Глава 4

Гермиона крадется по предрассветно-серым коридорам в поисках гостиной с хрустальной люстрой. По крайней мере, она думает, что ищет именно ее, хотя и не помнит, когда именно решила покинуть свою комнату. Толчок в груди вытащил ее из постели, когда она была еще в полусне, и теперь она здесь, стоит босиком на холодном мраморе, подняв волшебную палочку, и выглядывает из-за угла. Холодный пот выступает на ладонях. Она не может издавать звуки. Нельзя, чтобы ее поймали. Кто поймал? — задумывается она на мгновение, но эта мысль улетучивается из ее головы, словно дым через открытое окно. Когда за поворотом, который должен был привести ее к главной лестнице, она обнаруживает только еще один коридор, она останавливается в замешательстве. Все эти комнаты выглядят одинаково. Слишком похожи. Осторожно, тихо она поворачивает ручку ближайшей двери. В углу стоит ее медицинская сумка. Вот кровать, с которой она только что встала, простыни скомканы. Это ее комната, та самая, в которой она провела несколько часов, запертая прошлой ночью. Она оглядывается в коридор, пытаясь мысленно проследить свои шаги, но в ее памяти зияет пробел там, где должны были быть последние несколько минут. Она что-то искала, словно веревка, опутавшая ее изнутри, тянула ее вперед по извилистому, бесконечному лабиринту Малфой Мэнора. Она вообще выходила из своей комнаты? Осознание происходящего сжимает ее сердце ледяными пальцами, и Гермиона понимает, что ей очень, очень страшно. В предутреннем сумраке за ее спиной что-то есть. Краем глаза она замечает огромную фигуру, но когда она поворачивает голову, чтобы посмотреть, что происходит, оно исчезает. — Кто тут? — шепчет она. От страха, прозвучавшего в ее собственном голосе, по ее обнаженным рукам пробегает дрожь. Фигура слушает, но не отвечает. Она замирает в открытом дверном проеме, разрываясь между тем, чтобы стремглав броситься под одеяло и помчаться по коридору. Она поворачивает голову — медленно, очень медленно — и тень на периферии ее зрения превращается в твердую материю. Это человек, окутанный тьмой, его меняющиеся черты лица слишком размыты, чтобы их можно было разглядеть. — Гермиона. Его голос — шелест ветра по карнизам, хруст сухих листьев под ногами. Гермиона отступает до тех пор, пока ее спина не соприкасается с дверным косяком, фрезерованная древесина больно давит на позвоночник. Когда мужчина улыбается, это та же дразнящая улыбка Джека, что и прошлой ночью, только искаженная и трансформированная во что-то зловещее. Она закрывает глаза, чтобы не видеть. — Т-тебя на самом деле здесь нет. — Она подбирает слова, но не может сдержать их до того, как они рвутся из ее сжатого горла. — Я повсюду. Теперь это голос Драко, и он раздается прямо перед ней. Гермиона распахивает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как он бросается к ней, сжимая одной рукой ее горло, прежде чем она успевает набрать воздуха, чтобы закричать. В глазах у нее темнеет, когда она ударяется головой о стену; колени подгибаются, но он поддерживает ее, прижимая к себе так сильно, что кажется, что сухожилия на ее шее вот-вот лопнут. В панике она ведет себя как дикарка, цепляется за его пальцы, дрыгает обеими ногами, пытается расцарапать это фарфоровое лицо, но давление на ее горло лишь усиливается. В ее руке нет палочки, а в кончиках пальцев нет магии. Гипоксия. Удушье. Какая-то отдаленная, тихая часть ее мозга регистрирует угасающее зрение и внезапную тяжесть в конечностях. Смерть, скорая, если ты не спасешься. — Малфой, пожалуйста! — молит