Глава 33. Абстиненция

Дома я принял таблетки, включая только что приобретённый ламиктал. Я спрашивал в аптеке и про цитизин, который назначил Роман Игоревич от никотиновой абстиненции, но, к несчастью, этого препарата у них не было, и я не стал искать его в других местах. Я был настолько измотан этим ужасным днём, что еле волочил ноги. Решил, что попробую переломаться сам. Я ещё раз уточнил у Валерии насчёт завтрашней встречи, и она подтвердила её, сказав, что будет на Киевской примерно к пяти вечера, вместе с каким-то сюрпризом. Я заварил себе чай, наскоро приготовил что-то перекусить, накормил, погладил кота, надел перстень и лёг на кровать, проваливаясь в глубокий сон.

***

Сквозь дымку я смог различить высокие своды лаборатории Августина. Я огляделся и заметил волчицу, которая сидела рядом со щенком, сжимая его так, будто не понимала, что она делает ему больно. Щенок пищал, визжал, вырывался, но в глазах Клементины я не видел ничего, кроме пустоты. — В чём дело, Клементина? — я опустился на колени рядом с ней. — Отпусти лабораторное животное, пожалуйста, ты его сейчас задушишь. Но в тот момент, когда я попробовал забрать у неё щенка, волчица взвыла горьким звериным воплем, а затем его сменило хриплое надрывное скуление. — Клементина?.. — я коснулся её плеча. — Нет, нет… — зарычала она, стискивая клыки и мотая головой. — Не уберегла, не смогла! Волчица выпустила щенка и встала на ноги, зарываясь когтистыми пальцами в пепел волос. Она рвала их на себе, пыталась прокусить до крови губы, часто и очень прерывисто дыша. — Клементина, — я взял её за плечи, заставляя посмотреть мне в глаза. — Что стряслось? — Диаваль! — отчаянно закричала волчица, и лицо её обезобразила гримаса боли. — Заболел… — Где он?! — дальше мои руки уже действовали сами, без сопровождения разума. Я схватил сумку с лекарствами, которые мы готовили с Августином и приготовился бежать, вместе с волчицей, в покои брата. Но волчица лишь упала на колени. — Я… Единственная, кто останется у наших воронов и волчат, — прошептала она. — Я не пойду туда… — по щекам её снова побежали ручейки слёз, круглые брови нахмурились в немом отрицании. — Мы спасём его, Клементина. Но для этого мне нужно знать, где его спасать! — вырвалось из меня. Вместо боли во мне теперь звучала агрессия. Почему, когда у нас так мало времени, Клементина отказывается помогать мне?! — Хорошо… — Клементина, пошатываясь, поднялась и повела меня через лабиринт коридоров. Дверь в покои Диаваля была приоткрыта, и оттуда лился тусклый свет свечи. Я почувствовал запах. Сладковатый, как будто бы предсмертный. Воздух казался здесь особенно тяжёлым, пропитанным потом и снадобьями. На большой кровати посередине покоев лежал Диаваль, буквально пригвождённый к простыне. Чёрные волосы с алыми прядями, обычно густые и непокорные, как мои, были мокрыми от пота, слипшимися на лбу и висках. Бледно-серое лицо с небольшим землистым оттенком выдавало тяжелейшие муки. — Диаваль, — прохрипел я, подбегая к кровати. — Брат… — прошептал он и медленно повернул голову в нашу сторону. Раньше его голос звучал, как сталь, как Королевская доблесть, но не сейчас. Я увидел, как Клементина хотела броситься к нему тоже, но, поймав испуганный взгляд Диаваля, тут же остановилась. Все мы понимали, что, если умрёт ещё и Клементина, то у нас больше не будет ни Королевы, ни Короля, ни шанса на то, что их дети когда-то обнимут мать. Но я подошёл ближе и сел на кровать, прикасаясь к его лбу рукой без перчатки. Кожа его была обжигающе горячей. — Держись, — только и смог сказать я. — Позволь осмотреть тебя. Диаваль даже не смог кивнуть мне, просто разжал пальцы, ранее судорожно сжимающие простыню. Я ещё раз оглядел его: скуловые области выдавали яркую гиперемию на фоне общей бледности, губы его были сухие и покрытые трещинами. Когда я приподнял рукав его чёрной рубашки, я заметил на внутренней поверхности предплечий множественные мелкие язвы около трёх или пяти миллиметров в диаметре. Дно язв было некротизировано, присутствовал гнойный экссудат. При пальпации наблюдалась локальная гиперемия, но отёк отсутствовал. Это означало, что на его коже начинали проявляться первичные септические очаги, однако время ещё было, потому что вторичная инфекция пока что не присоединилась. При пальпации лимфатических узлов я заметил, что поднижнечелюстные были болезненными, увеличенными, но эластичными, все остальные были увеличены тоже, но незначительно. Это