Глава 31. Ради неё

Я замер в дверях отделения. Я практически не помнил, как зазвонил будильник, как я добрался до работы. Всё было как будто в полусне-полубреду. Я сжал сумку, перевешенную через плечо. Вокруг царила отнюдь не привычная больничная суета, а гробовая тишина. Всюду сновали люди в строгих костюмах, прерывая громкими шагами это безмолвие. Двое мужчин выносили из кабинета Галины Перидоловны папки с документами. Я постарался перевести взгляд, чтобы, на всякий случай, не вызывать подозрений, достал из сумки трёхгранник и вошёл в отделение. Медсёстры на посту тихо перешёптывались, бросая тревожные взгляды в сторону входа к нашей части корпуса. Прежде чем я ещё раз попытался осмыслить происходящее, ко мне подбежала Лена. — Костя, я была у главной, — без церемоний сказала она, оттягивая рукав моего пальто поближе к себе, подальше от посторонних слушателей. — Пошли. Переоденешься сначала. — Перидоловну под белы рученьки взяли? — улыбнулся я. В горле как будто пересохло, но меня почему-то очень радовала эта новость. Сколько же она нервов мне измотала… Мы двинулись с места к санитарной комнате. — Следственный комитет с самого утра тут роется. Главная в бешенстве — говорит, если доказательства соберутся, её не только уволят, но и дело заведут. Когда Палну вывели, она сливалась с цветом халата, — Лена неловко усмехнулась. — Доигралась, — ответил я. — Ладно, Лен, ты пока чайник поставь, я сейчас подойду. Мне нужно форму сменить. — Да, точно… — сказала Лена около санитарной. Она чуть ли не вознамерилась уже туда зайти. — Сейчас кофе сделаю. Я закрыл комнату и положил сумку на кушетку, доставая оттуда халат с хирургическим костюмом. Эта Галина Перидол, как всегда, была не кстати. Я хотел отпроситься у Лены, чтобы успеть в клинику на эндоскопию и радионуклидное исследование, а тут везде следственный комитет шныряет… Как же я ненавидел эту старую змеюку. Её уже без пяти минут уволили, а она всё ещё продолжает портить мне и без того несладкую жизнь. Внешне Галина Павловна напоминала мне кого-то давно забытого, но я не мог вспомнить, кого. Я попытался перевернуть ворох памяти внутри своей головы, и оттуда показалось лицо пациентки. Где же я её видел? На пропедевтике, на практике, на циклах?.. И тут рядом с ней появился образ руководителя студенческого научного кружка по психиатрии. И я вспомнил тот день. Я отпросился с пары по медицинскому английскому и поехал во взрослую больницу на салатовой ветке. Больница находилась в каком-то крайне неблагополучном районе Москвы. Меня никогда не пугали психиатрические пациенты в студенческие годы, зато вводили в панику люди, которые жили в Люблино. Я сидел на площадке, дожидаясь кружка, напротив меня красовались жёлтые стены, а по правую руку выпивали крепкий алкоголь потёртые мужики. Я нервно посматривал на часы, но в конечном итоге не выдержал, схватил портфель и зашагал к корпусу, потому что только там я мог чувствовать себя в безопасности. Я показал студенческий охране, зашёл в здание и проник на второй этаж, к нашей кафедре. Там я дождался, когда начнётся кружок, встретил руководителя, и мы вместе открыли кабинет. Через какое-то время подтянулись остальные студенты, Виктор Петрович плюхнул историю болезни на стол и сказал: — Сегодня у нас одна пациентка, — он открыл историю. — В общем-то, ситуация такая… Поступила с попыткой самоубийства, скорую вызывала дочь. Пациентка контакту доступна, высказывает антивитальные переживания. Тут у нас галлюцинации, бред… По словам пациентки, «считает, что умерла». Последняя госпитализация три месяца назад. Остальное давайте сами расспросим. — Напоминает шизоаффективное расстройство, — сказал я. — Ну вот сейчас и узнаем. Позовите, пожалуйста, кто-нибудь пациентку. Её зовут Валентина