она замерзшими губами, но звук заглушают пальцы Драко, обхватившие ее гортань. Он не реагирует, даже не моргает. Убивает ее взглядом, похожим на море в безветренный день. Ее пальцы, сжимающие его запястье, ослабевают, затем опускаются. Мне не следовало приходить сюда, — думает она, и эта отрывочная фраза вызывает разочарование от того, что это последняя мысль, что у нее когда-либо возникнет. Темнота сгущается, чтобы поглотить ее, и как только серые глаза исчезают из виду, раздается внезапный хлопок, похожий на осечку выстрела из ружья. Как будто дверь распахивается. Гермиона резко выпрямляется, хватая ртом воздух, втягивая его в сухое горло. Слишком много воздуха за раз; она переборщила, и ее затошнило. У нее скручивает желудок, она кашляет, перед глазами все белеет. Ее конечности застряли, словно в капкане, думает она, пока не понимает, что это просто простыни запутались в ногах. Она обхватывает шею обеими руками, пытаясь найти синяки и болезненные ощущения, но их нет. Ее щеки мокрые, и когда зрение проясняется, она видит темное пятно на подушке, оставшееся от слез, которые она проливала во сне. Это не реально. Не реально. Не реально. Ее дыхание замедляется, но адреналин заставляет кровь кипеть, и от этого никуда не деться. Это не реально. Но если это не так, то почему Драко сейчас стоит в дверях ее комнаты, окруженный щепками от заклинания, которое выбило ее запертую дверь? Гермиона моргает, как будто он — видение, которое она может рассеять, но он остается, мягко освещенный серым светом раннего утра, проникающим в ее окно. Однако его лицо — не та пустая маска, которую она видела во сне. На нем шок. Замешательство. Гнев. — Что случилось? — спрашивает он. Гермиона понятия не имеет, что на это ответить. — Что ты здесь делаешь? Ты использовал бомбарду на моей двери? — спрашивает она, глядя на его пустые руки. Он что, выбил дверь ногой? Ее напряженный голос кажется неузнаваемым. Возможно, она кричала во сне. Возможно, поэтому он и пришел. — Запирающие чары исчезли. Я подумал… — Он резко замолкает. Все еще слишком сбитая с толку, чтобы чувствовать смущение, она вытирает щеки рукавом футболки и соскальзывает с кровати, не решаясь взять с прикроватного столика свою волшебную палочку. На стене висит зеркало, и она заставляет себя повернуться к Драко спиной, чтобы рассмотреть свое отражение, уткнувшись в него носом, она наклоняет голову взад-вперед, пока не убеждается, что это был всего лишь сон. Не реальность. От облегчения у нее подкашиваются колени, и она чуть не падает на пол. Ей снова хочется разрыдаться, но мурашки на затылке напоминают ей, что он все еще наблюдает за ней из дверного проема. Неожиданно для себя она осознает, что у нее красные щеки, спутанные волосы и на ней выцветшая хлопковая пижама. Без сомнения, он сейчас смотрит на нее как на какого-то нежеланного паразита, поселившегося в его доме. Но когда она поворачивается, готовая к перепалке, он пристально смотрит на ее руку. Она поднимает ее, чтобы прикрыть предплечье — незаметный, привычный жест, — но он смотрит не на шрам, а на бицепс и синяки, выглядывающие из-под рукава. — Я сделал тебе больно. — Его голос уже не такой ровный, как раньше. Пять синих отметин окружают ее руку. Гермиона кладет свою ладонь на то место, где накануне была его, и прижимает пальцы к синякам, оставленным его рукой. — Да, сделал. — Я… — Он обрывает себя, щелкнув зубами. Напряженная складка между его бровями ощущается как маленькая победа, поэтому она продолжает наступать. — Не