Глава 3

Гермиона хотела объявить о своем прибытии в Малфой Мэнор вовсе не так: бросившись всем телом на огромную деревянную баррикаду, умоляя ее, пожалуйста, пожалуйста, откройся. Там был дверной молоток из кованого железа — летящий дракон с распростертыми крыльями, держащий в когтях тяжелое кольцо длиной с ее большой палец, — но вместо этого она выбрала бешеном стаккато колотить по двери костяшками пальцев. Здесь нет ничего, говорит она себе. Это бессмысленно в качестве попытки утешения, потому что там есть что-то. Всегда есть. Ее ночные кошмары обрастают плотью. Каждая тень скрывает внутри монстра и кровь — она думает о красноватой воде, скапливающейся у нее в душе, и начинает стучать еще сильнее. Они не могут причинить тебе вреда, пытается она себя успокоить. Но и это уже совсем не так. Спустя, как ей кажется, несколько минут, с другой стороны раздается лязг засова, и дверь распахивается. Гермиона смотрит вниз, ожидая увидеть эльфа, но перед ней стоит женщина. Пока они разглядывают друг друга, Гермионе приходит на ум слово «матрона», и оно не является неточным. Экономка старше, ее жилистая фигура с идеальной осанкой заключена в белоснежный накрахмаленный передник, надетый поверх темно-синей мантии. Морщинки вокруг рта женщины становятся все глубже по мере изучения Гермионы. В ее глазах читается узнавание, но этого следовало ожидать; все знают лицо Гермионы Грейнджер. Гермиону беспокоит замешательство, а также явное недовольство женщины тем, что ее застали врасплох. У Гермионы складывается впечатление, что именно хорошее мнение этой женщины, а не ее работодателей, окажет наибольшее влияние на ее пребывание в Малфой Мэноре. Судя по всему, начало не самое удачное. — Здравствуйте, — приветствует она женщину, заставляя себя улыбнуться, как будто секунду назад не была на грани истерики от страха. — Меня зовут Гермиона Грейнджер. Меня направили из больницы Святого Мунго ухаживать за миссис Малфой. — Мы вас не ждали. — Женщина хмурится еще сильнее. — О, у меня письмо. — Гермиона сует руку в карман пальто, но находит только свою палочку. Письмо Джека Форнэя — оно в кармане ее медицинской сумки, которая валяется на боку, там, где она бросила ее, примерно в пяти метрах. На ее холодных щеках проступает румянец, когда она возвращается за своей поклажей, поднимая багаж с пустынной дорожки, на которой не прячутся мертвые. — Минутку. Она наклоняется, чтобы сунуть руку в карман, где должно быть письмо, но его там нет. Она снова проверяет карманы пальто — ничего. Экономка, застыв в дверях, переминается с ноги на ногу, а у Гермионы, так сильно крутит живот, как бывало, когда она чувствовала себя неготовой к важному экзамену. Но она выпрямляет спину и проглатывает извинения. — Могу я войти? — спрашивает она. — Вы меня не ожидали, потому что я пришла, чтобы передать свой ответ лично, а не отправлять его совой. Миссис Малфой просила срочно позвать меня — точнее, целителя. — Она не может с вами поговорить. Но я могу вас заверить, что она, абсолютно точно, не посылала за вами. — О. — Значит, если она действительно не в состоянии для разговора, то дело не в пикси. — Она входит в Совет попечителей Мунго. Полагаю, что к этому как-то причастно ее состояние. — Целитель, живущий на дому? Мистер Малфой этого не допустит. — Экономка глянула на ее сумки, неуверенно поджав губы. Она имеет в виду Драко; должно быть, она говорит о Драко. Старший мистер Малфой мертв, Будь иначе, Гермиона бы ни за что не переступила порог этого дома, но от этого титула у нее все равно мурашки бегут по коже. — Так он тоже живет здесь? — Да. — Женщина бросает на нее нечитаемый взгляд. — Но вас это не касается. Он не позволит; я даже не должна принимать посетителей. Гости не допускаются. — Я не гостья, — настаивает Гермиона. — А сотрудник. — Я не могу… — Меня попросили, я не просто так явилась. Кажется, я потеряла письмо, но, честно говоря, я должна быть здесь в любом случае. — От холода и беспокойства у нее напрягаются голосовые связки, и голос срывается, теперь больше похожий на пронзительную мольбу, которая, вероятно, выдаст следующие слова еще до того, как она их произнесет. — Я не могу просто развернуться и уйти. — Вы можете аппарировать, так? — лукаво спрашивает женщина, как будто ее уличили во лжи. Да, — думает Гермиона, — но чтобы это сделать, нужно знать пункт назначения, а у меня его нет. Ручка ее чемодана, куда она сложила все, что стоило сохранить, скрипит под нажимом ее