Глава 32. Гвоздь в крышку гроба

Дождь начинался исподволь — сначала редкие капли, скользящие по лицу, потом гуще, тяжелее, пока весь мир не превратился в размытое серое полотно. Я стоял под навесом психиатрической клиники, прячась от дождя, чтобы не запачкать водой, стекающей с пальто, пол в кабинете Романа Игоревича. Ветер швырял по асфальту мокрые окурки, которые курильщики редко удосуживаются выбросить в урну. Тяжело. Сигарета в моих пальцах дрожала, как стрелка у сломанного прибора, который демонстрируют студентам на кафедре гигиены, но запрещают трогать, чтобы не добить его окончательно. Я прикрыл ладонью огонёк, защищая его от ветра, и сделал первую затяжку. Дым, едкий и тёплый, заполнил рот, проник глубже, в самые потаённые уголки лёгких — туда, где уже, наверняка, разрослась эта проклятая злокачественная опухоль. «Какой идиот курит, зная, что у него рак?» Но я курил. Потому что иначе — пустота. Потому что без этого горького вкуса на губах я чувствовал себя голым, беззащитным перед лицом всех тех диагнозов, что сам же когда-то ставил другим. Перед глазами всплыл Блонский. Не просто имя в старой истории болезни — а целый образ, живой и горький, как этот дождь или как дым горящего табака. Я видел его снова: сгорбленную спину, дрожащие руки с жёлтыми ногтями, глаза, бочкообразную грудную клетку и расширенные межрёберные промежутки. Перед экзаменом по пропедевтике студенты обычно должны написать историю болезни самостоятельно, выбрав себе пациента. Я даже специально выпросил у преподавателя кого-нибудь с заболеванием лёгких. Мол, если вдруг появится — я обязательно возьму. И вот, когда в больницу, в наше отделение, завезли молодого парня с астмой, всех желающих, включая меня, повели к нему, чтобы собрать анамнез, посмотреть и, может быть, выбрать для написания истории. Мы зашли в палату, все в белых халатах, ещё пахнущих стиральным порошком и студенческой самоуверенностью, с дешёвыми фонендоскопами на плечах, заказанных в каких-то сомнительных интернет-магазинах. Перед нами лежал буквально ещё мальчик лет восемнадцати. Он рассказал, что почувствовал удушье, когда попытался выполнить утреннюю зарядку, и поэтому попал в больницу. Мама вызвала скорую из-за чрезмерной гиперопеки. Мы задали стандартные вопросы про сопутствующие хронические заболевания, которые он отрицал, собрали семейный анамнез, расспросили про приступы — их практически не возникало, не учитывая случай с зарядкой, — а потом принялись выслушивать поля лёгких. Свистящих хрипов на выдохе или ослабленного дыхания никто из нас не услышал. Потом я попытался выяснить у него то, какие именно препараты он принимает, бывает ли у него усиление симптомов по ночам, случается ли кашель, выделяется ли мокрота и какого она цвета, но у пациента как будто бы и вовсе ничего из перечисленного не было, а препараты он принимал, но не помнил какие, потому что, вместо него, за приёмом следила мать. В глубокой печали я вышел из палаты. Неужели мне придётся взять его? Тут же такая неяркая клиника… Что мне писать в истории? — Ты что-нибудь услышал? — тихо спросил я у одногруппника, имея в виду аускультацию. — Там же даже хрипов нет… Он покачал головой, однако по лицу его было понятно, что ему всё равно. У него уже был пациент с острым гепатозом — охряно-жёлтый, как будто бы его только что посыпали железной рудой. Но вдруг из-за угла выглянула врач, услышав наш диалог. — Хрипы, говорите, не услышали? — бойко и задорно спросила она. — Я вам щас такого пациента покажу! Там не ХОБЛ, там ХОБЛище! Печень во-от