притворяйся, что тебе не плевать. Ты хотел этого. Она видит, как при резком вдохе в его груди клокочет гнев, но он не клюет на приманку. — Нет. Я пытался… — Ты это сделал! Ты наорал на меня. Ты швырнул меня на землю. Ты запер меня в этой чертовой комнате. А сегодня ты обнаружил, что я сняла твое заклинание и установила собственную защиту, поэтому сломал дверь. Ты хотел причинить мне боль. Хотел, чтобы я чувствовала себя в опасности. — Ее измученный голос подводит ее, и она замолкает, чтобы болезненно сглотнуть. — Но тебе не надо было всего этого делать. Я бы никогда не почувствовала себя в безопасности в этом доме, Малфой. К его горлу подкатывает ком, но Гермиона еще не закончила. — Ты же не можешь отослать меня, правда? — говорит она, делая шаг к нему. — Я на тебя не работаю. Я не уйду. Я собираюсь выполнить свою работу и выяснить, что случилось с твоей матерью, а ты будешь держаться от меня подальше, пока я здесь. Я вообще не хочу тебя видеть. — Нет. — Это слово — как острие ножа, и Гермионе приходится напрячь плечи, чтобы не отпрянуть. — Тебе нельзя здесь оставаться. — Что ты пытаешься скрыть? — Скрыть? — Насмешка искажает его черты, делая их уродливыми. — Ты такого высокого мнения о себе, что не можешь представить мир, в котором ты никому не нужна? В котором люди не падают к твоим ногам, как только ты входишь в комнату? Позволь мне разочаровать тебя, Грейнджер. Я не хочу, чтобы ты была здесь, потому что ты мне не нравишься. Другой причины нет. Возможно, это правда, но она помнит страх в его глазах накануне вечером. Даже сейчас он смотрит на ее руку так, словно не может перестать пялиться, словно что-то притягивает его насильно. — Я тебе не верю. Мне кажется, ты чего-то недоговариваешь. Ты привык добиваться своего по щелчку пальцев, но ты меня больше не знаешь. Я не люблю, когда мной командуют, как слугой, и меня нелегко напугать. На кончике ее палочки вспыхивают искры, и Драко удивленно отстраняется. Его собственные пальцы сжимаются, словно он прикидывает, каково будет чувствовать под ними ее горло. Нет. Гермиона растерянно моргает. Это было не по-настоящему. — Я прошу тебя уйти ради твоего же блага. — Примирительный тон смягчает его слова, он явно примеряет новую, более мягкую тактику, словно позаимствованный плащ. — Да неужели? — спрашивает она, хотя все это пустая трата времени. Она была бы в любом другом месте, если бы у нее был выбор. — Грейнджер, пожалуйста. — Он сглатывает, словно это слово словно обожгло его. — Продолжай. Что там для моего же блага? — Когда Драко не отвечает, она, передразнивая его надменное выражение лица, скрещивает руки на груди. — Убирайся, — холодно говорит она ему. — Мне надо работать, и сначала мне нужно одеться. — Этот разговор не окончен. — На его лице отражается ярость, сменяющаяся опасным спокойствием. Режущее заклятие на его аорту. Останавливающее сердце. Увеличивающее, нацеленное на его висок. Она моргает, пораженная внезапной жестокостью собственных мыслей, и ее напряженные пальцы разжимаются, позволяя палочке со стуком упасть на пол, как раз в тот момент, когда он разворачивается на каблуках и уходит. Гермиона мгновение смотрит на опустевший дверной проем, пытаясь отогнать образ Драко, лежащего в луже собственной крови у ее ног. Когда ее ноги начинают подкашиваться, она наклоняется, чтобы поднять палочку, использует ее, чтобы починить дверную раму и заменить замок, и опускается на пол, прижимая руку к горлу. Сумасшедший пульс под ее пальцами не замедляется в течение получаса.