ладони. — Прошу, просто дайте мне с ним поговорить. — Гермиона слегка дрожит для пущего эффекта; ей холодно, несмотря на согревающие чары, но эта женщина уже давно перешла грань грубости, задавая ей вопросы в дверях. Рука на двери колеблется, но в конце концов женщина отступает, приоткрывая ее, чтобы дать Гермионе возможность переступить порог. Так она оказывается в Малфой Мэноре. Взгляд Гермионы скользит по стенам вестибюля, завершая привычный осмотр теней. Везде пусто, ничего, кроме стерильного великолепия. У нее как раз хватает времени, чтобы ощутить облегчение, когда дверь за ней закрывается, запечатывая ее, словно в склепе. Шесть месяцев. Она представляет, как, словно сумасшедшая, подсчитывает дни черточками на стене. Но, возможно, ей нужна всего неделя или две, чтобы разгадать тайну проклятия. Где-то здесь есть ответ. Спрятанный за запертой дверью или замурованный в стенах. Когда она найдет его, то станет свободна. — Идемте, — говорит экономка, слишком громко стуча каблуками по полированному мрамору. Гермиона вздрагивает, на мгновение поддаваясь привычному инстинкту пригнуться, спрятаться, красться, сбежать. Шесть месяцев. Она следует за ней с сумками в руках. Они проходят мимо пяти закрытых дверей, второго холла, который делит коридор пополам, сворачивают налево и поднимаются по лестнице. Гермиона крутит головой, пытаясь составить карту и воссоздать в голове бесконечный план поместья, но это уже слишком; слишком много дверей, и все одинаковые. Слишком много унылых коридоров, которые изгибаются и исчезают из виду. Оранжевый свет в окнах, выходящих на запад, помогает ей ориентироваться, но скоро у нее не останется даже этого. Гермиона представляет, как заблудится здесь с наступлением темноты и ей придется звать эту суровую женщину, чтобы та отвела ее обратно в какой-нибудь угол, в который Драко решит ее затолкать. — Как вас зовут? — спрашивает она, надеясь растопить лед. — Вы можете называть меня миссис Моррисон. — Она резко останавливается, свернув за угол, и Гермиона чуть ли не врезается в нее. — Покои миссис Малфой, — говорит она, кивая на ближайшую закрытую дверь. — Мистер Малфой сейчас с ней. Тихое «о» — это все, что может выдавить Гермиона. Она жалеет, что не поехала на более медленной машине или, возможно, что не приехала завтра. Эта одинокая дверь кажется слишком тонкой преградой. — А теперь давайте поторопимся. Мистеру Малфою не понравится, что мы бродим по ночам, но я найду вас утром и прослежу, чтобы у вас имелось все необходимое. — Она делает паузу, а затем сардонически добавляет: «Если вы еще будете здесь». Гермиона открывает рот и на мгновение замолкает. Она так многого не понимает, что не уверена, с чего начать. Поторопимся? Разве экономка не должна сообщить Малфоям о присутствии Гермионы, которые, по-видимому, понятия не имеют, что она в их доме? А где, кстати, все остальные? Поместье безмолвно и пусто, словно мавзолей. Но прежде чем Гермиона успевает выразить свое замешательство так, чтобы миссис Моррисон не стала еще меньше сомневаться в ее здравомыслии, женщина поворачивается и спешит обратно тем же путем, каким пришла. Гермиона смотрит на дверь, затем на остальные, заполняющие коридор. Это всего лишь пациент, говорит она себе. И если Нарцисса будет вести себя ужасно, ругаясь и плюя, озлобленно смотря на Гермиону, то все равно не станет первым человеком, который так себя вел, пока Гермиона пытается спасти его. Оставив свои сумки в коридоре, она подходит к двери, тихонько стучит, ждет, пока не успокоится дыхание, и поворачивает ручку. Спальня освещена лишь лампой, стоящей на маленьком столике, и Гермиона моргает, чтобы зрачки привыкли к мягкому сиянию. У ее ног лежит плюшевый коврик, который заглушает звук ее первых неуверенных шагов по комнате. Здесь есть мебель — темный платяной шкаф, кресло с маленькой оттоманкой в углу — но ее взгляд скользит к кровати и женщине, занимающей ее. Нарцисса Малфой умирает. Это не ее профессиональное мнение; она должна провести обследование, чтобы сказать наверняка, но Гермиона видела смерть достаточно часто, чтобы понять, когда она уже сидит в изножье кровати и отсчитывает вдохи. Она здесь, она видит это по едва заметному углублению на подушке, где лежит Нарцисса. Голова спящей опущена. Ее тонкие черты лица посерели. Губы цвета синяка. Пальцы Гермионы дергаются от желания проверить пульс, провести диагностику. Но как раз вовремя, она вспоминает, что Нарцисса тут не одна. На стуле