могло свидетельствовать о лимфоаденопатии и иммунном ответе. Затем я подсчитал частоту его дыхательных движений. Двадцать два в минуту — легкое тахипноэ. Перкуссия продемонстрировала лёгочный звук с коробочным оттенком. Возможно, у Диаваля уже начинался отёк, учитывая плохо различимые без фонендоскопа отзвуки влажных хрипов в верхних долях. Аритмичный, слабо наполненный пульс под сто десять ударов в минуту… Всё это я мог позволить себе считать признаком компенсаторной тахикардии. Живот был мягким и безболезненным, но печень при пальпации выступала на один сантиметр из-под рёберной дуги, она уже, скорее всего, реагировала на интоксикацию. Сознание было ясным, ориентация была сохранена, зрачки вяло реагировали на свет свечи, сухожильные рефлексы были снижены. Вероятно, это, вместе с лёгким тремором, можно было бы считать нейротоксикозом. — Он выживет? — снова завыла волчица, обессиленно падая на колени около входа в покои. Я подошёл к ней, оставляя небольшое расстояние между нами. — Когда он заболел, Клементина? Я имею в виду именно то, что мы видим сейчас, а не начальные неспецифические проявления. — Он говорил, что ему очень тяжело… — Когда и что именно он говорил? — чуть строже спросил я. — Что не справляется. Что каждую ночь видит лица погибших. Что боится за Аурелия… за детей… — её голос сорвался. — Он сказал, что корона стала для него клеткой, а долг перед Аастой — петлёй на шее. Он сказал это вчера вечером. А сегодня… — волчица прижала уши, будто бы ей было очень стыдно спрашивать ещё раз. — Это ещё можно исцелить? У нас же есть эти твои антибиотики, другие снадобья, которые вы готовили с Августином… — Скорее всего, это сепсис. Я в срочном порядке дам ему всё необходимое, всё то, что мы синтезировали в лаборатории в нужных дозировках, но… — меня резко осенило горьким осознанием. — Но, кажется, дело в том, что он тоже не хотел жить. Это правда, волчица? Она кивнула, понимая, к чему я веду. Я тихо выругался. Медлить было опасно. — У нас есть лунные лилии? Помнишь, ты говорила мне перед Великой Битвой о том, что они исцеляют уныние? Я думаю, что, вместе с сепсисом, Диавалю и остальным, нужно помочь справиться с реактивной депрессией. — У меня есть, но совсем немного. Нужно идти в горы, к лунной пещере, чтобы собрать на всех. Те, что я принесла с собой, я никому, кроме него, не отдам. — Начнём с малого. Приготовим из них зелье. Я вколю ему антибиотики и ингибиторы бета-лактамазы, а ты принеси готовый пузырёк с отваром из лунных лилий, идёт? Волчица вытерла слёзы и отправилась в лабораторию, а я снова вошёл в комнату, оглядывая грудную клетку Диаваля. Он всё ещё дышал. — Я обработаю твои раны, чтобы не допустить вторичного инфицирования, — сказал я, приподнимая рукав его рубашки. Его пальцы задрожали, когда я начал поливать настойкой небольшие язвы на запястье. Черные прожилки вокруг ран выглядели зловеще, но я тщательно очищал каждую, накладывал мазь, которую тоже захватил с собой, и перевязывал мягкими повязками. — Это… бесполезно, — выдавил Диаваль. — Замолчи, — я сдерживал себя от того, чтобы не зарыдать, поэтому эта фраза прозвучала слишком грубо. Мне самому нужно было справиться с нахлынувшими эмоциями, я не сильно отдавал себя отчёта в том, что говорю. Из груди Диаваля вырвался хриплый звук, отдаленно напоминающий смех. Я почувствовал, как уголки губ сами собой дрогнули в ответ. Когда я перешел к обработке ран на ногах, я заметил, как мышцы брата напряглись от боли, это внешне напоминало судорогу. Мои пальцы стали работать аккуратнее, движения стали осторожнее. — Помнишь, как ты сделал Клементине предложение? — спросил я, стараясь отвлечь его. — Ты тогда ещё снял свой перстень с пальца и встал на колено перед ней. — Да, — Диаваль едва заметно улыбнулся. — А потом, когда наши губы сомкнулись в поцелуе пришёл Мун с Луночкой. Он закрыл её глаза, чтобы она не видела этого… Я кивнул, доставая очередные лекарственные средства. — Будет больно, — предупредил я, набирая антибиотики в шприц. Я ввёл инъекционный материал в дельтовидную мышцу Диаваля, но тот даже не дрогнул. Я постоянно проверял, дышит ли он, смотрел на то, как движется его грудная клетка. И вдруг он потянулся к моей руке. — Спасибо, — сказал Диаваль. — Ты мой брат, и это моя работа. Всё в порядке, — я сжал его руку, чтобы подбодрить. Как сказала однажды Клементина, «Aegroto dum anĭma est spes esse dicĭtur». Пока его сердце бьётся, я ни за что не сдамся.

