Глава 29. Дышать...

Я зашёл в комнату для персонала, тихо приоткрывая дверь. Лена сидела за столом и пила чай. Как и обещала, с лимончиком. — Костя, садись. Чайник минуту назад вскипел, можешь уже брать пакетик, — сказала Лена. Она выглядела очень печальной, но старалась не показывать этого. Я кивнул и налил кипяток в чашку, плюхая туда первый попавшийся пакетик с зелёной заваркой. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она, видимо, пытаясь аккуратно подступиться к болезненному диалогу. — Сам не знаю, — я пожал плечами. — Я почти смирился с тем, что мне придётся лишиться половины левого лёгкого. Там всего-то две доли… И так маловато, — нервно усмехнулся я. Лена сделала лицо серьёзным. — Я бы хотела навестить тебя во время госпитализации. — Лена, тебе не обязательно… — я взял её за руку, увидев, что та сжимает кружку так, что костяшки пальцев уже начинали белеть. — Ты не должен быть один, — заботливо сказала она, но в голосе прослеживалась дрожь. — Я не оставлю. Друзья нужны не только для радости, но и для взаимопомощи. Ты тоже меня выручил, когда отдал свой халат. — Халат — ерунда. Но, если ты хочешь, то я оставлю твой номер врачам, чтобы они сообщили о состоянии. Теперь Лена уже пыталась отчаянно сдержать слёзы. Её губы задрожали. Я никогда не видел её… такой. — Лен, ты в порядке? — прошептал я. Она быстро кивнула, отводя взгляд. — Да, всё нормально, — сказала она, но я догадывался о том, что это ложь. — Ты можешь поговорить со мной, — я осторожно вытер её щёки от солёных капель, которые Лена безуспешно пыталась подавить. И всё же, когда она закрыла глаза, ручейки потекли от век к подбородку. — Прости, я просто боюсь, — Лена нахмурила брови. — Боишься чего? — мягко спросил я, чтобы попытаться воссоздать более комфортные условия для разговора. — Потерять тебя, — хрипло заключила Лена. Она замолчала, её плечи дрожали. Я видел, что ей тяжело, но быстро подобрать верных слов так и не смог. Они застревали в горле от всей этой тяжести диалога. Девять лет назад, в боксе, Лена показала мне свои шрамы от бритвы. Я помнил о её рекуррентном депрессивном расстройстве, которое уже множество лет находилось в фазе ремиссии, но до сих пор не мог представить, как именно она раньше переживала свои депрессивные эпизоды. При мне Лена всегда вела себя максимально стрессоустойчиво. Настроение её, как правило, было приподнято, но сейчас… Все эти мысли просто не укладывались в голове, как и то, что такой человек, как она, может скрывать следы от попытки уйти из жизни под плотной чёрной татуировкой. И всё-таки, наверное, сейчас следовало просто разрядить обстановку, а не закапывать её глубже в горькие переживания. Точно не на работе, точно не в этот момент… — Знаешь, сегодня я пообещал Мире, что брошу курить, — сказал я с лёгкой улыбкой. — Правда? — тихо спросила Лена. — Да, мы договорились, что она попробует перестать употреблять, а я, — губы сжались в какой-то недоухмылке. — А я перестану курить. — Здорово, — Лена вытерла слёзы. — Я верю, что у вас получится. И тут дверь резко открылась. В комнату зашла Ирина. — Что-то случилось? — спросила она, замечая покрасневшие глаза Лены. — Константин Викторович, у Вас хобби теперь такое? Смотреть на плачущую девушку и улыбаться. Я попытался придумать отмазку, но Лена была быстрее. Она понимала, что Ирина — последний человек, который должен узнать о диагнозе, пусть и не подтверждённом из-за отсутствия биопсии. — Ирина, всё нормально. Константин просто рассказал, как беседовал с девочкой на амбулаторном приёме. Пациентка декомпенсированная, пограничная. Меня тронула её история, поэтому я расплакалась. — Не похоже на Вас, — Ира подозрительно прищурилась. — Там сложный случай, — встрял я. — Терапия неэффективна, я пытался найти к ней подход, но пока что безрезультатно. Ирина снова оглядела нас, но ей быстро наскучил разговор. Она загадочно хмыкнула, достала из холодильника банан и вышла за дверь. Я благодарно посмотрел в сторону Лены. — Я всегда на твоей стороне, — она подмигнула мне и отпила чай из кружки. Было похоже на то, что Лена потихоньку приходила в себя. И это не могло не радовать.