по другую сторону кровати сидит ее сын. Он сидит спиной, подальше от Гермионы и двери. Она замечает, что он смотрит в окно, а на коленях у него лежит открытая книга. Возможно, он читал вслух, когда что-то привлекло его внимание? Может быть, она, совершающая унизительный спринт к дверям его дома? Но нет. Окна выходят на другую сторону, парадная дверь не видна отсюда, и значит, он просто смотрит на солнце. Драко Малфой наблюдает за закатом. На самом деле, он так увлечен этим, что пропустил ее стук и последующее вторжение в этот интимный момент. Он наклоняет голову, чтобы поймать последние лучи солнца. Когда он поворачивается, она не может разглядеть ничего, кроме одной темной брови и намека на острые скулы, но ей кажется, что в его выражении лица присутствует что-то печальное. Тоскливое. Его руки сжаты на бедрах, как будто он сдерживается, чтобы не прижать их к стеклу. Скорее всего, ее разум снова показывает ей то, чего на самом деле нет. Прежде чем нервы сдадут, она прочищает горло. Лучше покончить с этим поскорее. Этот звук выводит Драко из транса, и он резко поворачивает голову. Они смотрят друг на друга через всю комнату, и мгновение он не узнает ее; она просто незнакомка, неожиданно появившаяся из ниоткуда. Затем осознание догоняет его, и все его существо претерпевает быструю трансформацию. Сначала шок. Он вздрагивает, как будто от ожога, по всему телу пробегает дрожь. Он и правда понятия не имел, что я приду, думает она, удивленно моргая. — Ты! — выпаливает он, сдвинув брови. — Что ты здесь делаешь? Пальцы Гермионы судорожно сжимают пустоту. Проклятое письмо, если бы оно было у нее в руках, она бы сейчас держала его как щит. Вместо этого она предлагает настолько убедительное объяснение, на какое только способна в данный момент. — Меня послали из Святого Мунго, чтобы я позаботилась о твоей матери. — Святого Мунго. — Он повторяет эти слова, не веря своим ушам, и Гермиона понимает, что испытывает дежавю от того, что ей приходится защищать факт своего существования перед Малфоем. — Она входит в Совет попечителей, о чем, я уверена, тебе известно, и, следовательно, имеет доступ к лучшему целителю, которого может предложить больница. А это, вероятно, я. Он продолжает пристально смотреть на нее, пока она подбирает слова. Затем, занавес словно падает, и замешательство сменяется ужасом. Глаза на его бледном лице расширяются, каждый мускул напрягается в чем-то похожим на страдание. Гермиона бесчисленное количество раз ощущала это выражение на собственном лице, и если он не смотрел бы прямо на нее поверх коматозного тела своей матери, она бы обернулась, чтобы проверить, кто из ее ночных кошмаров находится в комнате вместе с ними. — Малфой… — начинает она, думая, что сможет убедить его в том, что в доме такого размера они с легкостью смогут избегать друг друга, но ее голос срывается, когда он вскакивает на ноги. Ужас прошел. На смену ему приходит ярость, и Гермиона понимает, что просчиталась. В то утро в своей лаборатории под стенами Святого Мунго она провела линию, разделяющую пергамент по центру. На одной стороне она написала о своих страхах: что она и правда окончательно сойдет с ума, как только переступит порог этого места, что Нарцисса сделает ее пребывание здесь кошмаром, что в Малфой Мэноре не окажется ответов, которые ей нужны, и что все окажется напрасно. На другой стороне она написала: «Иного выхода нет». Драко Малфоя даже не было в этом списке. Он жил в ее памяти подростком, которого она в последний раз видела более десяти лет назад. Несчастный. Жалкий. Раздражающий мелкий засранец. Опасный, но только из-за оружия, которое дал ему в руки давно умерший мастер. Но он больше не был подростком. Он возмужал. Стал шире в плечах. Теперь все его острые углы приобрели вес. Она неправа, что не боялась его раньше. Это тот страх, от которого она не сможет избавиться, потому что он заложен в ней генетически, это тактика выживания, передаваемая тысячелетиями. Страх, который испытывает любая женщина, даже ведьма, когда мужчина смотрит на нее, словно хищник, с искаженным от гнева лицом. — Малфой, — повторяет она, отступая на шаг. — Убирайся. Эти слова с таким же успехом могли бы быть ругательством. Нарцисса, лежащая между ними, прерывисто вздыхает, но не шевелится. Неужели в нем все еще столько ненависти, что он позволит своей матери умереть из-за этого? — Я понимаю, поверь мне, но ей явно нужен целитель, и… Он приближается, пересекая комнату