——

Деревенская девушка, о которой рассказывал ей Джек, та, что приходит ухаживать за Нарциссой, — хрупкая молодая женщина. Она сидит в кресле у кровати, когда приходит Гермиона. Шторы раздернуты, и в лучах золотистого света, заливающего комнату, руки и запястья девушки кажутся прозрачными, пока она ложкой вливает бульон в приоткрытый рот Нарциссы. Гермиона остановилась в дверях, чтобы закончить заплетать косу. — Доброе утро. Бульон расплескивается по постельному белью, когда девушка чуть ли не подскакивает со стула. Гермиона уничтожает пятна быстрым взмахом палочки, хотя девушка, похоже, этого не замечает. Ее взгляд прикован к лицу Гермионы, рот приоткрыт, а ложка в ее руке, теперь уже пустая, падает на колени. — Я Гермиона, новый целитель миссис Малфой. Спасибо, что заботились о ней все это время, — говорит она, засовывая палочку за пояс фартука. По ее опыту, всегда стоит потратить время на то, чтобы подружиться с санитарами. Хотя, без сомнения, эта женщина уже знает, кто она такая. Когда девушка никак не реагирует, она вздыхает. — Как тебя зовут? — Эдди. — Ее голос такой же хрупкий, как и все остальное в ней. Она наблюдает с чем-то похожим на ужас, как Гермиона подходит к ней, протягивая руку за миской с супом. — Приятно познакомиться с тобой, Эдди. Могу я тебе помочь с этим? Эдди вскакивает со стула и, нервничая, подходит к Нарциссе с другой стороны, словно ожидая, что Гермиона прокомментирует ее умение разливать бульон. Взяв ложку, Гермиона замечает слабый желтый оттенок на щеках Нарциссы. Этим утром она снова выглядит хуже. Удивительно, как ее состояние меняется, словно прилив. — Джек сказал, что ты заходишь раз или два в день? Глаза Нарциссы быстро двигаются под прикрытыми тонкой кожей веками. Ее губы дрожат, как будто она хочет что-то сказать, но она только глотает, и Гермиона подносит к губам еще одну ложку. — Джек? — Адвокат. Вы с ним не встречались? — Гермиона удивленно поднимает голову. — Я никогда ни с кем не встречаюсь, кроме миссис Моррисон. — Руки девушки нервно постукивают по бедрам. — Что, даже с Малфоем? — И-иногда. Он не любит, когда я задерживаюсь. — Ее взгляд устремляется к двери, как будто произнесение этого имени могло его привлечь. Гермиона изо всех сил старается сохранять нейтральное выражение лица. Драко может кричать на нее сколько угодно, но ярость скручивает ее изнутри при мысли о том, что он вымещает свой злобный нрав на этом забитом создании. — Впредь он может говорить со мной, если у него возникнут опасения по поводу ухода за его матерью. Тебе вообще не нужно с ним общаться. Она ставит миску на прикроватный столик и проводит серию диагностических заклинаний, показатели переливаются на стене возле изголовья кровати Нарциссы. Глаза Эдди расширяются. — Полагаю, ты понятия не имеешь, что с ней случилось, не так ли? Что говорили другие целители? — Я–я не знаю. — Эдди моргает, глядя на показания диагностических полусфер. — Они не говорили с тобой о том, как за ней ухаживать? — Я никогда не встречалась с другими целителями. Может, они были здесь до меня. — Значит, только ты заботилась о ней? Как долго? — Она попыталась скрыть раздражение на Драко, стараясь, чтобы не прозвучало слишком резко. — Шесть месяцев? Я просто слежу за тем, чтобы она ела, чувствовала себя комфортно и все такое. — И все это время она была без сознания? — Ой! Нет, всего неделю или около того. Гермиона испытывает прилив благодарности к Джеку, потому что он явно пошел против Драко и идиотского нежелания Нарциссы вернуть целителя в дом. По крайней мере, был один человек, который посмотрел на истощенную фигуру этой женщины и решил что-то с этим сделать. — Хорошо. — Гермиона постукивает пальцем по подбородку. — Я не думаю, что это травма. Явных признаков нет. Сердцебиение слабое, но устойчивое. И ты можешь видеть, что ее мозговая активность очень высока. — Она указала на пульсирующий круг синего света. — Она нас слышит? — Спрашивает Эдди, нервно