Глава 34. Жертвуя прекрасным

Расквитавшись с просмотром результатов анализов, я активно принялся создавать видимость напряжённой рабочей деятельности. Сегодня нужно было уладить вопросы относительно предстоящих комиссий по выписке, в том числе с врачами и родителями пациентов. Я пытался сократить себе бюрократические проблемы в последние дни перед госпитализацией: заполнял дневники, делал поправки в историях болезни, доводя их до субъективного совершенства. Однако делать это было крайне тяжело, потому что приходилось заставлять себя игнорировать невыносимую тягу и пульсирующую головную боль. Рядом сидели Ирина и Николай Иванович, что ещё сильнее взращивало во мне чувство напряжения, которое хотелось подавить десятиминутным перекуром. И всё же, делая очередной еле заметный вздох, я говорил себе, что обязан смотреть в экран и продолжать печатать. Но, когда воздуха в душном кабинете перестало хватать, я решил, что мне нужен небольшой перерыв. Да, можно было просто открыть окно, но, даже если бы в комнату попал уличный кислород, он никогда бы не смог разбавить ощущение присутствия Ирины Степановны, которое доводило меня до внутренней дрожи и желания сказать ей какую-нибудь гадость. Прикрывая дверь ординаторской, я отправился к палатам. Нужно было разыскать Кристину и других пациентов, чтобы обсудить выписки с ними и посмотреть на их самочувствие. И всё же в палате я Кристину не нашёл. Решил поспрашивать медсестёр на посту, не забирали ли её на кружки или, может быть, психолог пришёл пораньше. Анна Ивановна подняла на меня взгляд, сбрасывая стационарный телефон, а потом вскользь сказала, что к пациентке пришла мама. Я кивнул и вышел в холл. На диванах расположились две мрачные фигуры, в одной из которых я узнал Кристину. Девочка обернулась, как только услышала звук открывающейся двери. — Добрый день, меня зовут Константин Викторович, я лечащий врач Кристины, — сказал я, когда подошёл уже вплотную. — Я хотел обсудить выписку с Вашей дочерью. Но, думаю, эта информация будет важна для всех присутствующих, — я оглядел пустой холл, заостряя внимание на том, что, кроме нас, здесь больше никого нет. — Здравствуйте, — мама Кристины принялась пристально изучать меня взглядом. — И давно в больницу таких молодых врачей набирают? — фыркнула она, наконец. Я увидел, как Кристина занервничала и сжала руки на коленях, уставившись в пол. — Поверьте, медицинский университет даёт много знаний и практики тем, кто хочет их взять. Поэтому возраст не имеет значения. Я хотел сообщить Вам о том, что договорился с комиссией во вторник, и, если Кристина её пройдёт, то Вы сможете забрать её домой, — спокойно объяснил я. — Это всё понятно, — напряжённо выдохнула она. — Вопрос только в том, что Кристины здесь не должно было быть изначально. Вы сами должны понимать, что это всё подростковый возраст, гормоны, переходные кризисы… Кристина обязана сдать экзамены для поступления в университет, а уровень обучения в Вашем стационаре оставляет желать лучшего. Я понимаю, что Вы деньги получаете за то, что кладёте детей на лечение, но нужно ли им это лечение? Вот какой диагноз Вы у себя в карточке написали? — женщина уже явно была настроена на скандал. — Подождите, — я мысленно собрался, чтобы встать на защиту Кристины. — То есть Вы считаете, что суицидальные мысли, самоповреждающее поведение и меланхолические раптусы — это абсолютно нормально для здоровых подростков, и Ваша дочь в лечении не нуждалась, правильно ли я понимаю? — я говорил сдержанно, но уверенно. Мама Кристины напоминала мне свою собственную мать, и я боялся, что