Юрьевна. Я подорвался с места и вышел в коридор. Там стояла женщина пожилого возраста и молодая девушка в белом халате. — Валентина Юрьевна, — начал я. — Пройдёмте, пожалуйста, к нам. Женщина грузно двинулась с места, я подождал, пока она сравняется со мной и пошёл за ней, чтобы не становиться к пациенту спиной. Вместе с врачом, мы усадили её на стул поближе к Виктору Петровичу, а потом сели на свои места. — Добрый день, Валентина Юрьевна, — сказал руководитель научного кружка. — Расскажите нам, как Вы сюда попали. Женщина минуту помедлила, её мимические морщины стали как будто бы даже глубже и суровее. Она была как выцветшая фотография — время стерло с неё былую яркость, оставив лишь блеклую тень того, что когда-то, возможно, называлось красотой. Уголки губ её были опущены вниз, словно под тяжестью невысказанных жалоб, а вокруг глаз — сетка мелких линий, как ветхая паутина. Пепел седых прядей пробивался сквозь тусклую массу волос, выдавая возраст безжалостно и грубо. Это была не благородная седина, а желтовато-серый налёт времени, напоминающий плесень на хлебе. Они висели безжизненными прядями. Без блеска, без силы — просто ещё одно напоминание о том, что её молодость давно истлела. — Вы знаете, — сказала пациентка. — Я утром проснулась, поняла, что умерла. Просто всё ещё могу ходить, шевелиться… — продолжила она, скрипя голосовыми связками. — Поняла, что больше не могу. — Как давно у Вас такое состояние? — задал следующий вопрос Виктор Петрович. — Месяцы… нет, годы. То хуже, то чуть легче. Но в этот раз… — её голос задрожал. — В этот раз я решила, что хватит. Виктор Петрович перелистнул страницу истории болезни. — А Вы слышите, может быть, что-то, чего другие не слышат? Или видите? — он повернул голову к пациентке, доброжелательно и сочувственно глядя ей в глаза. — Нет! Никогда! Я просто… — пациентка сжала кулаки и впервые за весь диалог посмотрела на Виктора Петровича в ответ. — Я просто не хочу жить. Иногда мне кажется, что все были бы счастливее, если бы меня не было! — А бывает у Вас такое, что настроение улучшается? Может, ненадолго, но Вы это чувствуете? — Бывает. Неделю или две. Я даже начинаю что-то планировать. А потом — будто шторм накрывает снова. Или вот я пенсию скопила, дочка помогла тоже. В Египет поехала, — пациентка слегка улыбнулась, но улыбка всё равно отражала скорбь. Я поднял руку. — Скажите, пожалуйста, Валентина Юрьевна, а Вы можете подробнее описать эти моменты «подъёма»? У Вас ускоряется мышление, становится настроение лучше или действия Вы какие-то импульсивные совершаете? Или более разговорчивой становитесь субъективно? — Ну, — женщина снова уставилась в пол. — Да, настроение лучше, но больше ничего из перечисленного. Мне ставили маниакально-депрессивный психоз три года назад. Не знаю… Я чувствую себя нормально, как обычные люди. — Понятно… — протянул Виктор Петрович, явно недовольный тем, что пациентка проговорилась о диагнозе студентам. — А Вашим родственникам приходилось иметь дело с психиатрами? — Нет, ни в коем случае, — ответила пациентка. — Это я первая такая. Сумасшедшая. — Ну что Вы, Вы не сумасшедшая… Дальше Виктор Петрович попросил её выполнить счёт по Крепелину, объяснить пословицы, поспрашивал её про первую госпитализацию. Тогда пациентке почти исполнилось сорок пять лет. И тут меня осенило, я снова поднял руку. — Валентина Юрьевна, а в раннем взрослом возрасте или пубертате у Вас не было ничего необычного в эмоциональном плане? Как Вы себя чувствовали лет до двадцати? — Замкнутой была. Но ничего необычного, — пациентка притихла. — Всё, как у всех. — Есть ещё какие-то вопросы к Валентине Юрьевне? — спросил руководитель кружка. Студенты молчали. — Тогда спасибо Вам большое, что побеседовали с нами, — сказал