поглядывая на спящую женщину. — Это, безусловно, возможно. Когда она пришла в сознание, каковы были ее симптомы? Как быстро это произошло? Жаловалась ли она на какую-либо боль? Могла ли она говорить внятно? Могла ходить? Возможно, падала? Хотя Эдди пытается ответить, она знает удручающе мало и с каждым вопросом все больше уходит в себя. Судя по тому, что она слышала, здоровье Нарциссы ухудшалось в течение многих лет, хотя прошлой зимой ее состояние, похоже, резко ухудшилось. До недавнего времени болезнь проявлялась в виде периодов крайнего истощения, во время которых она неделями не вставала с постели. Однажды она заснула и с тех пор не проснулась, хотя все еще может есть, пить и сжимать предметы, вложенные в ее ладони. — Ну, у нее определенно анемия. — Гермиона покусывает нижнюю губу. — С этого можно начать. Не хуже, чем с любого другого. Хотя… — Она не решается задать вопрос, хотя Эдди и не поймет, что он необычный. — Ты замечала, что днем ей становится хуже? Вчера вечером у нее появился румянец. Я была удивлена, увидев это, но сегодня утром она снова выглядит слабее. Эдди снова качает головой, но на этот раз румянец на ее лице говорит Гермионе о том, что она знает больше, чем показывает. — Так что? — Настойчиво спрашивает Гермиона. Девушка отступает на шаг от кровати, не поднимая головы. — Ты была здесь ночью? Ты видела… Шаги в коридоре за дверью заставляют их обоих вздрогнуть. Рука Гермионы взлетает к поясу, но в дверях появляется всего лишь встревоженное лицо экономки. Эдди смотрит на миссис Моррисон, на ее лице читается страх, и срывает свое пальто с крючка у двери, прежде чем проскочить мимо нее в прихожую. — Привет, — говорит Гермиона и слегка улыбается пожилой женщине. — Как видите, я все еще здесь. Ей хочется схватить ее за плечи и трясти до тех пор, пока с ее губ не сорвутся ответы, но она подозревает, что в глазах экономки ее положение уже пошатнулось, и она еще не забыла, каково это — быть запертой в своей комнате без ужина, словно нашкодивший ребенок. Единственное, чего она добьется, требуя раскрыть семейные секреты, — это прибавления врагов. — На кухне есть чай, если хотите, — говорит миссис Моррисон после недолгой оценки. Она бросает взгляд на диагностические чары над кроватью Нарциссы и поджимает губы. — Я собираюсь сменить постельное белье. Смысл ясен. Убирайся и дай мне работать. Гермиона достает из кармана фартука лист пергамента и ловко сворачивает его в маленький бумажный самолетик. Когда она прикасается к нему своей палочкой, он взлетает с ее ладони, облетает комнату и опускается на стол рядом с Нарциссой. — Он найдет меня, если я понадоблюсь, — объясняет она и, выходя из комнаты, удостаивается едва заметного кивка. Она берет с собой на кухню блокнот и усаживается за длинный стол, чтобы составить список в перерывах между поеданием оладий. Нарциссе нужна помощь, помимо теплого бульона и восстанавливающего зелья. Ведьма ее уровня вряд ли умрет от недоедания, но неудивительно, что она чахнет. Листья гинкго и женьшень улучшают кровообращение и дают энергию. Печень дракона помогает при анемии. Гермиона записывает дюжину ингредиентов, а также несколько диагностических инструментов, которые она не взяла с собой. Усталость, энергия, которая прибывает и убывает вместе с луной. Симптом или проклятие? Есть что-то, о чем они ей не говорят. Она уверена. И все же она не может позволить себе поддаться соблазну интересного расследования. Она стабилизирует состояние Нарциссы, да, выведет ее из комы, если сможет, но она должна сосредоточиться на разгадке своей собственной тайны. Хотя, за исключением сна, поместье, как ни странно, казалось свободной от призраков зоной. Она проводит пальцами по горлу. Даже на расстоянии, воспоминание о бесстрастном лице Драко, когда его руки сомкнулись на ее горле, заставляет ее сердце подпрыгнуть в груди. И то, как он выглядел, стоя в дверях ее комнаты после этого, оглядывая комнату в поисках невидимой