случайно позволю себе лишнее в этом диалоге, однако с каждым её словом терпение стремительно меня покидало. — С тем состоянием, в котором к нам поступила Кристина, Вы бы самостоятельно не справились. Улучшения, которые мы видим сейчас, связаны именно с приёмом лекарственной терапии. — Значит так, доктор, — вдруг начала мама чересчур резко. — Вы мне что сейчас доказать пытаетесь? Что я за своим ребёнком не слежу или что? — Я этого не говорил, — я пододвинул стул и присел напротив них, потому что разогнавшаяся тахикардия не давала вдохнуть. — Мама, не надо… — прошептала Кристина и схватила женщину за рукав пальто. — Я сама решу, что мне надо, ребёнок, — злобно отмахнулась она. — Константин Викторович, не надо делать из меня дурочку. Вы вообще сами-то в своём уме находитесь? Депрессии не существует у подростков, это всё выдумки недоврачей. Они ещё слишком маленькие, нет у них причин для суицидов и грусти. Самая настоящая лень и нежелание учиться назло родителям. Бунт детский против системы. Я понимаю, что взрослые после развода или трагедии какой-нибудь идут и вешаются, но у них-то всё есть! Бравада и провокация! — Анастасия Алексеевна, — на стрессе я вытащил из памяти её имя и отчество, которые никогда не вспоминал, если не подглядывал в историю болезни. Помогло лишь только то, что я сегодня вносил правки в документацию Кристины. — Я искренне рад, что у Вас не было депрессивных эпизодов в подростковом возрасте, но это не означает, что самого диагноза не существует. Заболеть может даже младенец, анаклитическую депрессию ещё Рене Шпиц описывал в прошлом столетии. Те, кто хоть раз пережил подобное, никогда бы не обесценили опыт нынешних пациентов. За депрессивным эпизодом прячется гораздо больше внутренних смыслов и переживаний, чем Вы можете себе представить. У депрессии много проявлений, а причины её уж точно не лежат на поверхности. Вовсе не обязательно терять близких, чтобы нарушить баланс нейромедиаторов. Я видел, как мама Кристины уже буквально вскипала от негодования. И ладно, если бы на это была весомая причина. Анастасии Алексеевне просто хотелось со мной поругаться. — Мам, хватит… — буркнула девочка. — Нет, ну вот ты мне скажи, — женщина снова обратилась к моей пациентке. — Ты разве не хочешь получить высшее образование? Ты понимаешь, что из-за этой чёртовой психушки тебя никто работать не возьмёт, ты экзамены сдать не сможешь на таблетках! — А было бы лучше, если бы Кристина не дожила до экзаменов? — не выдержал я. — Вы зачем мне хамите? Я жалобу напишу главному врачу! — мама встала с дивана. — Сначала закормят препаратами до состояния овоща, а потом у детей жизнь ломается! Вам-то ничего, а мне с ней жить потом, с этим ребёнком! Кристина сжала губы и тоже встала с места. — А ты спросила меня? Чего я хочу? — процедила девочка. — В то время, пока ты так отчаянно меня игнорировала и даже не приходила ко мне, Константин Викторович был единственным, кто интересовался моим самочувствием. Я впервые за все семнадцать лет тепло почувствовала хоть от кого-то! — сквозь напускное безразличие в глазах её заблестела влага. — У тебя горе от ума, ребёнок. Или от бестолковости твоей. Хочешь, чтобы я спросила тебя о твоих чувствах? Да я вижу, как ты на публику играешь. — Боюсь, что продолжение конфликта не даст нам положительной динамики, Анастасия Алексеевна, — я тоже поднялся со стула, вслед за ними, готовясь проводить Кристину в отделение до того, как у неё случится истерика. — Пока Вы не примите то, что Ваш ребёнок, к сожалению, столкнулся с психическим заболеванием, Вам будет сложно это исправить. Вы