, от которых у меня ещё больше седели передние пряди волос. Я прошёл мимо стульев в коридоре, замечая её около нашего кабинета. Я постарался убрать с лица все эмоции, чтобы она не узнала, что действует мне на нервы одним своим внешним видом. Да, я знал, что это гадко с моей стороны, что дети не могут быть плохими, что это болезнь деформирует их личность, однако, несмотря на знание всех перечисленных подводных камней, не мог отринуть простую человеческую неприязнь. — Мира, добрый день, — сказал я, открывая дверь. — Проходи, располагайся. — Здравствуйте, — буркнула пациентка, поднимая со стула барсетку и намереваясь войти в комнату. — Ты сегодня одна? — удивился я. — Мама обижена, — процедила Мира. — Я снова… — Угу, сейчас расскажешь. Садись, — я закрыл дверь и указал ей рукой на кресло. Девочка послушалась. Она накинула капюшон спортивки, чтобы спрятать лицо. Мира всегда делала так, когда приходила на приём. Однажды, когда я спросил её, почему та скрывается от меня при разговоре, Мира ответила, что она кажется себе слишком толстой, и её щёки в момент беседы становятся гораздо больше. Я не стал спорить. Хотя, если честно, я больше предпочёл бы лицезреть щёки, а не комочек стыда в мешковатой одежде. — Мира, как ты себя чувствуешь? Мне почему-то кажется, что ты сильно напряжена, — сказал я, включая компьютер. — У меня всё просто замечательно, — огрызнулась пациентка. — А Вам не надоело из раза в раз задавать мне этот вопрос? Как будто не ясно, что, если я сюда пришла, то всё очень и очень плохо. Я сделал небольшую паузу, пытаясь переступить через себя и не нарушать этику, но Мира явно хотела сделать всё, что в её силах, чтобы растоптать мои нервы к чёртовой матери прямо сейчас. — Расскажи мне, пожалуйста, в чём дело. Я думаю, что мы сможем сегодня скорректировать назначения, если понадобится. Однако для этого сперва мне нужно узнать жалобы. Мира замолчала, натягивая на себя капюшон ещё плотнее. — Поправь меня, если я ошибаюсь, но что-то мне подсказывает, что ты испытываешь стыд, — я немного затих в поисках ответной реакции, но, так и не дождавшись её, продолжил беседу. — Мира, я не смогу помочь тебе, если ты не попробуешь поговорить со мной. — Вчера… — начала пациентка. — Я помирилась с Серёгой. Он сказал, что пойдёт на хату к Вике, и предложил мне пойти с ним. Я согласилась, хотя знала, что они там вмажутся сто пудов. Мы сидели на кухне, слушали музыку, а потом Серёга достал меф… — Мира остановилась. Мне захотелось тяжело вздохнуть, но я подавил это желание. Рядом с ней я чувствовал, что все мои старания отправляются в никуда. — Что случилось потом? — спокойно задал я следующий вопрос. — Мне показалось, что я такая пустая и одинокая, что… Короче этот чёртов запах кошачьей мочи… Я не знаю! Что Вы от меня хотите?! — Мира закрыла руками лицо. — Ты употребила вчера, верно ли я понял? — я протёр глаза, стараясь справиться с нахлынувшим в очередной раз раздражением. — Да, — ответила Мира. — Только я почувствовала ещё большую пустоту. Я сделала это не потому что хотела. Я думала, что так наши отношения с Серёгой улучшатся. Когда мы поссорились, я была виновата в этом. А как только он предложил вмазаться… — Мира, ты ведь понимаешь, что только хуже себе делаешь? Ты истощаешь возможности своих рецепторов. Ты чувствуешь пустоту не только из-за своего заболевания, но и… Она перебила меня. — Вы же сами сказали, что не можете поставить мне ПРЛ. Тогда почему Вы постоянно мне напоминаете, что я больная? — Я не могу поставить тебе диагноз потому что тебе нет восемнадцати, а не потому, что у тебя его нет, — объяснил я. — Ясно, — Мира шмыгнула носом. — Что случилось потом? — Потом я накричала на Серёгу, встала и ушла на лестничную клетку, чтобы покурить. Там было открыто окно. Если бы Вика не вышла ко мне, то, я клянусь, я бы спрыгнула! — её голос наполнился болью. — Мне очень жаль, что тебе пришлось это пережить вчера. Но суицидальные мысли — это показание к госпитализации. Я не могу просто проигнорировать твои слова и намерения, — теперь меня уже взволновало её поведение. Оно было чересчур импульсивным и рискованным. — А Вы сами-то разве идеальны? Попробуйте сказать, что Вы ни от чего не зависимы, — огрызнулась пациентка. Я не был готов к этому вопросу, но знал, что рано или поздно он прозвучит. — Нет, Мира, я не идеален, — вздохнул я. — Ну и что там у Вас? Алкоголь или чего ещё похуже? — сердце буквально замерло на этих словах. — Я курю. Очень давно. И это сильно сказывается на моём здоровье сейчас, — честно ответил я, потому что знал — Мира почувствует ложь. Пациентка выглянула из-за капюшона. В её карих глазах читалось удивление и, кажется, нечто, похожее на интерес. — И что? Вы не можете бросить? Тогда почему заставляете меня? Я хотел ответить, но меня охватил резкий приступ кашля. Прикрыв рот рукой, я боролся со своим организмом, однако сила воли уже не была способна подавить патологические проявления болезни. Грудь сжималась от спазмов, и я почувствовал пристальный взгляд пациентки. Было очень стыдно перед ней. Стыдно, что разыгрывал приверженность к здоровому образу жизни, читал лекции о вреде наркотиков на каждом приёме, хотя сам… Не мог остановить себя. Когда приступ стих, я посмотрел на Миру. В её взгляде читалось понимание. Она молчала, её пальцы нервно теребили край спортивки. — Зависимости приводят к этому, — тоскливо сказал я. — Не повторяй моих ошибок. Ты заслуживаешь жизни. Жизни без мефедрона. Мира подняла глаза ещё раз. И я заметил в них то, чего никогда не замечал раньше — искреннее участие. — Я видела Вас. Три месяца назад. Вы стояли у входа в больницу и курили. Я не обратила внимание, но сейчас вспоминаю, что Вы выглядели так, как будто бы Вам было плохо, — Мира заговорила тише. Без сарказма и вызова. Я тяжело выдохнул. — Да, Мира. Наверняка, это было именно так, но я точно не вспомню подробностей. Я очень хочу перестать. И мне придётся это сделать, — я замолчал, не решаясь сказать большего. И, кажется, Мира поняла, что это не та тема, которую стоит обсуждать. — Давайте бросим вместе? — сказала пациентка. — Договорились. Я протянул ей руку, и Мира не стала противиться. Мы обменялись рукопожатием. Кажется, несмотря на все страдания, которые приносила болезнь, она иногда могла помочь детям на примере того, как делать не стоит. Я знал, что впереди ещё множество трудностей, но это ещё не конец. Борьба имеет смысл. Похоже, я всё ещё нужен кому-то: будь то Мира, Лена, Кристина, другие пациенты, Феназепам… После непродолжительного диалога я сделал назначения, мы немного поговорили об остальных жалобах, я повысил дозировку нормотимика и, попрощавшись, отправился обратно в отделение. Я не ожидал этого, но осадок после приёма остался тёплый. Как будто мы наконец-то нашли общий язык, пообещав друг другу справиться вместе. С нашей общей бедой.