***

В оставшееся время после амбулаторного приёма и диалога с Катей, я опросил Диму, Мишу и Настю. В их состоянии не было ничего критичного, я перекинулся с детьми буквально парой слов, чтобы знать, о чём писать в дневники. Я запланировал выписки и сообщил об этом пациентам. Если они уже пошли на поправку, то бессмысленно создавать им дополнительный стресс из-за смены врача. Мне ведь придётся снова уйти на больничный за пару дней до операции. Я оформил документы, сходил к Лене за подписями, напечатал дневники… Оставалось лишь одно — поговорить с Кристиной. Я не знал, как поступить с ней. Передать ли её Лене или, исходя из состояния, запланировать выписку тоже?.. Я зашёл в её палату и увидел нечто весьма удивительное. Кристина играла в настольную игру и… смеялась? — Добрый день, Кристина, — сказал я, но в горле резко запершило, и мне пришлось сдержать позыв к кашлю. Я прикрыл рот рукой, однако всё обошлось. — Хорошая игра? — спросил я, с интересом разглядывая разложенные металлические фигурки и игровое поле. — Вы никогда не играли в монополию? — обернулась Астафьева. На её щеках появились ямочки. Я никогда их раньше не замечал, очевидно, потому, что не видел такой широкой улыбки в её исполнении. И всё-таки они ей очень шли. — Тогда ясно, почему Вы такой грустный. У Вас просто нет в собственности Рижской железной дороги, — Кристина хихикнула. Я улыбнулся ей в ответ. — В моём детстве были другие игры. Мы наклеивали друг другу на лоб малярный скотч и отгадывали слова. Как-то раз меня окрестили рыбной котлетой… Астафьева залилась смехом. — Не удивительно. У Вас с рыбной котлетой слишком много общего. Например, уставший вид, — Кристина оглядела остальных смеющихся пациентов. Я поддержал их довольным кивком. — Не против оставить игру и немного побеседовать? Я думаю, ребятам не помешает перерыв. Мы недолго, — сказал я. Кристина встала и надела тапки, отправляясь за мной в кабинет. Я приоткрыл дверь, пропуская её вперёд. — Ну что, доктор, — Кристина уселась на кресло с вызывающим видом. — Снова решили потроллить меня своими вопросами? — Это моя работа, — я нервно усмехнулся. — Троллить детей вопросами. Я хотел поговорить о твоём состоянии. Да и в принципе… О тебе. — Ого, — Астафьева закатила глаза. — Обо мне, а не о моих симптомах? Это прогресс, Константин Викторович. — Ты знаешь, несмотря на всю твою сегодняшнюю колкость, я горжусь тобой. Мне было очень приятно увидеть то, как ты играешь в моно… — Монополию, — помогла мне Кристина. — Да, именно. Мне кажется, терапия сняла остроту депрессивного эпизода, и я начинаю думать о твоей выписке, — я увидел, как глаза Астафьевой расширились в приятном изумлении. — Назначения от кардиолога ты получила, на кардиограмме с холтера экстрасистолы возникают не чаще полутора тысяч раз за сутки, миртазапин действует… В целом, меня устраивает этот результат. Что думаешь? — спросил я, но тут уже моё сердце забилось от тревоги. Я понимал, что Кристину стоит подержать здесь ещё немного дольше для стабилизации, да и сам я, признаться честно, сильно привязался к ней. Я не знал, придёт ли Кристина ко мне амбулаторно или нет, но передавать её было некому, кроме Лены. От Николая Иваныча — до его ухода в отпуск — и Ирины Степановны — до нашего похода в бар — Кристина отказалась буквально в первые дни перевода к нам в отделение. Однако у Лены и так было чересчур много пациентов, а передать Астафьеву Галине Павловне я не мог себе позволить. Их характеры при столкновении