Глав 30. Это закончилось

После диалога с Валерией одиночество снова вернулось ко мне: в этом свете фонарей, тянущемся из окна, в этом урчании ночи… Будто бы она не просто тьма за стеклом, а жуткое голодное чудовище, готовое разорвать в клочья. Я выпил таблетки, надел опаловый перстень, лёг на кровать и укрылся пледом, однако он не был способен согреть уже изнурённое постоянным кашлем тело. Воздух стал холодным, тяжёлым, сгустился, словно впитывая мой страх каждым своим атомом. Незримая давняя знакомая — болезненная тоска — являлась часто, но почему-то именно сейчас ощущалась острее опасной бритвы. Обычно она молчала, стискивая изнутри рёбра, боялась подать скрежещущий голос. Но сейчас она буквально выла во мне, показывая свою подлинную суть. Я закрыл глаза, но за веками мрак казался ещё гуще, ещё бездоннее. Один на один. Снова. В холодной агонии, туманящей сознание. Я повернулся лицом к стене, пытаясь представить образ Валерии, но мне хотелось лишь плакать от обиды и злобы… на себя. Не видеть эту леденящую пустоту, раскаляющую рассудок горьким дымом, пропитавшим стены квартиры! А видеть её… Эти контуры изящного тела, к которым никогда я не позволил бы прикоснуться без её разрешения. Линии плеч Валерии, похожие на тонкие ветви сирени, взгляд, от которого кровь начинала стучать в висках. Она была инъекцией адреналина, кардиостимулятором, заставляющим сердце пылать даже тогда, когдо оно готово было остановиться. Валерия облегчала боль, подобно наркотическому анальгетику, и чувства, возникающие в те моменты, когда она заливалась смехом, пробуждали во мне желание. Желание жить. И, если для подтверждения диагноза требуются исследования, то Любовь — единственное исключение из этого правила. Её шёпот не услышишь при аускультации, лик её не отыщешь в клиническом анализе крови, не найдёшь на рентгенограмме органов грудной клетки. Я сжал в объятиях подушку, надеясь, что, возможно, хоть она станет сегодня ощутимым, осязаемым спасительным кругом в этом океане безумия. И вот, когда я уже находился в полудрёме, когда сон практически завладел мной, в квартире раздался настойчивый и протяжный дверной звонок. Тревога охватила меня снова. Я остался на кровати ещё на несколько секунд, пытаясь понять, не начались ли у меня снова галлюцинации, но тишину прорезал ещё один залп звонка, сравнимый с выстрелом или пушечным тоном, возникающим при полной атриовентрикулярной блокаде. Вероятно, из-за того, что я привык к тишине. Я с трудом поднялся и отправился к двери, пытаясь разглядеть незнакомца в глазке. И о, чёрт… Перед дверью стояла фигура женщины с мутными от выпитого спиртного глазами. Холодная, отстранённая и слегка пошатывающаяся. Я выматерился нараспев, открывая дверь. — Какого чёрта ты тут делаешь? — злобно процедил я. Её лицо было измождённым и казалось старше своих лет. Я ненавидел её: запах, волосы, черты лица, каждое движение! — Константин, — её голос был хриплым, язык заплетался. — Узнал-таки, — медленно усмехнулась она. В нос ударил запах алкоголя. Я стоял на пороге, не представляя, что должен теперь говорить. Как она нашла меня, как умудрилась? У меня появлялось всё больше и больше вопросов, но я не мог выдавить из себя ни слова. — И что, — продолжила мать. — Ты даже не спросишь, как я себя чувствую? — она снова улыбнулась, но в её улыбке не было тепла. Никогда не было. — Ну, конечно. Ты всегда был таким равнодушным. — Я могу то же самое сказать про тебя, — наконец выдавил я. Внутри меня начинала вскипать ярость. Пальцы сжались на ручке двери, и я уже был готов её захлопнуть перед лицом этой стервы, как тут… — Ты даже не имеешь представления о том, что происходит со мной! Да к чёрту меня! Ты хоть знаешь, как умер твой отец?! — с пьяным надрывом взвыла мать. Рука замерла. Сердце пропустило удар. Я смотрел на неё, пытаясь понять, бредит ли она, но перед глазами проносились лишь вспышки воспоминаний: ремень, кровь на руках, слёзы и дикая физическая боль от ран и синяков. — Что ты сказала?.. — Пропусти, — она сделала шаг вперёд, и я почти на автомате отступил от порога. Мать вошла в