он. Хором студенты пожелали ей выздоровления и попрощались. — Ну что? Какие-то есть предположения у вас? — Виктор Петрович закрыл историю болезни и отложил на дальний угол стола, когда дверь закрылась, и пациентка уже не слышала нас. — Я считаю, что у пациентки рекуррентное депрессивное расстройство, — ответил я. — Потому что первая госпитализация произошла в возрасте сорока пяти лет, что слишком поздно для манифеста биполярного и шизоаффективного расстройств. Также её рассказы про «подъёмы» не дотягивают до гипоманий, маний и даже смешанных эпизодов. Это просто депрессия. Рекуррентная депрессия. — Да, — Виктор Петрович поднял вверх брови. Он всегда делал это так характерно и флегматично, что мне хотелось даже повторять за ним, когда я стану психиатром. — У неё вообще шизофрения поставлена, но пациентка вполне сохранна, ориентирована, психопродукцию отрицает… Не знаю, почему шизофрения и биполярное расстройство… Это и впрямь рекуррентная депрессия. Сознание вернулось ко мне. Эта женщина напоминала Галину Перидоловну лишь внешне. И как же странно, что это приятное воспоминание моей первой диагностической победы связало в нейронных сетях этих двух совершенно разных людей. Валентина Юрьевна не отражала той подлости и той злобы, свойственной бывшей заведующей. Я переоделся и вышел из комнаты, направляясь к Лене. За окном застучал дождь, словно торопливые пальцы. Лена наливала себе кофе из старого дышащего паром аппарата. — Лен, — обратился к ней я. — Как думаешь, кого теперь заведующим сделают? — Ох, Костя, — фыркнула она. — Даже думать об этом не хочу, — Лена повернулась, опираясь о стол, и поднесла чашку к губам. — После этого цирка с Галиной Перидоловной — кто угодно, лишь бы не я. Представляешь, сколько бумажной волокиты? А эти бесконечные отчеты? — А кто, если не ты? — я усмехнулся. — Ну, например, Николай Иваныч. Он уже лет пять на эту должность намекает. — Николай Иваныч? Он же даже с пациентами нормально общаться не умеет. Лена засмеялась. — Знаешь что? Я бы без сомнений выбрал тебя, — резко сказал я. Лена замерла, чашка её застыла в воздухе. — Константин, — она хмыкнула. — Ты либо слишком сильно веришь в меня, либо это какие-то побочки от твоих препаратов. — Ты лучший врач здесь, — я принялся буквально вгрызаться в неё взглядом. — И единственный, кто не боится говорить правду. Даже если она неудобная. Лена опустила глаза, покрутив чашку в руках. — Правда — это как раз то, из-за чего Галина Павловна сейчас сидит у следователей. — Нет, — я покачал головой. — Она там из-за жадности. А ты просто делаешь свою работу. Как надо. Тишина. Только дождь за окном и далёкие шаги в коридоре. Стекло выглядит ещё более матовым, как рентгенограмма при вирусной пневмонии. Лена наконец вздохнула. — Ладно, хватит. У меня амбулаторный приём, а ты, кажется, опять забыл поесть, — она потянулась к столу и швырнула мне яблоко. — На, пожуй, — улыбнулась Лена. Я поймал фрукт на лету и ухмыльнулся. — Вот видишь? Уже заботишься о коллективе. Настоящий заведующий. И теперь Лена бросила в меня уже салфеткой. — Знаешь, будущая заведующая? Мне бы отпроситься у тебя. — Куда? — Лена напряжённо принялась отмывать ложку от кофе. — Мне нужно в центр радиологии. Причём, к двенадцати уже. Я планировал прийти и сразу уйти, а тут эти… — Ну да, — выдавила Лена. — Иди. Засчитаю, как отгул за свой счёт. А что тебе там надо сегодня? — Бронхоскопию мне надо и пневмосцинтиграфию. Без гистологии и диагноза не понятно, от чего меня нужно лечить, — я встал из-за стола и посмотрел на Лену. — Я сейчас покопаюсь с историями, а потом заявление напишу и уйду. — Без проблем. Я вообще считаю, что следственный комитет тут в самый раз. Никто на тебя даже не посмотрит, когда Галина Пална — король арены.