угрозы. Она думает о его загадочных предупреждениях, о бледном лице, когда он смотрел мимо нее на лужайку перед особняком, когда она приехала. Он тоже их видит? Она надеется, что да. Она надеется, что нет. Это опьяняет — желание, чтобы кто-то другой оказался в этом аду вместе с ней, даже если это будет он. Это стало бы подтверждением того, что она в нужном месте, что она ближе, чем когда-либо, к решению этой проблемы. Что она не одинока. Но тогда что это значит? Что она связана с Малфоями каким-то ужасным проклятием крови, у которого нет названия, не говоря уже о лекарстве? Она не найдет ответов, сидя в одиночестве на кухне, и не может придумать веской причины, чтобы отложить следующую часть. Тяжесть в груди, та, что была во сне, прошла, но ноги все равно находят дорогу. Вверх по лестнице на первый этаж. Два поворота, налево и направо, через смежные комнаты, вот и она. Распахнутые настежь французские окна приветствуют ее с обманчивым дружелюбием. Все убранство комнаты выглядит так безобидно: парчовые диванчики, пара одинаковых ваз на резном столике со скатертью. Кажется невероятным, что здесь когда-либо могло произойти что-то более интересное, чем разбившаяся вдребезги чашка, выпавшая из неловкой руки. Но ее тело помнит. Она приросла к полу прямо у входа в гостиную, не в силах ни пошевелиться, ни моргнуть. Люстра новая, — думает она, чувствуя, как кровь приливает к ее барабанным перепонкам. Возможно, старая не подлежала ремонту. Но ковер все тот же, темно бордовый, который без остатка впитал ее кровь. Она задается вопросом, будет ли он по-прежнему ощущаться так же, как раньше. Помнят ли волокна, что с ней здесь делали? Если она ляжет на них, будут ли они рады ее возвращению? Если она присмотрится повнимательнее, сможет ли она отыскать пятно? Темнота сужает ее поле зрения до точки. Дом с его странными обитателями теперь далеко, и вокруг лишь гнетущая тишина. Есть только это — пятно на полу, гул в ушах, и ее разум, путанный и слабый. Проходит неисчислимое количество минут, пока она уходит, проваливаясь в пространство между мыслями. Беллатриса поет ей на ухо, воспоминание о воспоминании, наполняет ее свинцовой тяжестью до тех пор, пока она не перестает бежать; она слишком тяжелая, у нее никогда не получится… Мягкое прикосновение к плечу возвращает ее обратно. Гермиона рывком всплывает ее на поверхность своих собственных мыслей, хватая ртом воздух, словно она все это время тонула под спокойной гладью Черного озера. Сначала ее смущает перспектива. Разве она не стояла? Разве минуту назад она не была на ногах за пределами комнаты? Теперь мебель кажется больше, ближе, неправильно расставленной. Проходит мгновение, прежде чем она понимает. Еще одно, пока она пытается сдержать тошноту от осознания. Гермиона обнаруживает, что ее тело стоит на коленях и ищет следы ржавчины на грубой шерсти. Опустившись на пятки, она наклоняет голову, пока не видит лишь новую люстру. По крайней мере, она одна; даже Беллатрисы здесь нет, чтобы засвидетельствовать ее падение в гостиной Малфоев. Не успела Гермиона подумать об этом, как ее снова мягко похлопали по плечу. Она вздрогнула, подавив крик, и, обернувшись, увидела, что бумажный самолетик готовится к третьему усердному прыжку, а его маленький носик уже помят из-за попыток привлечь ее внимание. На то, чтобы осознать смысл, уходит всего секунда, и за это время дом наполняется криками. Гермиона мгновенно вскакивает на ноги и в следующее мгновение выскакивает через открытые двери. Бумажный самолетик летит за ней по пятам, пролетая высоко над головой, чтобы не задеть ее косу, когда она бежит к лестнице. Ей не привыкать к крикам. Больница Святого Мунго полна ими. Вопли ее пациентов из палаты Януса Тики, когда они приходят в себя от сна, вызванного зельем, и обнаруживают, что не знают, кто они и где находятся. Крики пациентов с критическим уровнем расщепления. Испуганные крики только что укушенных в отделении для