квартиру, пренебрежительно осматривая прихожую. Мои мышцы напряглись до предела. Хотелось врезать ей, но я не мог позволить себе такой наглости — поднимать руку на женщину. — Как ты узнала, где я живу? — огрызнулся я. — Мы выпивали с твоим одноклассником, — бросила она, как будто невзначай. — Вовка… — я стиснул зубы. — Сукин сын. Мама сняла обувь и прошла на кухню, не спрашивая у меня разрешения. Она повертела в руках пачку сигарет и вытащила одну из них, вставляя её в зубы. — Ты куришь? — удивился я. — Ты ведь никогда… — Он повесился, Константин, — мама подкурила. — Ровно год назад. — Повесился?.. — я присел рядом с ней, доставая сигарету тоже. Вокруг её головы взвился дым, образуя призрачный ореол. — Ты отгородился от нас, я даже не услышала в твоём голосе сожаления, когда сообщила об этом, — мама снова затянулась дымом. Её голос стал тихим, почти сломанным. — Только не говори, что тебе жаль отца. После всего того, что ты сделала. Тебе никого не жаль. И не надо вызывать у меня чувство вины. Вину ты должна испытывать. И он. Должен был. Мать надменно стряхнула пепел в стоявшую на столе банку для окурков. Я хотел кричать, плакать, выгнать её! Но только не слушать больше этот омерзительный голос! И всё же просто продолжал сидеть, склонив голову над тлеющей сигаретой. — Зачем ты пришла? — я сжал губы от гнева, который заполнял меня с ног до головы, словно пустой сосуд. — Прости меня, сын. Я поняла, что чувствовал ты девять лет назад. Я сама сейчас… чувствую это. Одиночество, боль… — она потушила сигарету. — И теперь ты, мой единственный сын, говоришь по телефону, что хочешь стереть с лица земли всё, что со мной связано. Эгоистично, — мать поправила волосы, подкладывая руку под отяжелевшую голову. — Ты даже признался о своей онкологии только потому, что не знал, кто звонит тебе. Она встала со стула, делая шаг в мою сторону. — Нет. Не подходи, — резко сказал я. — Я любила тебя. И люблю сейчас, — тихо ответила она. — Любила? — голос наполнился то ли болью, то ли гневом, то ли просто дикой усталостью. — Всё моё чёртово детство ты была холодной, отрешённой, агрессивной, вспыльчивой, нарциссичной, безразличной! Этот список можно продолжать бесконечно. Ты разрушила всё то хорошее, что я мог к тебе испытывать, и сейчас ты приходишь ко мне в дом, пьяная в стельку, а потом говоришь, что любила?! — зарычал я. Мама тяжело вздохнула. — Я сожалею, Константин. Что всё так вышло. — Я прощаю. Но это не значит, что я забыл, не значит, что ты можешь оставаться в моей жизни, в моей квартире, после жалкого «Я сожалею». — Константин, — она хотела сказать что-то ещё, но я перебил её. — Уходи, — прошипел я. Мама стояла и, очевидно, надеялась, что я передумаю. Но я повторил свои слова: — Уйди, прошу тебя. Она кивнула и принялась надевать куртку. Пару раз она чуть не упала, но я не стал поддерживать, подставляя руки. Мне было всё равно, что она разобьёт себе голову в попытке надеть обувь. Я просто хотел, чтобы её больше не было в моей жизни. Никогда. Мать вышла, прикрывая за собой дверь, и я закрыл её на защёлку. Грудь тяжело вздымалась от мерзкого чувства внутри. Я хотел бы убить её, но не мог позволить этого. Ненависть вскипала во мне, бурлила, обжигала, поднималась из глубин, как вулканическая магма, готовая уничтожить всё на своём пути. Я сидел в тишине прихожей, тело было неподвижным, и только дыхание выдавало во мне живого человека. «Она пришла. После всех этих лет. После всего того, что она сделала. Она пришла и сказала… что любила?» Пальцы снова сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но физическая боль не могла сравниться с тем, что творилось внутри. «Любила? Нет. Она может только разрушать! Только ломать! Она никогда не была моей матерью!» Воспоминания снова заполнили собой всё пространство. И вот я стою уже не у порога своей квартиры, а у порога его. Мы только что приехали из психиатрической больницы. Отец разворачивается ко мне лицом и просит открыть шкаф. Я достаю оттуда тяжёлый ремень с бляшкой, а после передаю ему в руки. Я закатываю рукава и отворачиваюсь. Кровавые брызги, удары по