четырьмя большими шагами. Прежде чем она успевает решить, бежать ей или оставаться на месте, он обхватывает своими длинными пальцами ее плечо и тащит к двери. — Отстань от меня! — Она пытается вырваться. Его пальцы больно впиваются в кожу, пока он тащит ее из комнаты. В коридоре он ничего не говорит, просто наклоняется, чтобы подхватить ее багаж другой рукой. — Стой! — Отталкивать его — все равно что пытаться вырваться из пасти нунду. Она почти бежит, чтобы не рухнуть на полированный пол, когда ее волокут по коридору. Его челюсть сжата. Он даже не смотрит на нее. Гермиона понимает, что ей ужасно надоело быть жертвой. — Стой, — повторяет она, не обращая внимания на пронзительную боль в плече, изо всех сил пытаясь ее игнорировать. Палочка находит мягкую, незащищенную плоть на его шее. — Отпусти меня! Драко не отпускает. Он поворачивается к ней и наклоняется так, что ей приходится отдернуть палочку, иначе она может сломаться. Должно быть, это больно — кончик древка сильно впивается ему в горло, но он никак не реагирует. — Вперед, — яростно говорит он. Холодные серые глаза устремлены на нее. Он сделан из плоти и костей. Ее заклятья не пройдут через него без вреда. Очень заманчиво выплеснуть свой сдерживаемый гнев на стоящую перед ней цель, которую она в состоянии ранить, но нападение на Драко не убедит его позволить ей остаться. Палочка дрожит у него под подбородком. Он фыркает, с насмешкой, смешанной с чем-то похожим на разочарование, и погружает их в темноту. Когда дымка аппарации рассеивается, она снова оказывается на выложенной белым камнем дорожке перед парадной дверью особняка. — Уходи, Грейнджер. — Она отшатывается, когда он отпускает ее, толкая. — Доберись до границы и аппарируй. Никогда не возвращайся. Дверь захлопывается, и она остается одна в темнеющем вечернем воздухе. — Пошел ты, Малфой, — бормочет она, потирая больную руку через ткань шерстяного пальто. Не может быть и речи о том, чтобы она отступила, не сейчас. Мысль о том, чтобы стоять здесь, в темноте, приводит ее в ужас, поэтому она разворачивается к двери, на этот раз сжимает дверной молоток в кулаке и сильно стучит, выкрикивая: — Я не уйду! Твоя мать умирает! Тук-тук-тук. Ей нужен целитель — я лучший, на кого ты мог надеяться, чертов осел! Тук-тук-тук. Стук эхом разносится по огромному вестибюлю по ту сторону двери. Она представляет, как Драко стоит там, заткнув уши пальцами и пытаясь не обращать на нее внимания. — Я буду стоять здесь на всю ночь, если должна, ты, чертов… Дверь распахивается, и она падает вперед, на его крепкую фигуру. Драко снова хватает ее за руку — она вздрагивает — и удерживает в вертикальном положении. — Убирайся нахрен с моей территории! — орет он прямо ей в лицо. — Нет! — Ты сука, — кипит он. — Ты даже не представляешь… Его взгляд скользит мимо нее по пустынному пейзажу, и неприкрытый страх возвращается обратно. Гермиона пытается вывернуться из его хватки, чтобы посмотреть, в чем причина, но он резким движением аппарирует их обратно наверх. — Прекрати так делать! — Быстрые аппарации и его меняющиеся эмоции сбивают ее с толку. Они снова в безликом коридоре, но она не уверена, тот ли это коридор. — Идиотка, — говорит он, распахивая ближайшую дверь. — Идиотка! У Гермионы едва хватает времени, чтобы понять, что это неиспользуемая спальня, а не Нарциссы, прежде чем он заталкивает ее внутрь с милосердием тюремщика. Она сильно ударяется копчиком, а следом за ней и ее сумки с глухим стуком падают на ковер возле ее ног. — Не выходи из этой комнаты до утра. Ты слышала меня, Грейнджер? Значит, тюрьма. У нее внутри все переворачивается от выражения его лица — жестокого, снисходительного и отталкивающего одновременно. Он не ждет ответа, просто захлопывает дверь. Мгновение спустя мерцающий серебристый свет скользит по раме. Какая-то печать, запирающая ее внутри. Ловушка, ловушка, ловушка. Гермионе хочется кричать от собственной глупости. Она ждет, пока его шаги стихнут, но за дверью спальни царит тишина. Крадучись по мягкому ковру, она прижимается ухом к крашеному дереву, считая секунды, пока они не превращаются в минуту, затем в две. Ничего. Возможно, он дезаппарировал. Когда она поворачивает ручку, дверь, как и ожидалось, заперта. По крайней мере, комната не является буквальной темницей, — думает она. Она обставлена так же изысканно, как и у Нарциссы: кровать, заваленная подушками, шкаф, стоящий у стены, задернутые шторы на быстро темнеющем окне. Она пытается аппарировать, но обнаруживает, что не может — похоже, это привилегия, предназначенная только для него.