такущая! — врач развела руками. — Пропальпируйте, попробуйте. Блонский у него фамилия, в четыреста пятой палате лежит. Хрипы слышно за километр. Господи, как же я обрадовался! Я мигом прошмыгнул в ту палату и увидел своего пациента практически сразу. Это был пожилой мужчина, от которого пахло так, будто бы он не мылся целых два месяца, но меня это не остановило. — Здравствуйте! — выпалил я. — Я студент. Можно с Вами пообщаться? — А чего ж нет, — прохрипел он. — Расскажите, пожалуйста, как Вы сюда попали, — наивно и крайне приветливо продолжил я. — Да вот… Вышел я на балкон покурить, — закашлялся пациент. — И чувствую — дышать совсем не могу, — голос его был таким специфическим. Очень сложно описать то, как именно он звучал. Блонский говорил так, будто бы ему мешала мокрота, скопившаяся в бронхах, будто все дыхательные пути у него были в полной обструкции, будто… Я был в восторге! — У меня вообще инфаркт был тогда, но врачи говорят, что я его не почувствовал из-за нейроп… Сахарный диабет у меня короче, с нервами какая-то беда. — А есть у Вас ещё какие-то заболевания, кроме сахарного диабета и вот… Перенесённого инфаркта миокарда? — я надеялся услышать то, что он сам знает про свою хроническую обструкцию. — Гипертония у меня, сынок, — закашлялся Блонский. — Вон таблетки у меня какие-то в шкафчике. Посмотри, может что яснее станет, — он открыл прикроватную тумбу. Там лежали ривароксабан, клопидогрел, омепразол, метопролол, каптоприл и спиронолактон. Исходя и этого я сделал выводы. Наверняка, антикоагулянт и антиагрегант ему назначили из-за перенесённого инфаркта, омепразол из-за каких-то язвенных изменений желудка или гастрита, метопролол для снижения нагрузки на сердечную мышцу, каптоприл от гипертонической болезни, а спиронолактон, возможно, из-за отёков. Был ещё вариант, что диуретик требовался для снижения объёма циркулирующей жидкости, что тоже могло повлиять на снижение артериального давления. — А в какой дозировке Вы метопролол пьёте? — спросил я, пытаясь понять, не вредят ли ему бета-блокаторы при такой тяжёлой обструкции. — Я похож на того, кто знает дозировку? — усмехнулся пациент. Я хихикнул, испытывая неловкость. Мне хотелось сказать, что так нельзя, но на третьем курсе я даже не имел представления о том, как нужно правильно общаться с пациентами. Поэтому просто промолчал, оставляя всё на совести лечащих врачей. — А какое для Вас комфортное артериальное давление? Вы сказали, что у Вас гипертоническая болезнь. — Сто сорок примерно, — ответил Блонский. — А диастолическое? — уточнил я. — Чего? — он подтянулся поближе, делая вид что просто не расслышал, хотя, я уверен, он даже не знал этого слова. — Э-э, — замешкался я. — А кем Вы работали, скажите, пожалуйста? У Вас были какие-то профессиональные вредности? — Таксист я, сынок. Но самая главная вредность — это моя тёща, царство ей небесное. Вот уж кровь мне всю выпила, гадюка! — Ладно, — замолчал я снова, пытаясь вспомнить, что же там ещё по плану сбора анамнеза. — А послушать Вас можно, на руки Ваши посмотреть? — А чего ж нельзя? — пациент показал мне пальцы в виде часовых стёкол, а затем встал, и я услышал то, каким тяжёлым вдруг стало его дыхание. Мне казалось, что я слышал хрипы даже тогда, когда ещё не вставил в уши фонендоскоп. Везикулярное дыхание было ослабленным, прослушивались совершенно шедевральные сухие рассеянные хрипы, похожие то ли на свист, то ли даже на жужжание… Они усиливались при форсированном выдохе. Потом я пропальпировал его печень. И, о, Господи! Какая же она была огромная! Я