***

Я расстегнул халат и сложил его в сумку, параллельно набрасывая на плечи пальто. Всё то, что я планировал сделать за сегодня, было выполнено, и я со спокойной душой отправился к КПП, минуя мужчин в костюмах, стараясь не оборачиваться. Но в тот момент, когда я оказался около скамеек, я резко почувствовал что-то напоминающее удушье. Сжав ладонью рёбра, я остановился, попытался прекратить позыв к невовремя нахлынувшему приступу кашля, но попытка оказалась тщетной. Чтобы не видеть снова эти пристальные любопытные взгляды прохожих, я закрыл глаза и прокашлялся в кулак, замечая привычный металлический вкус во рту. Лёгкие отказывались дышать так, как следует. Я готов был проклинать их, но, кажется, следовало бы, скорее, проклясть себя. Кое-как я добрался до метро. То, что происходило со мной, было не просто страшно, это было невыносимо страшно. И то, что приходилось часто останавливаться, и то, что нужно было терпеть на себе взгляды… Спёртый воздух заполненного до краёв вагона не приносил облегчения. Я завидовал каждому из тех, кто может дышать. Каждому. У порога клиники я толкнул тяжёлую дверь и подошёл к стойке регистратуры. Девушка с ярко накрашенными губами и крайне безразличным лицом жевала жвачку. — Добрый день, — обратился к ней я. — Не подскажете, как мне на бронхоскопию попасть? Она даже не посмотрела в мою сторону, просто ткнула пальцем в коридор и что-то пробубнила себе под нос. — Прошу прощения, я не расслышал. Повторите, пожалуйста. — Триста пятнадцатый кабинет, говорю. Третий этаж, молодой человек, — теперь она уже удосужилась обратить на меня раздражённый взгляд. — Уши почистите. Я попытался сдержать обиду, не дать ей поглотить меня, но это, определённо, было уже чересчур. Я направился к лифту, понимая, что лестница убьёт меня раньше положенного времени. Дверь в кабинет была слегка приоткрыта, я постучался и сразу же зашёл. — Добрый день, я на бронхоскопию, — выпалил я. — Константин Викторович, верно? — переспросила старая, как замшелый пень, женщина. Я кивнул. Она резко нахмурилась, начала заполнять какие-то бумаги, а потом заворчала, напоминая скрип колёс несмазанной телеги: — А, ещё один. Курильщик. От Вас за километр дымом пасёт. Знаете, сколько у нас таких? Вас лечишь, лечишь, а вы всё равно, как мухи, дохнете. — Что, простите? — я стиснул зубы, не понимая, почему я должен сейчас это слушать. — Спреем в рот пшикаем, на кушетку садимся, — фыркнула женщина, игнорируя меня всеми возможными способами. Я послушался, нашёл на столике спрей с лидокаином, брызнул им в горло и сел на клеёнку, которую застелила женщина перед моим приходом. По гортани растеклось какое-то очень необычное чувство. Будто мне вырезали её часть и заменили ватным шариком. Она обработала руки, набрала в шприц успокоительное и наложила венозный жгут. — Кулачком поработали, — женщина надела перчатки. — Что вводим? — спросил я. — А Вам зачем? Всё равно же ничего не даст это знание, — она закатила глаза. — Я врач. — Врач? — удивилась женщина. — А что ж Вы себя довели-то до бронхоскопии? — Вы скажете мне название препарата или нет? — я стиснул зубы от раздражения. — Мидазолам, — отрезала она, нащупала вену, сделала инъекцию, а затем расстегнула жгут. — Голову запрокидываем, через нос дышим, рот открываем. Я последовал инструкции, но как только женщина начала вводить в трахею трубку, всё тело как будто пробило электричеством. Захотелось так сильно закашляться, что я больше не мог себя сдерживать. Трубка продвинулась дальше, кашель вырвался хрипом, но тут же женщина слегка стукнула меня по плечу. Чувство этики ей явно не привили в Советском Союзе. — Не дёргайтесь! Хотите без бронхов остаться? И так уже мочалка какая-то, а не слизистая. Я уже не знал, то ли мне плакать, то ли смеяться. Это было настолько сюрреалистично, что будто бы и не со мной происходило вообще. Подумать только! Меня ругают, как глупого непослушного пса за то, что он нагадил там, где не следовало. — Вот они, сигареты Ваши, — врач ткнула в экран монитора. — Изменения видим? — аппарат защёлкал, забирая кусочки материала. Я сжал край кушетки, стараясь дышать носом. Поверхностно, чтобы не мешать. — Сначала доведут себя… — продолжила она, как будто бы я был не пациентом, а испорченным механизмом неработающих часов. — Конечно… А теперь вон что. Лечи вас всех после этого. Трубку вытаскивали медленнее, чем вводили. Горло горело, будто его протёрли наждаком. Я приподнялся, сплёвывая в подставленный лоток — слюна была розовой от крови. Она швырнула перчатки в урну и подала мне салфетку. — Дня через четыре будут результаты. Хотя Вам и так всё уже ясно, да? Доктор, — процедила женщина. — Спасибо, — зло выдавил я. — Себя поблагодарите, — врач подошла к столу и плюхнулась на кресло. — Может быть кашель с кровью, не пугайтесь. — Он у меня и так с кровью, — я взял пальто и вылетел из этого кабинета, чтобы больше не видеть эту тварь. Онкология теперь казалась ещё более реальной, чем просто какое-то затемнение на рентгенограмме. Я посмотрел на салфетку с ржавыми пятнами и попытался сдержаться снова. Но уже не от кашля, а от слёз. Я чувствовал себя униженным, ничтожным маленьким школьником, которого избили за гаражами старшеклассники. Безжалостно, жестоко… Я вдохнул поглубже воздух в грудь, чтобы выдержать ещё и сцинтиграфию. Если и рыдать, то только не сейчас…