образуют отнюдь не комплаенс, а, скорее, ядерный гриб на горизонте. Я нахмурился, представив в голове то, как я в последний раз покидаю стены больницы перед неизвестностью и операционным столом. То, как отдаю на растерзание Палне несчастную девочку… Стало не по себе. — То есть Вы меня выпишете, верно? — Кристина недоверчиво оглядела меня. — Да, я думаю, что ты готова, — перед глазами невольно пронеслись совсем не те мысли. Я должен был думать о диалоге с Астафьевой, но из-за резко нахлынувшей тревоги, получалось представлять лишь запах больницы, дренажи и разрезы, прикрытые стерильными повязками, после торакоскопии. — Что-то не так, — резко сказала Кристина, явно замечая мой отсутствующий взгляд. — Что ты имеешь в виду? — смутился я. — Снова этот видок, — Кристина продолжала сверлить меня пристальным взглядом. — Как будто Вам самому нужен психиатр. — Обыкновенная усталость. Сегодня было много работы, — я улыбнулся ей. — Не пытайтесь запутать меня улыбкой. Я вижу, что Вы скрываете что-то. Это не усталость… Вы напуганы. На какое-то время мысли охватили меня чересчур бурным потоком. О предполагаемом диагнозе знали лишь Лена, врачи, Роман Игоревич, Валерия и моя мать. Детям объяснять причины кашля нужно было весьма опосредованно: будь то отмазки или общие слова об очевидной проблеме. Но Кристина казалась особенной… Она и так слишком многое видела, слишком много знала. Даже чересчур много. Я каждый раз беспокоился о том, что моя личная боль повлияет и на неё, поэтому, пусть и смягчая краски, поддавался на её провокации и шантаж неохотно, против собственной воли. Как же это было непрофессионально! И всё же Кристина была способна понять. — Ты права, Кристина. Я не в лучшем положении. Но это не та тема, которую стоит обсуждать с пациентами. — Почему? — резко и бестактно спросила она. — Всё ещё пытаетесь быть моим спасителем? Посмотрите на себя… Вы бледны, словно смерть, у Вас даже губы в каких-то трещинах. И глаза несчастные. Я затих, в очередной раз взвешивая решение. — Почему Вы молчите? Вы пугаете меня. — Я болен, Кристина. Мне нужна операция, поэтому я так напряжён в последнее время. — Почему вы не рассказывали об этом? — Я не должен. Это этика. — Опять про свою этику… — Астафьева замялась. — Раньше мне казалось, что Вы были более откровенны. — Я боюсь, что мои слова повлияют на состояние. Твоё состояние. — Да какая разница? Думали, что я не замечу… Надеялись уберечь меня. Да вы же врач, чёрт возьми! Как можно было довести себя до такого? — она повысила голос. — В чём ваша проблема? В чём?! — В зависимости от… сигарет. — Вы идиот. Но… это хотя бы честно, — она сжалась. — Грубо, — ответил я. — Но правдиво. — И что теперь? Лечение? — Да, однако прогнозы неопределённые. Всё как-то… неоднозначно. — Наверняка, я последний человек, который должен это говорить, но не сдавайтесь. Ваша поддержка… Вы многое сделали для меня. И я… благодарна. — Это значит для меня больше, чем ты думаешь, Кристина. — Всё, хватит соплей, — сказала она. — Но держите меня в курсе, пожалуйста. — Хорошо, — кивнул я, замешкавшись. — А теперь время для моно… — Монополии, — вновь помогла мне она. — Да, именно для неё. Я встал, открыл дверь и пропустил её вперёд, а после довёл до палаты. Кристина бросила на меня какой-то странный взгляд и уселась на пол около игрового поля. Она снова засмеялась, начиная игру с остальными детьми. Я облегчённо вздохнул, а после ушёл. Я был рад, что ей стало легче. И моя роль в этом отнюдь не последняя.