был шокирован и восторжен одновременно. Я давно уже решил, что хочу взять его историю, но после пальпации, перкуссии с характерным коробочным звуком и аускультации отпали последние сомнения. Я прибежал к преподавательнице с горящими глазами, назвал фамилию пациента и громко заявил, что очень сильно хочу писать по нему. Мне скинули данные на почту, и я сотворил шикарную историю, которую потом превосходно защитил на экзамене. Я запомнил Блонского навсегда. Но я никогда не думал, что однажды мало чем буду от него отличаться. Да, на рентгенограмме у него не было патологических затемнений. Только лёгочный рисунок был диффузно обеднён, сердце увеличено в поперечнике, аорта склерозирована, да и это, в целом, всё, что там можно было увидеть. Однако, я уверен, Блонский продолжил курить. Даже несмотря на всю тяжесть своей дыхательной недостаточности. Я затянулся снова, глубже, до хрипа, до спазма в груди. Дождь стучал по крыше навеса, капли падали рядом, образуя лужицы, в которых отражался тусклый свет. Я знал, что должен затушить сигарету. Войти в клинику. Рассказать Роману Игоревичу про паническую атаку, про то, как по ночам я просыпаюсь от собственного кашля и боюсь задохнуться. Но вместо этого я сделал ещё одну затяжку. Потому что это был мой последний якорь. Последняя иллюзия контроля. Я затушил окурок о мокрую урну, и он с тихим шипением упал внутрь. Я вздохнул — хрипло, как Блонский — и потянул на себя тяжёлую дверь клиники. На губах всё ещё оставался вкус табака. Горький. Привычный. Смертельный.

***

— Войдите. За дверью послышался знакомый, чуть хрипловатый голос Романа Игоревича. Я задержался на секунду перед массивной деревянной дверью с потускневшей табличкой «Р.И. Беркаев. Врач-психиатр». В носу застоялся больничный воздух — спирт, пыль, слабый шлейф чьих-то духов. Где-то в горле подкатил комок, и я сглотнул, пытаясь заглушить тошноту. Я толкнул дверь. Кабинет был таким же аскетичным, как в прошлый раз: ни лишних деталей, ни книжных шкафов. Просторное помещение, залитое холодным апрельским светом. В центре — дубовый стол с монитором, на экране мерцали записи. Рядом — единственное кресло для пациента, низкое, с серой обивкой, нарочно поставленное чуть ниже врачебного. Роман Игоревич поднял глаза от экрана, уголки губ дрогнули в слабой улыбке. — Садитесь, Константин, — Роман Игоревич отодвинул клавиатуру. — Спасибо, что нашли время, — пробормотал я, опускаясь в кресло и вцепляясь в подлокотники. Он махнул рукой, будто отмахиваясь от формальностей. — Да бросьте, — он повернул монитор так, чтобы я не видел экран, и сложил руки на столе. — Ну, как вы? Я глубоко вдохнул. За окном мелькали фары машин — резкие, как вспышки. — Думал, будет легче, — челюсть свело, и перед глазами сразу всплыли сегодняшние процедуры: трубки, иглы, холодный металл аппаратуры, местные анестетики. — Сам виноват, — вздохнул я. Роман Игоревич не торопился. Ждал. Его взгляд был тяжёлым, но не давящим. — Простите. За то, что сам отменил амитриптилин и перенес встречу… из-за этой новости. — Антидепрессант вы отменили по необходимости, в этом нет ошибки, — пальцы его слегка постукивали по столу. — А с переносом встречи… в целом, я тоже могу понять, — сказал он. — Диагностику уже проходили? — Да, сегодня, — горько усмехнулся я. — В томографе случилась паническая атака. Он взглянул в монитор, быстро что-то напечатал. Я следил за его пальцами — точными, привычными к клавишам. — Константин, — он наконец повернулся ко мне. — Тело и психика связаны. Вы и сами это знаете. Ламотриджин