оборотней. Крик Нарциссы отличается от этого. Это агония круциатуса, бесконечный страх перед тьмой, которая хуже смерти. Он разливается по всему поместью и проникает в душу Гермионы, когда она мчится к источнику, игнорируя все инстинкты, умоляющие ее бежать в другую сторону. Тяжелые шаги в другой части дома говорят ей о том, что Драко тоже в пути — внизу, как она думает. Может, в подвале? Времени на раздумья нет, потому что что-то не так. Темное существо из ее сна находится в комнате Нарциссы; оно разрывает ее на части черными когтями, оно вырывает куски плоти. Гермиона никогда ни в чем не была так уверена. И все же, когда она заворачивает за последний угол и врывается в открытую дверь спальни, над кроватью Нарциссы стоит всего лишь миссис Моррисон. Драко вбегает в комнату через мгновение. Сцена маячит перед Гермионой, как некая мрачная живая картина: Нарцисса распростерта на кровати, бледная кожа так туго обтягивает черты ее лица, что ее можно было бы принять за труп, если бы ее глаза и рот не были широко открыты. Она не двигается, не дергает конечностями, только кричит. Миссис Моррисон, которая стоит рядом с ней, в панике, отчаянно пытается остановить ее, размахивая руками, хлопая себя по лицу, что–то говоря — отчаянные слова, которые теряются в шуме. Тут есть и бессловесная часть Гермионы, которая кричит точно так же, но за стальной дверью в ее сознании. Она — воплощение порядка, спокойствия и уверенности. Это она знает. Это она может. — Вон. Вы оба, сейчас же. — Ее приказ касается и Драко, который успел протиснулся мимо нее, направляясь к кровати. Миссис Моррисон послушно отступает, слишком потрясенная, чтобы усомниться в ее авторитетности. Она поспешно выходит, откидывая назад упавшие на бледное лицо пряди волос, с явным облегчением, обозначившимся на ее лбу. Но Драко глух к ее приказу. Он стоит как вкопанный, его глаза почти такие же распахнутые, как у матери, когда она делает судорожный вдох, чтобы издать еще один невероятно долгий пронзительный крик. Гермиона бросает на него быстрый взгляд, желая убедиться, что он не упадет в обморок — она много раз видела, как это происходит, а под рукой нет другого целителя, который мог бы залатать разбитые голову, — и чуть не вздрагивает, сбитая с толку выражением его лица. Это чувство вины, ужасное и всепоглощающее, сожравшее все остальные мысли в его голове. Его пальцы беспомощно подергиваются. Что ты наделал, Малфой? Еще один кусочек головоломки, который она не может разгадать. — Если ты не собираешься уходить, то можешь помочь. Подержи. Его пустые руки поднимаются, чтобы схватить сумку, которую она прижимает к его груди, и подхватить ее за мгновение до того, как она упадет. Следующий крик Нарциссы заглушается легким движением волшебной палочки, но ее рот продолжает открываться, сухожилия на шее напряжены, глаза сверлят потолок над головой Гермионы. Спиной она чувствует ужас Драко от этого гротескного зрелища, но в ее сознании сейчас нет места для жалости. Первое из серии зелий исчезает в горле Нарциссы. Не живая смерть, но что-то близкое к этому. Гермиона массирует шею Нарциссы, чтобы заставить ее сглотнуть, и вскоре ее челюсть расслабляется, словно слишком сильно натянутая пружина. — Алихоция, — рявкает Гермиона. Она чувствует, как Драко колеблется возле ее правого локтя, но находит банку и без возражений вкладывает ее в протянутую руку. Ни один из них не сводит глаз с женщины в постели, пока она отвинчивает крышку и отщипывает кусочек липкой зеленой смеси размером с горошину. Она наносит его на висок Нарциссы, затем аккуратно распределяет кончиком пальца, прежде чем тщательно втереть. Драко, должно быть, помнит об Алихоции со времен Хогвартса, и, если она не ошибается по поводу судороги в его пальцах, когда он передавал его, он помнит и урок Спраут. Неудержимый смех. Истерия. Невменяемость. И все же он не задает вопросов. Не высказывает своих опасений, какими бы разумными они ни были. Напряжение