——

В течение часа Гермиона исследует каждый дюйм своей золотой клетки. Ты хотела быть здесь, — напоминает она себе, запихивая носки в пустой ящик. Спустя два часа она проголодалась, заскучала и начала злиться. В ее комнате нашелся примыкающий туалет с мраморным душем и отдельно стоящей ванной, которые были лучше, чем в любом другом ее месте жительства, так что она могла бы остаться здесь до утра, если бы это окажется абсолютно необходимо. Но она не использует его, просто из принципа. Хотя, ни один из них не в восторге от ее появления здесь, она его сотрудница, а не заключенная. И если появится один из ее призраков и поймет, что она в ловушке… Возможность того, что они теперь могут прикасаться к ней, меняет все приоритеты в ее сознании на одну лишь безопасность. Мысль проскальзывает, прежде чем она успевает поймать ее и отбросить: Сивый. Сосредоточившись на задаче, стоящей перед ней, она перебирает варианты. Это не запирающие чары, с которыми она знакома, что, в некотором смысле, является облегчением. Простое заклинание с таким же простым контрзаклинанием, возможно, стало бы оскорблением. Это явно не одно из них. Гермиона — целитель, а не разрушительница проклятий, но в этих дисциплинах есть определенная симметрия, и в той переоборудованной кладовой под больницей Святого Мунго она научилась хирургическим путем удалять остатки темной магии из тел своих пациентов. А потом была еще дюжина неуклюжих попыток снять свое собственное проклятие, которое она никак не могла определить — только в ее собственном сознании. Она пробовала заклинания, от которых у нее болели кости, кожа немела, а на языке ощущался привкус меди. После последней попытки она потеряла сознание на три дня, а когда очнулась на холодном полу, вялая и с густой от обезвоживания кровью, то исключила возможность того, что проклята. И, возможно, это было правдой. Или, может, дело было лишь в том, что она понимала, что следующая попытка наложить контрзаклятие, скорее всего, убьет ее. Однако теперь она рада этому знанию, когда снимает слои запирающих чар. Магия прилипает к дверному косяку, как будто и вовсе не является отдельной материей; как будто Драко не столько использовал собственную силу, сколько взял ее из самого дома. Она прижимает руку к стене и представляет, что чувствует, как магия вибрирует под ее пальцами. — Открой дверь, прошу, — тихо просит она. Какое-то время ничего не происходит, и смущение заливает краской ее щеки, хотя никто этого и не видит. Это нелепая мысль, жалкая попытка, совсем не похожая на то, как работает магия, и в любом случае, Малфой Мэнор едва ли подчинился бы ей. Но раздается щелчок. Еще одна вспышка света пробегает по раме, и ручка поворачивается. Облегчение и триумф длятся недолго, в этом месте даже свобода кажется ловушкой. Ночь преобразила поместье за несколько часов, прошедших с тех пор, как Драко оставил ее здесь. Темнота густым туманом стелется по холодным полам, налипая на ее люмос. Теперь это поместье из ее ночных кошмаров: непроглядно черное, огромное и угнетающе пустое. Гермионе хотелось бы, чтобы Драко все еще был в коридоре. Она могла бы ударить его кулаком в лицо, что было бы справедливым воздаянием за оскорбления и запертую дверь. И если она собьет костяшки, то это станет ее платой за то, что она не послала самое страшное заклятие, какое только знает, прямиком в уязвимое место рядом с его яремной веной. Однако месть может подождать до утра. Она выглядывает в коридор и решает не слоняться в одиночестве по поместью, разыскивая его в темноте, чтобы закончить их перепалку. Но еще рано, и мысль о том, что ей придется послушно просидеть в своей комнате до утра с урчащим желудком, вызывает у нее желание запустить чем-нибудь в стену. Здесь непременно должна быть кухня где-то внизу, и чем скорее она разберется с планировкой этого места, тем скорее сможет по-настоящему начать искать ответы, которые ей нужны. Но сначала Нарцисса. Если она не хочет, чтобы ее первым делом выставили за порог, ей лучше позаботиться о том, чтобы ее пациент пережил эту ночь. Она тихо бредет в темноте. Найти нужную комнату в кромешном мраке кажется невыполнимой задачей, и при каждом повороте ручки ее сердце бешено колотится где-то в горле, но, наконец, дверь открывается, и за ней оказывается знакомое узорчатое покрывало на кровати и хрупкая фигура Нарциссы