***

Когда я уже стоял перед огромным белым аппаратом, напоминающим длинную трубу, я резко почувствовал нарастающую тревогу. Мужчина-рентгенолаборант уже всё объяснил мне, ввёл радиофармпрепарат в вену, показал, где находится аэрозоль для ингаляции, в котором содержался радиоактивный газ. Он должен был накопиться в отдельных очагах лёгких и проявиться на снимках. «Ложитесь на стол, руки вдоль тела», — сказал мужчина через приёмник. Пластиковая поверхность была обжигающе ледяной. Когда стол начал въезжать в туннель, ладони моментально вспотели. «Лежите неподвижно. Дышите, как обычно дышите», — сказал он снова. Но что значит «как обычно», когда грудь сжимает невидимыми стальными обручами, когда сердце колотится так, будто норовит вырваться через горло, когда в ушах стоит такой вой, словно в моей голове включили реактивный двигатель. Паника… Самая настоящая паника! Снова. Я зажмурился. Это всего лишь диагностическая процедура, это не больно! Так почему же ты продолжаешь считать, что умираешь, Константин? Щелчок аппарата — громкий, резкий, оглушающий. Я вздрогнул всем телом, как тут… «Лежите неподвижно, иначе нам придётся прервать процедуру» Аппарат нависал надо мной, как огромная белая гробница. «Константин Викторович, у Вас всё в порядке? Дышите спокойно» Я не смог ответить. Грудь сжало так, будто на нее положили бетонную плиту. Пальцы вцепились в край стола, суставы побелели от напряжения. И тут я услышал сквозь пелену белого шума, как аппарат перестал издавать звуки, слышались только шаги. Мужчина подошёл поближе, пытаясь понять, что происходит. «Сейчас задохнусь. Прямо здесь. Они вытащат мой труп из этого аппарата! Я не хочу погибнуть в этой консервной банке!», — пронеслось в голове. Стол начал медленно выезжать из туннеля, и я увидел лицо лаборанта. — Да, аппарат и впрямь пугающий, — он почесал затылок и устало улыбнулся. — Вы не первый за этот день, у кого такая реакция. Хотите попить водички? Я снова не смог выдавить из себя ни слова, но то, что этот непринуждённый голос успокаивал меня, трудно было отрицать. — Тогда сейчас принесу, — мужчина спокойно отправился к кулеру, чтобы не вводить меня ещё глубже в смятение своим беспокойством. Сам по себе он выглядел достаточно флегматичным. — Попробуйте задержать дыхание на три секунды, — сказал он, наливая воду в стакан. — Считайте про себя. Пальцы свело судорогой, я уставился в пол, пытаясь понять, почему же я до сих пор нахожусь в таком ужасе, учитывая то, что в моей крови сейчас циркулирует бензодиазепиновый транквилизатор после бронхоскопии. — Вы меня слышите? — лаборант вложил стаканчик мне в руку. — Попейте, скоро должно отпустить. Дрожащим голосом я выдавил нечто, похожее на: — Простите. Просто нервный день. — Я понимаю, — ответил он. — Вы, когда успокоитесь, скажите. Мы продолжим. Мужчина отошёл в соседнюю комнату, и тут мои руки снова покрылись мурашками, буквально одеревенели от пылающего внутри адреналина. Я пытался представить что-то хорошее, но в висках стучало лишь: «Я умираю, я больше не могу, я умираю!». И так круг за кругом. Но вдруг… Словно луч света в кромешной тьме, передо мной возник её образ. Валерия. Её мягкие, как шёлк, волосы, падающие на плечи идеальными волнами, будто тушь, растёкшаяся по пергаменту. Очки в чёрной металлической оправе, которые она всегда поправляет указательным пальцем, когда пытается сосредоточиться… Два осколка голубого зимнего неба, в которых отражается целая вселенная: полёт над высокими горами, в облаках, что затаили в себе мириады мелких блестящих капель дождевой воды, готовящейся пролиться на землю бушующим ливнем! Я представил, как она улыбается. Нежно. Только мне. Как будто говорит без слов: «Дыши, глупый. Я же с тобой». Сердце, ещё секунду назад рвавшееся из груди, замедлило бег. Дыхание, прерывистое и хриплое, выровнялось, наполняя лёгкие живительным кислородом. Даже пальцы потеплели, будто она взяла их в свои — такие маленькие и хрупкие. «Можем продолжить?», — спросил лаборант через приёмник. Я согласился еле заметным кивком. Она всё ещё была со мной. Робкая, настоящая, искренняя. Ради неё я мог пережить даже этот день. Ради неё…