можете написать на меня жалобу, но это вряд ли улучшит Ваши взаимоотношения с дочерью. Кристине не хватает тепла и понимания от самого близкого человека — от Вас. — Я хочу уйти, — выдавила девочка. — Не одной тебе здесь тяжело, — мама схватила сумку и зашагала к выходу. Дверь захлопнулась. Кристина закрыла лицо руками, и я тут же пригласил её вместе присесть на диван, чтобы поговорить. Девочка молчала, только плечи её судорожно вздымались в такт учащённому дыханию. — Как ты себя чувствуешь? — спросил я в попытке утешить. Она тяжело вздохнула. — Мне показалось, что, когда твоя мама обращалась к тебе не по имени, а словом «ребёнок», она, скорее, имела в виду себя, — тихо усмехнулся я. — Ты гораздо взрослее себя ведёшь. — Если бы папа был рядом… — Кристина всхлипнула, убрала от лица руки и посмотрела сквозь решётчатое окно напротив. — Я помню, что когда я была маленькой, я очень хотела съесть мармелад на завтрак. Мама была в бешенстве, когда папа разрешил. Она всё утро готовила овсяную кашу, — девочка улыбнулась сквозь слёзы. — У нас этот мармелад был в большой-большой коробке, которую мама выкинула в коридор в порыве гнева, и он рассыпался на крышку фортепиано, на телевизор, на ковёр… Мне было страшно, что она так сильно кричала. И тогда папа взял меня на руки и понёс к лифту. Он вытер мои слёзы и достал из кармана мармелад, который, видимо, поднял для меня, пока мама не видела. Он так смешно дунул на него… — Кристина сморщила брови. — Я откусила половину, а половину отдала ему. Когда он погиб… — пациентка замешкалась. — В общем, сегодня Вы напомнили мне папу… Он бы тоже вступился. — Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить это. Но, когда ты выйдешь отсюда, тебя ждёт ещё множество испытаний. Как и множество счастливых моментов. Я очень хочу, чтобы ты не сдавалась, Кристина. Если тебе будет плохо, ты всегда можешь обратиться за помощью. — От Вас сегодня не пахнет табаком, — сказала Кристина в попытке перевести тему. Но я видел, что мои слова всё же были важны для неё. — Вы бросаете курить? — Верно, — сказал я на выдохе. — Когда-то это нужно было сделать. — Это из-за Вашей болезни? — Кристина вопросительно посмотрела на меня. — Можно сказать и так, — кашель слегка прервал речь, после чего Астафьева задумчиво сморщила лицо. — А Вам… бывает страшно? — она снова опустила взгляд. — Да, — ответил я честно. — Пока смерть находится рядом, но не относится к тебе напрямую, к этому можно привыкнуть. Но привыкнуть к осознанию собственного конца, определённо, гораздо сложнее. — Вы не говорили, что это смертельно, — тихо сказала Астафьева. — Вы всегда что-то мне не договариваете. — Напротив, Кристина. Я рассказываю тебе слишком многое. И в этом моя провинность. В любом случае, врачи к смерти относятся гораздо спокойнее. — Константин Викторович, а можно задать Вам неприятный вопрос? — боль в глазах Кристины сменила искорка неподдельного интереса. — Я не знаю, смогу ли ответить на него, но очень постараюсь, — мне было приятно осознавать то, что девочка, которая некоторое время назад не могла встать с кровати и истошно кричала от невыносимых страданий, сейчас спокойно сидит со мной здесь после ссоры с матерью и всё равно доступна к продуктивному контакту. — А бывало так, что у Вас на глазах умирал человек? Я несколько опешил. Я не ожидал, что ей будет интересно узнать именно это. — Бывало. Больше всего, пожалуй, меня впечатлила смерть полугодовалого ребёнка, когда я проходил практику на пятом курсе. — Смерть ребёнка? — переспросила Кристина, и её интерес сменился удивлением. — Нас распределили