Малфой. Бывала ли эта женщина так уж близка к смерти? Гермиона с трудом может в это поверить. Хотя Нарцисса и не приходит в себя, при ближайшем рассмотрении на ее коже появляется здоровый румянец. Изможденное, осунувшееся лицо исчезло, дыхание стало полным и глубоким, сердцебиение — ровным и сильным. Игра света, помутнение рассудка или чудо? Гермиона беспокоится, что ничего этого нет, что ее видения просто нашли новый способ свести ее с ума. Простыни поднимаются и опускаются с каждым вздохом, и она наблюдает за этим движением, ее собственное дыхание затруднено и слишком быстро, пока она пытается разглядеть сквозь эту сцену то, что происходит на самом деле. Но в поле зрения нет ряби. По краям нет дымки. Никогда не было способа определить, правда ли это или ее галлюцинации, как сильно она ни старалась. Это не может быть видением, говорит она себе. Они так не работают. Гермиона бежит обратно по коридору, теша себя невероятной надеждой, что, может быть, она почувствует себя более нормальной, когда в желудке окажется немного еды. Пятнадцать ступенек, поворот, а вот лестница. Ее разум создает вымышленные звуки, чтобы заполнить тишину: скрипучая лестница, отдаленные шаги, дыхание возле ее уха. Она застывает на лестничной площадке, словно олень в лесу, и напрягает слух. Снова раздаются шаги, определенно реальные, и она поворачивает голову, чтобы выглянуть из-за света палочки. — Эй? Не позволяй Драко услышать, что твой голос дрожит. Не позволяй, чтобы Беллатриса снова застала тебя одну и неподготовленную. Но в ответ раздается незнакомый дружелюбный голос: «Привет?» Она поднимает палочку, чтобы свет нашел владельца голоса, и вот он выходит из тени. Это мужчина, высокий, как Драко, но не такой массивный, щурящийся на белый луч. Он согнулся так, как будто он мог бы приподнять занавеску ее люмоса, чтобы взглянуть на его создателя, и мальчишеская сутулость его плеч так контрастирует с каждой напряженной линией тела Драко, что она автоматически расслабляется, направляя свет над головой. — Я надеялся, что это вы, — говорит он и ухмыляется. — Надеюсь, я вас не напугал. Сказанное удивляет Гермиону, пока осознание не приходит словно молния. — Вы Джек. Джек Форнэй. Его улыбка становится шире. — А вы Гермиона Грейнджер. Для меня большая честь познакомиться с вами. — Они пожимают друг другу руки, его тонкие пальцы ненадолго сжимают ее, прежде чем отпустить. Свет тусклый, но его более чем достаточно для рассматривания ее нового знакомого. Гермионе его хватает, чтобы прийти к благоприятному заключению о его характере, чему могло способствовать уже только одно его абсолютное отличие от Драко. У него внешность ученого. Или о кого-то, кто вообще не интересуется зеркалами. Щетина на его щеках выглядит так, словно это его вечная проблема, а волосы, падающие темной волной на лоб, могут быть результатом слишком частой стрижки. Он одет элегантно, но неаккуратно. Рубашку, вероятно, не гладили до того, как он надел ее сегодня утром, и у нее возникло ощущение, что, если она обратит внимание на его перекрученный галстук, то он, возможно, удивится, что вообще его носит. Она решает, что он выглядит мило. Но, с другой стороны, красивый мужчина может придать привлекательный вид чему угодно, полагает она. — Я подумала, что вы, должно быть, Малфой, — говорит Гермиона. — О, он ушел на всю ночь. — Он пренебрежительно машет рукой. — Я выходил, просто зашел забрать кое-какие бумаги. — Он поднимает портфель, пожимая плечами. — Ушел? Где он? — Абсурдно злиться из-за этого, но неужели он действительно просто запер ее и ушел? — А-а. Боюсь, это конфиденциальная информация. Не могу вам рассказать. — Улыбка возвращается. — Но я рад, что встретил вас. Первый день прошел нормально? Надеюсь, его настроение не передалось и вам. Гермиона ломает голову, что на это ответить. — Очень странно, — наконец произносит она. — Он был несколько удивлен, увидев меня. — Простите, что меня не было здесь, чтобы поприветствовать вас. — Джек состроил сочувственную мину. — Если честно, я не ожидал, что вы приедете так быстро — подождите, когда вы приехали? Он ведь не оставил вас бродить по дому, да? В ее голове вспыхивает серебристый огонек. Магический гул в стенах. Это не звучит правдоподобно, даже для нее самой, поэтому она качает головой, отгоняя мысли о запертых дверях и клетках. — Нет, все в порядке. Но, может быть, вы поможете мне найти кухню? Я подумала, что могла бы что-нибудь перекусить. — Вас не