***

Я ехал в метро после рабочего дня. В момент, когда в окне вагона появился свет моей станции, я поспешил просмотреть карты, отследить автобус. Они ходили раз в двадцать минут, поэтому мне нужно было понять: идти ли пешком, доехав до соседней станции, либо же подождать минут пять-шесть. На большее меня бы не хватило. Но карты показали — автобус прибывает. Я пулей вылетел из метро, на улице лил сильный дождь. Я вздёрнул воротник пальто, но тут же увидел, как мой автобус уже мчится к остановке. — Чёрт, — проговорил я и бросился за ним, но почти сразу же почувствовал, как лёгкие сдавило спазмом. В них как будто насыпали битое стекло. Дыхание стало прерывистым, в горле запершило, тяжесть охватила грудь. Я пытался вдохнуть глубже, но воздух не приносил облегчения. В висках резко застучало, словно кто-то начал бить их молотком со всей дури. Не сейчас… Только не сейчас… Я почти упал у порога автобуса, схватился за поручни, но мир вокруг уже начал плыть. Двери закрылись за моей спиной, и свет неприятно ослепил глаза яркой вспышкой, а звуки стали, напротив, приглушёнными. Я попытался отдышаться. Люди смотрели на меня, как на… больного? — С Вами всё в порядке? — осведомилась какая-то девушка лет двадцати. Я не смог разглядеть её лицо. На лбу выступил холодный пот. — Всё… всё нормально, — я сглотнул. — Просто дождь. — Точно? У меня есть вода, — она протянула мне бутылку. — Хотите? — Спасибо. Я справлюсь. Я отвернулся, чтобы скрыть покрасневшее лицо. Было ужасно стыдно перед ней. — Садитесь, я уступлю Вам место. Автобус затрясся из-за неровной дороги, я еле удерживал равновесие. Девушка больше не настаивала на помощи, но я всё равно присел на сиденье, закрывая лицо руками. Дыхание постепенно пришло в норму, когда автобус уже почти подъехал к моей остановке. Я с трудом вышел, стараясь не смотреть на девушку. Дождь забарабанил по плечам. Тяжесть и стыд смешались лишь в какое-то одно необъяснимое отвратительное чувство. Невыносимо. Я зашагал к дому, пальто почти промокло до последней ниточки, но я не мог больше идти быстрее. Мир заплясал в танце, закружился вокруг собственной оси. Я набрал код, доехал до своего этажа и зашёл в квартиру. Дверь захлопнулась с оглушительным щелчком в этой пустоте прихожей. Я стоял на пороге, пытаясь собраться. На пол с пальто стекала вода, оставляя на паркете пятно вины. Но ничего не могло смыть её. Я нёс на плечах невидимый груз… Сняв пальто и повесив его на вешалку, я отправился на кухню, чтобы заварить чай и что-то приготовить, но тут заметил пачку, оставленную утром на столе. Она манила меня, пусть и казалась теперь зяклятым врагом, которого я никак не мог победить. «Ты обещал Мире. Ты обещал», — мысли завертелись в голове, подобно сломанной карусели. Я отвернулся, пытаясь игнорировать сигареты, пальцы невольно сжались в кулаки, будто пытались удержать меня от шага в бездну. Горечь осознания того, что я — виновник всего, проникала под кожу иглой, вливала яд в вены, будто через катетер, и биодоступность этого яда составляла все сто процентов. В системный кровоток попадала жгучая отрава — бессилие. Но кулаки разжались, рука потянулась к пачке. «Ловушка! Чёртова ловушка для слабовольного! Ты предаёшь себя после каждой затяжки, после каждого вдоха, предаёшь свою профессию и пациентов!». И тут внутри меня будто что-то разорвалось. Стеклянное