на подстанцию скорой помощи. Вызов был принят диспетчером от матери. Абсолютная классика: рвота около пяти раз, диарея, температура. Фельдшер, с которым я работал в тот день, был в хорошем настроении, он не торопился садиться в машину, решив, что очередная мамочка зря подняла панику. Насколько мне известно, всех детей до трёх лет обычно скорая госпитализирует, и мы с ним уже приготовились везти ребёнка в инфекцию. Несмотря на то, что пробки мы проезжали со светомузыкой, то есть мигалками, дорога заняла критически долгое время, и, когда мы поднялись на этаж, первое, что мы услышали, был ужасный душераздирающий вопль, который звенит у меня в ушах до сих пор. Дверь в квартиру была открыта, на пороге стояла женщина с уже посиневшим ребёнком в руках. Она кричала, что он не дышит, звала его по имени, плакала. Женя сказал мне притащить из машины детский реанимационный набор, я мигом спустился к автомобилю, бежал на третий этаж с этой сумкой по лестнице, чтобы не ждать лифт, но в итоге Женя вытер лоб и сказал: «Констатируем». Бедная женщина, услышав слова фельдшера, начала биться головой о стену, и кое-как параллельно держа её руками, вызывая полицию и психиатрическую бригаду, мы дождались приезда врачей. Пока я тщетно пытался её успокоить, Женя объяснял психам, что у нас тут истерика, и её нельзя оставлять одну, что у нашей бригады закончился сибазон, и мы даже не можем её седировать. Психиатры сказали, что «горе должно переживаться само», что «это не их профиль работы», но ампулу сибазона всё-таки дали. С минуты на минуту должен был явиться отец ребёнка, мы встретили его и уехали. Такая история. — Константин Викторович, а от чего он умер? Неужели из-за инфекции или отравления? Так разве бывает, когда настолько быстро? — смутилась Астафьева. — Аспирировал рвотой. Мама, видимо, от него отошла, когда был очередной позыв. Он задохнулся, мы слишком поздно приехали. — По-моему, это не вы поздно приехали, а мама зря отошла от больного малыша, — буркнула Кристина. — К несчастью, жизнь бывает жестока. Так сложились обстоятельства, и никто не мог предугадать этот конец. Люди живут, болеют, умирают… Просто кто-то принимает это, а кто-то — нет. Когда ты работаешь в медицине, ты понимаешь, что жизнь врачей, фельдшеров и медсестёр кардинально отличается от жизни людей других профессий. Мы ходим в магазин, растим детей, заполняем какие-то отчёты, ездим в отпуск, в то время как в затхлой квартире умирает очередная столетняя бабушка, к которой никто, кроме соцработников и скорой помощи, не приезжает. Можно думать, что это единичные случаи, но сложно не поверить своим глазам, когда ты видишь их каждый день. Раньше я часто ловил себя на странном ощущении, когда выходил из больницы… Если ты долго находишься в подобных местах, начинает казаться, что все вокруг больны: люди в автобусе, пассажиры метро, работники пунктов выдачи. И ты воспринимаешь это как должное. Хотя, возможно, в чём-то это ложное чувство правдиво. Полностью здоровых людей не существует. — Так, наверное… — Кристина нахмурилась вновь. — Даже лучше. Можно на секунду представить, что ты не один. У каждого человека есть своя личная боль, и это то малое, что нас всех объединяет. — Хотелось бы верить, что нас объединяют не болезни, а жизнь, — усмехнулся я. — Но так тоже сойдёт. Всё-таки мы все когда-нибудь лишимся всего. Стоит прожить оставшееся время с достоинством. — Вам рано думать об этом, Константин Викторович, — Астафьева шутливо и мягко стукнула меня по плечу. — Даже, если Вы умрёте невовремя, в чём я сомневаюсь, поверьте, Вас будет кому вспомнить.