рукам, взгляд отца — такой жестокий, почти металлический — и его крик: «Смотри, я тебе говорю! Смотри!». Я знаю, что будет дальше! Знаю, но от этого не становится легче. Но тут резко меня отбрасывает ещё на три года назад: И мне снова четырнадцать лет, мы молча сидим за столом и едим то, что приготовила мать. Я смотрю на него, хочу задушить, но руки слишком сильно болят от порезов и синяков после хлещущего по ним ремня. — Ты думаешь, я не вижу твой взгляд? — отец повышает голос, бросая ложку в тарелку. — Ты ненавидишь меня сильнее всякого заклятого врага. Я хочу крикнуть, что это ложь! Но от страха слова куда-то исчезли, и я просто продолжаю сидеть, остекленевший, застывший в одной позе. — Руки, — приказывает отец. Ладони вмиг становятся влажными. Я хочу убежать, спрятаться, но это сделает только хуже. — Руки! — кричит он, торопливо снимая ремень с брюк. Я встаю, закатываю рукава, но он видит свежие порезы, которые я нанёс себе вчера. — Ты опять за своё? — шикает он. — Чего тебе не хватает, скажи мне?! — ремень с бляшкой уже в его руках, он замахивается и… Первый удар всегда самый страшный. Он приходит внезапно, как смерть, забирающая человека после катастрофы. Я вскрикиваю, но сразу же закусываю губу. Я знаю, что это только сильнее разозлит его. Ремень свистит в воздухе, боль становится жгучей, кожа буквально рвётся, и кровь сочится из свежих ран. Я смотрю на мать. А она встаёт и уходит. «Ну же! Скажи хоть что-нибудь!», — проносится в мыслях. — «Останови его! Это несправедливо!» — Ты слабак! — кричит он в порыве ярости. — Ты не умеешь терпеть боль за провинность! Как ты жить собираешься в этом мире?! Ты никогда, слышишь?! Никогда ничего не добьёшься! — ремень в последний раз врезается в предплечья, слёзы тянутся по щекам, горячие и горькие. Я хочу, чтобы это закончилось, чтобы всё закончилось! Тело дёрнулось. Я оглядел дрожащие руки. На них не было крови, только белые рубцы и один почти затянувшийся глубокий шрам. Но я всё равно чувствовал боль. — Это закончилось, — прошептал я. — Это закончилось… — повторил я снова. Я зашёл в комнату, стараясь не упасть навзничь, открыл окно, чтобы впустить в квартиру побольше воздуха. — Это закончилось, — я продолжал убеждать себя в том, что это так, хотя знал: ненависть навсегда останется со мной. Как и шрамы, от которых не избавиться. Ни за что. Я лёг на кровать. Глаза смотрели в одну точку на потолке в попытке вычеркнуть воспоминания из головы, забыть! И всё же… они не исчезнут. Никогда не исчезнут.

***

Я раскрыл глаза сквозь дымку тумана и очнулся в лаборатории под жалобный скулёж щенка. Августин здесь уже давно обжился, поэтому комната теперь выглядела, словно самый настоящий музей. Помещение было заставлено книгами, колбами, склянками, ёмкостями, самодельными спиртовыми горелками и ретортами. — Господин доктор, — прошипел Августин, даже не обернувшись. — Если Вы продолжите так и дальше исчезать, то, вместе с остальными, умру и я. От скуки. — Не торопитесь со смертью, — ответил я. — Сегодня предстоит много работы. Клементина может отправиться со мной в лес? — Ещё и Клементину впутываете… Эта девушка настолько сердобольна, что даже бескорыстно кормит эту мерзость, — Августин кивнул в сторону щенка. — Чёртов рассадник инфекции! Антисанитария! — Вам следовало бы полечить своё ананкастное расстройство личности, — фыркнул я, не желая больше слушать ворчание эльфа. — Я поищу Клементину, а после, когда успокоите свои чувства относительно лабораторного животного, начнём синтез ингибиторов бета-лактамазы. И я отправился на поиски Клементины. Я застал её в зале для больных. Их значительно поубавилось, но стоны всё равно как будто бы заглушали все остальные звуки. — Клементина, — позвал её я, но тут же меня за мантию схватила чья-то рука, почти чёрная и разложившаяся из-за вторичной инфекции. — Я прошу, доктор… — прохрипел мужчина. — Убейте меня. Я не хочу больше страдать. — Я не могу, — начал было я, но мужчина продолжил. — Моя супруга скончалась, мне нет смысла больше жить. Существовать. — Да, убейте нас, — застонала женщина справа от мужчины. — Мы