сердце разлетелось на осколки и впилось в средостение, истязая ткани, причиняя немыслимые страдания. Но вина была слишком тяжёлой для того, чтобы нести её в одиночку. И я подкурил. Первая затяжка, казалось, принесла облегчение, но вместе с тем… Я не мог понять, что я почувствовал. Это облегчение было так мимолётно, как вспышка молнии в пасмурном ночном небе. Я посмотрел на дым, вздымающийся к потолку. Вместе с тлением улетучивались и все мои обещания, все мои мечты и планы. «Лицемер!» Я слышал, как тикали настенные часы. Тик-так. Тик-так. Они отсчитывали секунды, время, что я тратил на борьбу, время, что приближало меня к смерти. Зазвонил телефон, и я увидел такое знакомое имя. Валерия. Одно из немногих имён, что привносили смысл в ведении кровопролитной войны с разумом, с зависимостью и отчаянием. Я поднял трубку. — Добрый вечер, — зазвучало в динамике. Я услышал, пусть и не мог разглядеть, то, как она улыбается на том конце телефонного звонка. — Как Вы себя чувствуете? Я очень соскучилась по Вашему голосу, — сказала она. И я в красках представил её бледные руки, поправляющие выбившиеся пряди из чёрного нимба волос — филигранного, будто выточенного из бархата самой тёмной, но самой тёплой летней ночи. Мне мерещилась она, такая непокорная, подобно ветру — мистралю, — обнимающему горную цепь. Она не была похожа на человека с этим узким подбородком, в этих аккуратных очках, о, нет. Валерия — ангел, отчего-то решивший спуститься на землю, к смертным людям. — Я рад слышать Вас, Валерия, — с трепетом сказал я, позабыв обо всех тревогах. — Не хотите перейти в видеозвонок? Я соскучилась не только по голосу, — Валерия робко понизила тон. — Да, пару секунд, — я торопливо поправил волосы и галстук, переключая звонок в видеоформат. А после показалась и она… Хрупкая, как хлопья белого снега, падающие с небес и тающие на коже. — Вы сегодня особенно прекрасны, — улыбнулся я. — А Вы непривычно мокрый, — отозвалась Валерия. — Попали под дождь? — Вы проницательны. На улице сильный ливень. Я шёл от автобусной остановки, там было недалеко, — я вспомнил, каким же медленным был мой шаг и ужаснулся. — Но, тем не менее, дождь свершил своё предназначение — мочить несчастных людей. Она поправила очки. — Как дела на работе? — задала новый вопрос Валерия. — Тяжело. Сегодня был какой-то сумасшедший день из-за обилия бумаг… Простите. Это не столь интересно, — ответил я, сохраняя в тайне истории пациентов. — Нет, нет, продолжайте. Мне нравится слушать Вас. — Как-нибудь я расскажу Вам, но это лучше сделать лично. Не хотите, к слову, встретиться? Седьмого числа в пятницу или на выходных. — Я не против. Можем на киевской в центре зала. Доедем до Ботанического сада, я обещала пригласить Вас к себе, — неловко предложила она. Я смотрел на неё через экран. Лучше всего она умела оставлять меня пылающим. Звать на бой, чтобы я превозмог стыд, победил разгорячённый болезненный разум. И теплота её в момент становилась горячей, поднимая температуру тела. Но без неё приятный жар сменяла лихорадка — иммунный ответ, — тщетно пытающийся противиться антигену — одиночеству. — Звучит отлично, — сказал я. — Тогда буду ждать Вас к пяти на радиальной. — Договорились, — Валерия снова поправила очки. — Тогда до встречи. Благодарю Вас за время. — Время, проведённое с Вами — счастье для меня. Хорошего вечера, Валерия.