***

После того, как я отвёл Кристину в палату, я ускорил темп работы. Мне нужно было умудриться не опоздать на свидание с Валерией и при этом завершить комиссионные вопросы. Я обошёл пациентов и оповестил их о скорой выписке, позвонил родителям, обозначил даты и дал рекомендации. Из всех моих детей в остром состоянии оставалась только Катя Троицкая, поэтому я решил, что чуть ближе к делу передам её Лене. А пока что я просто наскоро сменил рабочую одежду на уличную, расписался в журнале о своём уходе и направился к КПП. До метро я шёл погружённым в мысли. Я пытался продумать дальнейший план действий, чтобы ничего не забыть, попутно вычёркивая уже выполненные пункты. Несколько раз я проверил, со мной ли таблетница, не оставил ли я что-то из личных вещей в спешке, пока покидал отделение, даже прокрутил в голове диалог с фармацевтом в аптеке, чтобы вечером купить уже наконец-то чёртов цитизин. Затем я задумался о том, пригласит ли меня Валерия к себе, раз уж она предложила это в прошлый раз, а, если не пригласит, то как мне ненавязчиво об этом напомнить?.. Честно говоря, в голове моей творился полный хаос из обрывков воспоминаний, планов, попыток созерцать настоящее и грядущих тревог. Так я доехал до радиальной Киевской и остановился в центре зала. Периодически на всю станцию раздавался звуковой сигнал о прибытии поезда. Я различил в нём ля-бемоль-мажорную триаду и удивился тому, что всё ещё могу слышать ноты, несмотря на длительное музыкальное бездействие. Валерия появилась неожиданно, будто специально решила обойти меня с тыла. Но я всё равно почувствовал её появление всем своим телом, даже до того момента, как различил взглядом очертания её фигуры. — Добрый день, — сказала она, подходя ко мне и игриво наклоняя голову. В её очках отразились огни станции так, что мне на секунду показалось, будто это не отражение света, а именно сам свет, исходящий от неё. Настоящий танец бесконечных миров и вселенных, который я имел честь наблюдать в стёклах и оправе прямо перед собой, на расстоянии вытянутой руки. — Здравствуйте, Валерия, — улыбнулся я. — Вы выглядите чудесно. Впрочем, как и всегда. — Ах, сладкая лесть, — она закатила глаза, показывая, что с комплиментами я всё-таки переборщил. Но в этом жесте не было злобы или упрёка. — Как Вы смотрите на то, чтобы доехать до Китай-города и немного прогуляться? Я знаю там отличную кофейню. Можем взять какие-нибудь напитки и побродить по улицам. — Хорошая идея. Я согласен. И мы пошли. Её шаг был лёгким, почти неуловимым, будто бы она летела над землёй или скользила по кристально чистому льду. Она рассказывала о своей учёбе, о том, как сегодня преподаватель по неврологии дал им очень сложную проверочную работу, не удосужившись подарить чуть больше времени на её выполнение, о том, как неделю назад она рисовала на дополнительных занятиях по арт-терапии. И я старался слушать, вникать в суть, хотя её обыкновенное присутствие рядом было для меня более значимым, оно становилось смыслом. Уже выходя из метро, Валерия указала ладонью на кофейню, которую хотела посетить, а я сразу же свернул направо по направлению её руки. — Что бы Вы хотели попробовать? — спросил я, когда мы остановились около вывески с меню. — Я дома делаю напитки обычно, — Валерия поправила очки. — Поэтому у меня есть много сиропов, тапиоки, разных сортов кофе… С Вами хочется взять что-то необычное, чтобы этот день запомнился, как особенный. — Погода располагает, сегодня достаточно солнечно. Не хотите кофе с мороженным? — предложил я. — Здесь есть фраппе. — Пожалуй, хочу, — Валерия засмеялась. — Такого я ещё не пила. — Добрый день! Два фраппе, пожалуйста, — обратился я к бариста. — Классических? — переспросил мужчина. Валерия кивнула. Я расплатился, и мы отошли поближе к выдаче. — Вы сегодня не слишком разговорчивы, — вдруг сказала она. — Я просто задумался, — заверил её я. — Всё в порядке, не стоит переживать. — От Киевской до Китай-города около пятнадцати-двадцати минут езды. Неужели всё это время Вы о чём-то настолько усердно задумывались? — спросила Валерия. — Если бы у меня было больше времени и меньше ответственности, поверьте, я бы только и делал, что думал. Иногда мне этого сильно не хватает. Возможно, именно поэтому порой я совершаю странные вещи. На планирование нужно тратить гораздо больше ресурсов, чем трачу я. — Не рационализируйте, Константин, — покачала