больше не можем терпеть тоску по погибшим… Клементина взяла меня за руку под гул больных и вывела из зала. — Константин, не слушай их. Они больны, они в отчаянии. Мы и так слишком многих потеряли: из Гахарита, из окрестных земель. — Я знаю, — я склонил голову перед волчицей. — Но больные умирают по моей вине… Я не знаю, как помочь, как лечить эту неизвестную хворь! — Нет, это не твоя вина, Константин. Ты делаешь всё, что можешь, — вздохнула Клементина. — Однако я кое-что заметила. Больные как будто бы не хотят жить… Да ты и сам всё слышал. Они умирают гораздо быстрее. В особенности, если они кого-то потеряли из-за болезни. На секунду я задумался. Это было слишком странно, но я как будто не придал этому должного значения. — Ладно. Это материал для размышлений. И всё же ингибиторы бета-лактамазы сами себя не синтезируют. Мне нужна твоя помощь. Волчица подняла на меня глаза. — Чем я могу помочь? — казалось, Клементина была рада этому предложению. Я знал, что она отдаёт всю себя пациентам и, если бы выпала хоть одна единственная возможность что-то изменить, волчица без раздумий бы бросилась грудью на амбразуру. — Ты знаешь лес, как свои пять пальцев. Нужно найти немного земли, а здесь, вокруг вымощенных камнем дорог, мы вряд ли найдём стрептомицетов. Клементина сразу же закивала, и сменив маски с перчатками, мы вышли в город. Проходя по очередной булыжной мостовой, залитой каплями недавно прошедшего дождя, я на минуту представил, что иду по слизистой кишечника пациента с болезнью Крона, и нервно усмехнулся. Лес встретил нас молчаливым великолепием. Столетние сосны, подобные седым стражам, простирали к небу свои ветви-копья, пробивая низкие облака. Воздух был густым, как травяной настой, пропитанный запахом хвои, влажного мха и чего-то неуловимо горьковатого — словно сама земля дышала древними секретами. Клементина шла впереди, её бурая шерсть переливалась в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь лиственный полог. Она ступала мягко, будто боялась разбудить спящих духов леса. Я шёл за ней, мои пальцы сжимали пробирки, которые я захватил в момент, когда мы меняли средства личной защиты. Взгляд мой блуждал где-то между корней, оплетавших тропу, как вены старого Бога. — Здесь, — я остановился у поваленного буреломом дуба. Его ствол, покрытый бархатом мха, напоминал тело дракона, уснувшего в зелёном саване. — Стрептомицеты любят тень и влагу. Им нравится прятаться под корой, в перегное. Я молча опустился на колени. Земля под пальцами была тёплой, живой. Я аккуратно снял верхний слой — сухие листья, словно пергаментные страницы, а под ними — чёрный, почти маслянистый гумус. — Ты знаешь, что смешно? — сказал я. — Мы ищем в грязи спасение от супербактерий. Клементина присела рядом, её золотистые глаза отражали лес, как два маленьких солнца. — И впрямь! — она засмеялась в ответ. Ветер шевельнул верхушки деревьев, и сквозь листву просочился луч, упав прямо на пробирку в моих руках. Жидкая грязь внутри внезапно заблестела, как тёмное вино. — Думаешь, из этого получится что-то стоящее? — она взяла пробирку, повертела её, и тень от неё легла на землю, как вопросительный знак. — Стоит попробовать, — ответил я. И лес, хранящий миллионы нерассказанных историй, молча принялся наблюдать, как мы пошли дальше — шаг за шагом, человек и зверь. Мы собирали не просто землю. Мы собирали надежду.

***

В лаборатории мы, вместе с Августином, приготовили питательную среду, богатую глицерином и глюкозой, добавили соевую муку и аминокислоты, а затем положили пробирки в магическую сферу-термостат, чтобы бактерии начали расти при температуре около двадцати пяти градусов. С помощью магии мы быстро управились с ростом штаммов и принялись их оптимизировать, отбирать наиболее «продуктивные» штаммы с помощью микроскопа. До самой ночи мы фильтровали, экстрагировали и выделяли клавулановую кислоту из культуральной жидкости, пока не свалились с ног от дикой усталости. И всё же работа была выполнена. Мы смешали полученное вещество с дополнительными, чтобы получить что-то вроде таблеток. И у нас получилось…