***

Я резко проснулся от того, что задыхался. Горло сжалось в сухом спазме, лёгкие горели, будто в них насыпали раскалённых углей. Я сгрёбся в комок, впиваясь пальцами в матрас, пока кашель выворачивал меня изнутри. В темноте комнаты звук был особенно резким, почти звериным. И, когда наконец отпустило, я сел на кровати, чувствуя, как пот стекает по спине, а в груди ноет тупая, но привычная боль. На кухню я шёл медленно, босиком, ощущая холод паркета под ступнями. Окно было распахнуто — я оставлял его так почти каждую ночь, будто свежий воздух мог смыть из квартиры запах табака и бессонницы. Но лёгкие, как всегда, напоминали о себе: дышать было тяжело, будто в них оставалась лишь половина привычного объёма. И тут я увидел их. Пачка «Sobranie» лежала на столе, чуть смятая, полупустая. Я купил её перед тем как дать Роману Игоревичу слово. «Каждый вдох дыма — это гвоздь в крышку Вашего гроба», — сказал он тогда. Я взял пачку в руки. Пластиковая плёнка хрустела под пальцами. Одну. Всего одну. Мозг тут же услужливо подкинул воспоминание: глубокую затяжку, когда дым заполняет всё, когда на секунду отпускает и можно просто не думать ни о чём… Но потом я представил Романа Игоревича. Его кабинет. Его руки, сложенные на столе, когда он слушал меня, не перебивая. «Вы ведь понимаете, что это не просто слабость? Это медленное самоубийство». Я швырнул пачку в мусорное ведро. Она ударилась о дно с глухим стуком. Сердце бешено заколотилось, во рту пересохло. Я схватил стакан, налил воды, но рука дрожала, и половина воды случайно пролилась на пол. Это просто сигареты. Просто привычка. Но в тот момент это казалось единственным, что ещё связывало меня с тем временем, когда я не знал, как ощущается то чувство, когда в тебя впихивают бронхоскоп, когда я не знал, что в мире всё же существует такое отчаяние и такой страх, которые не сможет купировать ни одно лекарственное средство. Я стоял, опёршись о раковину, и смотрел, как луна отражается в луже на полу. Впервые за двенадцать лет я не закурил.

***

Когда я уже лежал на кровати, прижав ладони к вискам, это всё равно не сильно мне помогало от начинающейся никотиновой ломки — голова раскалывалась, будто в неё вбили гвоздь и теперь медленно проворачивали к самым базальным ганглиям. Каждый удар пульса отдавался в затылке, в висках, за глазами, и я стискивал зубы, чтобы не застонать. Но хуже всего было в груди. Лёгкие будто сжали тисками, не давая вдохнуть. Воздуха не хватало, и я ловил его короткими, жадными глотками, однако насыщения не наступало — только нарастающая паника, будто я тону. Руки сводило мелкой, неконтролируемой дрожью, пальцы сами сжимались в кулаки, потом разжимались, будто ища сигареты. Я перевернулся на бок, подтянул колени к животу. Внутри всё горело. Не то чтобы боль — скорее, навязчивое, невыносимое ощущение, что чего-то не хватает. Как будто вырвали кусок меня самого, и теперь тело кричало, требовало его назад. Желудок ныл, подкатывала тошнота, но рвать было практически нечем. Роман Игоревич говорил, что надо купить цитизин. Что будет легче. Но я не купил. И теперь расплачивался за это. Кожа то покрывалась липким потом, то леденела. Я сбросил одеяло, потом натянул его обратно, но ни жар, ни холод не проходили — только бесконечное метание между двумя состояниями, будто тело забыло, как просто «быть». Я зажмурился. Мысли путались, цеплялись за обрывки воспоминаний: вот я достаю зажигалку у окна, вот закуриваю, делаю первую затяжку, вот дым заполняет лёгкие, и на секунду всё становится тише… Нет. Нельзя. Я вдавил кулак в матрас и сглотнул. Встать было страшно — знал, что закружится голова, что ноги подкосятся. Поэтому просто лежал, сжимаясь в комок, и слушал, как сердце бьётся неровно, с перебоями, будто тоже протестует против этой пытки. «Ты выдержишь», — подбадривал себя я. — «Ты выдержишь это».