головой Валерия. — Вам не нужно использовать со мной защитные механизмы. Я куда менее опасна, чем можно себе представить. Я подавил нервную усмешку и отвёл взгляд, пытаясь сосредоточиться на диалоге, который приобрёл теперь особую сокровенность. — Знаете, Валерия… Вы необыкновенная девушка. Вы умная, чувствительная, в Вас есть глубина. Но, если смотреть на ситуацию объективно и без романтизации, Вы выбираете быть рядом не с тем человеком. Вполне вероятно, меня не станет раньше, чем Вы ожидаете. Я привык быть тем, кто помогает, а не тем, кто нуждается. Но в последнее время я только и делаю, что нуждаюсь. Моя профессия предполагает быть сильным, но я чувствую себя слабым, я должен спасать других, но не могу спасти себя. Должен быть врачом, но оказываюсь пациентом. И я уверен, что Вам будет очень тяжело, если Вы сделаете свой выбор в пользу меня. Я не пытаюсь вызвать у Вас чувство сострадания к умирающему. Скорее, напротив, прошу подумать ещё раз. У Вас впереди целая жизнь, Вы находитесь в расцвете своей молодости. Так опрометчиво потратить её на взаимодействие, которое приведёт к страданию. Для меня Вы являетесь смыслом, но я для Вас могу стать тем, кто его отнимет. И с моей стороны было бы жестоко не предупредить об этом ещё раз, — выдохнул я. Мне не хотелось отпускать Валерию, и я бы с радостью сейчас промолчал о том, что долго назревало внутри меня. Но я не готов был принести в жертву то прекрасное, что есть в этой девушке, ради собственного эгоизма и желания быть с ней, зная, что моя смерть разрушит её доверие к миру, уничтожит веру в порядочных людей. Валерия слушала меня, слегка нахмурив брови. Она стала чересчур серьёзной и всё это время не сводила с меня пристального взгляда. — Вы пытаетесь решить всё за меня, Константин, — наконец сказала девушка. — Я не ребёнок, которому нужно объяснять, что хорошо, а что плохо. Это слишком абстрактные понятия для того, чтобы использовать их в межличностных отношениях. Я не выбираю Вас потому, что мне Вас жалко. Я вижу в Вас человека, который говорит о смысле, о жизни, о боли. И Вы говорите честно. И, даже когда Вы пытаетесь спрятаться за словами, Вы остаётесь настоящим, — Валерия прикрыла глаза и склонила голову. Возможно, всё это давалось ей тяжело. Я вынудил сделать её этот выбор сегодня тем, что снова поднял тему смерти. Но мне было важно узнать, точно ли она готова к тому, чтобы остаться. — Да, я знаю, что Вы больны. И это страшно. Но быть сильным всё время — лживо. Вы имеете право быть уязвимым, просить о помощи, потому что все мы люди, и нам может быть сложно. А, если Вы считаете, что я не готова к тому, что может случиться… то Вы меня совсем не знаете. Так что не решайте за меня под предлогом заботы. Дайте мне право сделать этот выбор самой, — заключила Валерия. Я стоял перед ней. Мне было удивительно слышать такой ответ. Мне казалось, что для того, чтобы быть любимым и ценным, недостаточно просто оставаться собой. Это было трудно принять, трудно в это поверить. Но я не мог отрицать то, что именно об этом я и мечтал. Я всегда был вынужден делать что-то полезное, отдавать взамен, чтобы заслужить любовь: мать хвалила меня исключительно за достижения, Ксения Александровна общалась со мной, потому что я платил ей за терапевтические сессии, Феня знал, что я единственный, кто сможет его покормить, когда он голоден, или погладить, когда ему хочется внимания и ласки… И только эта девушка спустя такое короткое время была способна сказать «да», несмотря на все мои недостатки, как личности, и на всю мою очевидную неполноценность, как всё ещё живого человека. — Два классических фраппе, — сказал бариста, заинтересованно оглядывая нас. Я не оставлял надежду на то, что он всё-таки большую часть не расслышал. — Благодарю, — ответил я и передал один из напитков Валерии. — Так и будете молчать? — сказала она, вставляя трубочку в стаканчик. — Мне показалось, что я выразилась предельно честно и в достаточной мере обозначила свою позицию, — на лице её мелькнула полуулыбка. — Я Вас услышал. И даю Вам возможность сделать свой выбор без моего использования механизмов защиты под маской заботы, — я последовал её примеру, вставив трубочку в напиток. — Уже стемнело. Предлагаю пройтись по вечерней Москве. — Куда пойдём? — спросила она, обхватывая тонкими пальцами мою ладонь. — В светлое будущее, — улыбнулся я.