накормили? Только не говорите мне, что миссис Моррисон не предложила вам хотя бы чаю? — Вообще-то, она вроде как привела меня и исчезла. Вопросительный взгляд Джека прояснился, как будто это все объясняло. — Тогда вы, должно быть, пришли довольно поздно. Она любит ложиться пораньше. Утро у нее начинается рано. Так, ладно, я знаю где хранятся продукты. Можешь задавать свои вопросы во время еды — я вижу по твоему лицу, что они у тебя есть. Она держится рядом, пока они спускаются по черной лестнице на кухню. Джек не зажигает ни одного из хрустальных канделябров на стенах, а просто поднимает перед ними свою палочку. Гермиона старается держаться в пределах круга света от их соединенных люмосов, представляя лицо Беллатрисы в каждом темном дверном проеме, мимо которого они проходят. Кухня также пуста. Гермиона поднимает руку, чтобы направить яркий рассеянный свет в пространство перед собой. Это похожая на пещеру комната, облицованная белым кафелем. Одну стену занимает огромный камин, в то время как три другие стены по большей части закрыты множеством висячих медных кастрюль, стальных противней, половников, щипцов и длинной полосой тщательно заточенных кухонных ножей. Большую часть центра помещения занимает ковер, а на нем — грубо сколоченный обеденный стол, который служит одновременно и рабочей поверхностью. Джек жестом приглашает ее сесть, а сам заглядывает под ящики вдоль стойки. — Ага! — Он поворачивается, чтобы продемонстрировать ей три четверти пирога на каменном подносе. — Думаю, стейк с почками, — говорит он, обнюхивая блюдо. — Этого хватит? Гермиона благодарно кивает, и он приносит ей его вместе с вилкой, которую достает откуда-то из ящика стола. Вскоре раздается свист чайника, и она почти забывает, что пьет чай Драко в перерывах между поеданием его ужина на кухне его поместья. — Ты не слишком стар, чтобы быть адвокатом Малфоев, — говорит она, когда Джек усаживается напротив нее со своей чашкой в руках. — Мы вместе учились в Хогвартсе? — Боюсь, я старше, чем выгляжу, — на его щеках появляются ямочки. — Я немного помню тебя по моему седьмому курсу. Не могло пройти и дня, чтобы я не услышал какую-нибудь дикую историю о том, чем ты и твои друзья занимались. — Это все слухи, уверяю тебя, — Гермиона улыбается в ответ. — Естественно. В любом случае, это семейный бизнес. Мой отец работал на Малфоев до меня, и думаю, я вроде как унаследовал этот пост, если можно так выразиться. Только между нами, — добавляет он, заговорщически наклоняясь к ней, — мне повезло. Этот новый лорд Малфой значительно лучше предыдущего. — Ну не знаю. Он ужасен. — Отвечает она, разминая вилкой крошку теста. — Знаю, что у вас с ним давние отношения, и первое впечатление о нем не самое лучшее. — Джек сочувственно морщится. — Я думаю, он немного… не привык к вежливости, вот и все. В последнее время он стал замкнутым, хотя не говори ему, что я так сказал. — Он швырнул меня через всю комнату и назвал сукой. — Гермиона решает, что нет смысла защищать его несуществующую честь. Мальчишеская полуулыбка мгновенно исчезает. — Ты хочешь уйти? — спрашивает он тихим голосом. — Если хочешь, я провожу тебя до точки аппарации прямо сейчас. От непосредственности его убеждения у нее защипало в уголках глаз. Это всего лишь элементарная человеческая порядочность, говорит она себе, но сила его беспокойства заставляет ее захотеть рассказать этому незнакомцу все, услышать слова «Мне так жаль, что это с тобой происходит, это, должно быть, ужасно» от того, кто ее не знает. — Спасибо, но нет. Я справлюсь с Малфоем. — Она качает головой, не отрывая глаз от тарелки. — Это моя вина. — Гермиона поднимает глаза и видит, что он откинулся на спинку стула с видом искреннего сожаления. — Я думал, ты пришлешь сову, и у меня будет время подготовить его. Пожалуйста, поверь, я не знал, что он так отреагирует. — Но он, должно быть, знал, что ты послал за целителем? Нарцисса не могла быть той, кто попросил бы, не в ее состоянии. — Сложно объяснить. Вообще-то, я работаю на поместье, и в интересах поместья, чтобы у матриарха имелся доступ к лучшему целителю, которого только можно купить за деньги. Он слабо улыбается. — А это, конечно же, ты. Драко не так хорошо контролирует ситуацию, как ему хотелось бы. — Он не хочет, чтобы его мать осталась жива? — Вилка Гермионы застывает на пути ко рту. — О, конечно, хочет! Просто… я думаю, он боится ложной надежды. Ему было очень тяжело наблюдать, как ее состояние ухудшается. Поначалу