***

Кое-как мне удалось заснуть, но утром всё продолжилось снова. Ломка. Не та, о которой пишут в учебниках — сухая, клиническая, с перечнем симптомов. Нет. Это было похоже на то, как будто под кожу залили кислоту, и теперь она разъедала меня изнутри, оставляя после себя только нервы — оголённые, дрожащие, как провода под напряжением. Я попытался встать, чтобы умыться, начать собираться на работу, но боль в мышцах значительно замедляла все движения. Зеркало в ванной комнате настойчиво пыталось испугать меня каким-то трейлером к фильму ужасов, оно беспристрастно показывало мне того, кем я на самом деле являюсь. Глаза, впавшие слишком глубоко, бледное, обтянутое кожей лицо… Я выглядел так, будто всю ночь плясал в аду, вместе с чертями, а потом меня вернули обратно в квартиру, но уже с посттравматическим стрессовым расстройством и чудовищным истощением. Я плеснул безвкусную воду себе в лицо. «Ты психиатр, Константин, ты врач! Тебе нужно начать помогать не только другим, но и себе! До чего ты докатился?» Но осознание не лечило. Оно только обнажало правду: я был таким же, как мои пациенты — раздавленным, зависимым, бессильным перед химией собственного мозга. Галстук не завязывался, тело не слушалось меня, всё валилось из рук. И у самого выхода я на секунду остановился, прислушиваясь к стуку в висках. «Это всего лишь абстиненция, ты не умираешь!» Но тело говорило иначе. Оно не пыталось обмануть меня, оно знало, что это конец. Я вышел под дождь. Вода стекала за воротник, но я не чувствовал холода. Всё, что осталось — это пустота. И тихий, навязчивый шёпот в голове: «Закури. Закури — и станет легче».

***

Я еле-еле открыл дверь в отделение трёхгранником, затем протиснулся внутрь и прошёл мимо сестринского поста, направляясь к санитарной комнате. — Костик-Костик-Костик, — игриво сказала Лена, выходя из палаты по левую сторону от меня. — Ты выглядишь так, как будто тебя всю ночь жевали! — Жевали. Все демоны Преисподней по кругу, — признался я. — По какому из? — усмехнулась Лена. — Я не силён в комедиях, — ответил я. — А ты чего такая весёлая сегодня? Лена стала чуть-чуть серьёзнее. — Палну попросили отсюда, — развела руками она. — Я, конечно, не сильно в восторге от того, что теперь я выполняю её обязанности, но объективно без неё жизнь стала намного проще. — Ясно… — тихо сказал я, замечая, как виски снова начинают пульсировать. — Ты чего? — Лена подошла ещё ближе и принюхалась. — От тебя теперь не пахнет, как от лесного пожарища. Ты… бросаешь? Я кивнул, и голова загудела ещё сильнее, будто в ней кто-то начал бить в набат. — Константин, да ты герой! — она легонько взяла меня за плечи и радостно тряхнула, но я лишь зажмурился. — Ты знаешь, что это значит? Что ты большой-пребольшой молодечек! — Большой-пребольшой дурень, скорее. — А ну-ка прекратил! Отставить бред самоуничижения! — она похлопала меня по плечу. — Ты сейчас как пупсичек, который учится ходить. Падать — это нормально. — Мне не пять лет. Можно без уменьшительно-ласкательных, пожалуйста? — слабо улыбнулся я. — Окей, — мы тронулись с места. — Главное — держаться! Мне вдруг стало стыдно. Потому что я уже сто раз передумал бросать по дороге на работу. Сто один раз. — Лен… Я не уверен, что выдержу. Роман Игоревич сказал купить цитизин, но я решил, что справлюсь сам и… — Так купи. Зачем себя мучить? — нахмурилась Лена. — Мне кажется, что я заслужил. — Глупости какие. Всё с тобой нормально, — поддержала меня Лена. — Переодевайся, скоро пойдём на пятиминутку. И уже на пятиминутке я стоял, слушал коллег, но абстиненция не давала понять всё, о чём они говорили. — Петрова не набирает вес. Предлагаю увеличить дозу оланзапина. — Борисов жалуется на ночные кошмары и бессонницу. Было принято решение назначить тизерцин. — Аминазин снова закончился в процедурном кабинете. Их слова плыли мимо меня. В мыслях было только лишь одно слово — «сигарета». Я представил, как пачка лежит в кармане моего халата, как я выхожу за территорию, как закуриваю… Я судорожно сглотнул. — Костя, ты как? — шепнула Лена. — Мечтаю о том, чтобы сжечь свои лёгкие прямо сейчас. Она тихо усмехнулась. — Хочешь, я тебе леденец дам? Обманем твою оральную фиксацию. Но я уже не слушал её. Дьявол в моей голове шептал громче Лены. «Закури — и всё пройдёт. Просто закури. Одна сигарета…» И я уже не до конца был уверен в том, что не поведусь на его уловку.