я выпишу, но… — он сделал паузу, — не отказывайтесь от основного лечения. От химии, лучевой, от операции, — взгляд его упал на стол. — Вы говорили, что это бессмысленно. Но нормотимики помогают только живым. Грубо звучит, но это так, — он поднял глаза. — Я не хочу потерять пациента. Кабинет, залитый холодным светом, вдруг показался стерильно-чужим. Я закашлялся — резко, с надрывом. Из кармана выпала пачка сигарет. Роман Игоревич поднял бровь. — Вы всё ещё курите? — спросил тихо. В горле стоял металлический привкус. — Да, — я сжал кулаки. — Есть вещи, с которыми не справляюсь. Он медленно встал, подошел к окну, спиной ко мне. Он приоткрыл форточку, и холодный воздух ворвался в комнату. — Даже сейчас, — он говорил без осуждения, но в его голосе слышалась усталость. — Даже зная, что каждый вдох дыма — это гвоздь в крышку вашего гроба, — Роман Игоревич резко повернулся. — Вы ведь понимаете, что это не просто слабость? Это медленное самоубийство. Я молчал, сверля взглядом пол. — Все равно я… — Все равно что? — он резко шагнул ко мне. — Все равно умрете? Тогда умрите как врач. Не как пациент с сигаретой в руке. Не как труп, который ещё дышит. Умрите, глядя в глаза тем, кого ещё можете спасти. Тишина. За окном закричал ворон. — Вы… — он внезапно сел напротив меня. — Ты… был лучшим из моих студентов. И сейчас, — он ткнул пальцем в мою грудную клетку. — Здесь ещё бьётся сердце врача. Не дай ему сгореть в этой пачке, — Роман Игоревич поднял собрание с пола. — Брось. Сегодня. Сейчас, — его голос стал тише. — Не ради себя. Ради своих пациентов. Я закрыл глаза. — Хорошо, — выдохнул я. — Хорошо, — повторил он, и в голосе его растаяла жёсткость. — Сделаем это правильно. Как врачи. Лучший студент. Эти слова жгли сильнее дыма. — Константин. Я поднял глаза. Он смотрел на меня не как на историю болезни, а как на человека — того самого, которого когда-то сам учил видеть не диагнозы. Роман Игоревич учил видеть людей. Он всегда говорил, что к каждому нужно находить особый подход. И сейчас он, казалось, будто был на грани отчаяния. Он хотел повлиять на меня пламенной речью, но не мог с точностью знать, какие именно слова должны вызвать во мне ощущение силы. — Это ещё не поражение. В кабинете запахло бумагой. За окном плыли тучи. Он протянул рецепты. — Н-холиномиметик снизит тягу. Но главное… — Роман Игоревич постучал пальцем по виску, затем неожиданно коснулся моего плеча, — захотеть жить. Ты разве хочешь всё это потерять? Этот мир. — Не хочу, — прошептал я. Мне было стыдно. Он махнул рукой, но я видел — ему было важно это услышать. — Если станет хуже — звоните сразу, — Роман Игоревич снова перешёл на «Вы». — Не ждите, когда депрессивный эпизод заставит Вас снова прыгать под поезда. — Я понял, — ответил я, вставая с кресла и подходя к двери. Полсекунды я помедлил, собираясь с мыслями. Нужно было прийти в себя. — Простите за резкость, — вдруг послышалось сзади. И снова тишина. За окном шумит ветер, капли, скопившиеся на крыше после дождя, стучат по подоконнику, будто отсчитывают секунды. — Я перегнул. Должен был найти другие слова, — сказал Роман Игоревич. И тут весьма неожиданно во мне проснулся смех. Горький, но искренний. — Роман Игоревич, — улыбнулся я. — Кажется, именно этого мне и не хватало. Мужского пинка под зад. Он застыл, а потом его лицо медленно расплылось в лёгкой улыбке — не привычной профессиональной, а той, которой улыбаются старые друзья. — Так бросаете? — Бросаю. — Точно? — А вы сомневаетесь? Он загадочно хмыкнул. — Тогда до встречи. И… Я горжусь Вами.