он привлекал специалистов со всего света. Гермиона думает о своих пациентах, оставшихся в палате, о тех, чьим семьям было невыносимо смотреть, как они угасают. Ярость Драко при ее появлении теперь выглядит при новом ракурсе иначе, но это не оправдание. — К сожалению, это довольно распространенное явление. Что ты можешь мне рассказать о ее состоянии? Она выглядела ужасно, когда я видела ее раньше, но позже мне показалось, что ей лучше. — Боюсь, не намного. Ей становится то хуже, то лучше. Кажется, никто не может объяснить почему. Она отказывается от посещения Святого Мунго, когда находится в сознании, и ее сын решил уважать это желание, даже когда она не в себе. Это вопрос приватности, ты же понимаешь. — Но кто о ней заботится? — Спрашивает Гермиона. — Кто готовит? Кто купает ее? Где эльфы? Где все? Джек проводит рукой по щетине на подбородке. — Теперь ты понимаешь, почему я так формально составил письмо. Раньше здесь был полный штат — пара эльфов, по крайней мере, плюс повар. Теперь осталась только миссис Моррисон. Она неплохо готовит, и я думаю, теперь, когда она знает, что ты здесь, она оставила для тебя ужин. Есть девушка из деревни, которая заглядывает к нам раз в день, чтобы присмотреть за Нарциссой. Кроме этого… — Он пожимает плечами. — Что с ними со всеми случилось? — Гермиона легко может понять, почему повар Драко сбежал со своей тиранической работы, но домашние эльфы не могут позволить себе роскошь просто встать и уйти. — Жаль, но я не могу сказать. Это странно, но в один прекрасный день все просто исчезли. — Странно, — повторяет Гермиона. Она не может понять смысла происходящего, за исключением того, что чувствует, что все это каким-то образом связано с ее видениями. Если колебания состояния Нарциссы реальны, то, за исключением этой кровавой полосы на дорожке снаружи, здесь она еще не видела ничего, чего на самом деле нет. Внезапный прилив надежды заставляет ее выпрямиться — возможно, теперь, когда она здесь, они оставят ее в покое. Она встает, чтобы отнести тарелку и кружку в раковину, и отворачивается, чтобы скрыть выражение отчаянной тоски, которое, она уверена, отразилось на ее лице. — Где камин? — спрашивает она, споласкивая посуду под краном. — Здесь его нет. — Прости? — Гермиона резко поворачивает голову, уверенная, что ослышалась. В глазах Джека снова появляется извиняющееся выражение. — Он распорядился запечатать его. Я знаю, что до точки аппарации довольно далеко в такой холод, но я с радостью буду приносить почту, когда буду здесь. — Боги. — Она прислоняется к стойке, задумчиво скрестив руки на груди. — Он настоящий отшельник. — Как думаешь, с тобой все будет в порядке? Я правда не стал бы посылать за тобой — или за кем–либо еще, если уж на то пошло, — если бы думал, что ты можешь быть в опасности. Полагаю, это было довольно глупо с моей стороны. Джек, стоявший, сцепив пальцы на столе перед собой и слегка порозовев, напомнил ей мальчиков в Хогвартсе, которые пытались очаровать профессоров, чтобы те закрыли глаза на пропущенные уроки и забытые эссе. В одиннадцать лет это не казалось ей таким уж милым, как сейчас. — Со мной все будет в порядке, спасибо, — говорит она и выдавливает из себя искреннюю улыбку. — В любом случае, теперь я знаю, где хранятся продукты. Но ты можешь сделать для меня кое-что. — Все, что угодно. — Его красивое лицо озаряется. — Когда я неизбежно прокляну твоего работодателя, сделай одолжение и закрой на это глаза, с юридической точки зрения. — Это я могу, — улыбается он. — Пойдем, я провожу тебя в твою комнату. Не знаю, как у тебя, но у меня от этого места по ночам мурашки бегут по коже. Она смеется и соглашается, и не возражает, когда его рука легко ложится между ее лопаток, пока они вместе поднимаются по лестнице. Добравшись до комнаты, Гермиона оборачивается и видит, как его темные глаза изучают ее лицо. — Спокойной ночи, Джек. Увидимся? — К вашим услугам, мисс Грейнджер. — Он склоняет голову в шутливом поклоне. — Гермиона. — Тогда Гермиона. Он на мгновение замолкает, и Гермиона почти благодарит его за то, что он спас ее от кошмара, в который превратился этот день. Слишком, — думает она и откладывает зарождающееся в груди тепло на потом. Когда она не будет измучена, напугана и уязвима. Но когда полчаса спустя ее глаза закрываются, и она засыпает в этой странной постели в этом странном доме, она благодарна, что, кажется, есть хотя бы один человек, который хочет, чтобы она была здесь.