в ее груди немного спадает; то ли из–за того, что он доверяет ее способностям — что маловероятно, — то ли просто потому, что он слишком потрясен, чтобы спорить, и она благодарна ему за то, что он, кажется, на мгновение забыл о своей ненависти к ней. — В этом препарате это стимулятор, — объясняет она резким тоном, который приберегает для следующего раза. — Думаю, у нее был приступ. Части ее мозга, они… отключились. — Драко ничего не говорит, пока она обводит пальцем карту мозга Нарциссы, зависшую в воздухе. — Видишь? Косой взгляд показывает, что ему удалось побороть весь этот ужасный стыд под маской безразличия. Он кивает, отрывистым движением, и прищуривается при виде части показаний, которая светится зловещим красным цветом. — Что это? Вероятно, повреждение мозга, но она не говорит этого вслух. Ее пальцы пробегают по всей длине руки Нарциссы, впиваясь в мягкие ткани ее ладоней, проверяя рефлексы. — Я собираюсь кое-что попробовать, — говорит она. — И предлагаю тебе уйти. Этот человек для нее все равно что незнакомец, но она точно знает, что он не выйдет из комнаты, пока она пробует экспериментальную магию на его матери. Поэтому, едва выдержав его яростную насмешку, она прикасается своей палочкой к месту за ухом Нарциссы, посылая электрический импульс, который больше похож на волну чистой энергии, чем на заклинание. Тело Нарциссы мгновенно напрягается, как будто ее ударили по камертону. Ее сын, стоящий рядом с ней, делает то же самое. Красный индикатор мигает, светлеет, затем становится фиолетовым — Драко резко вдыхает, немного раньше, чем его мать. Кашель, за которым следует тихий стон, когда поврежденные голосовые связки еще больше напрягаются. Шорох подушки, движения ослабевших конечностей, которые уже неделю не двигались самостоятельно. И вот, наконец, Нарцисса просыпается.

——

Гермиона представляет, как твердые подошвы ее ботинок оставляют узкую бороздку в полу за дверью. Едва рассеянный взгляд Нарциссы упал на ее сына, как он повернулся к Гермионе и сердито приказал ей выйти из комнаты. — Что… она не… я ее целитель, Малфой! Я никуда не уйду! — запротестовала Гермиона. Она собиралась предложить ему уйти, чтобы она могла более тщательно оценить степень состояния здоровья Нарциссы. — Вон, — повторил он. — Мне нужно поговорить с мамой. Гермионе хотела спросить, вышвырнет ли он ее из комнаты снова, если она не подчинится, но выражение его лица было таким язвительным, что она не осмелилась. — Пять минут, — сказала она и теперь отсчитывала их, по одному шагу за каждую прошедшую секунду. Они не закрыли дверь, но их голоса звучали достаточно тихо, так что, если не считать единственного недоверчивого возгласа Драко «это, блять, безумие!», разговор оставался неразличимым бормотанием. Если бы не присутствие миссис Моррисон, она бы прижалась к двери, чтобы лучше слышать. По прошествии четырех минут миссис Моррисон взяла себя в руки. Она тщательно разгладила фартук, страх исчез, как складки на ткани, хотя ее руки все еще подрагивали. — Миссис Малфой… — наконец начала она, затем сделала паузу, чтобы облизать губы. — Она…? — Я не знаю, — огрызается Гермиона. — Я ищу симптомы, а не лекарство, и от меня никакого толку, пока никто не говорит мне, что происходит. Если вы что-то знаете, что-угодно, то должны сказать. Малейшая деталь может спасти ей жизнь. — Это… я не должна… — снова начала экономка. — Она трогала что-то, чего не должна была? К ней приходил разрушитель проклятий? — Нет! Нет, это не… Но дверная ручка поворачивается, и ее рот захлопывается, словно стальной капкан. — Что здесь происходит? — выплевывает Гермиона, поворачиваясь к Драко, который замирает в дверном проеме, оставляя ей слишком мало места для прохода. — Ты уходишь. Ты сделала свою работу, она очнулась. Тебе пора. — Ты что, свихнулся? — Она бросает взгляд через его плечо и видит, как Нарцисса ерзает на кровати, нахмурив брови, как будто от боли. — Я всего лишь остановила приступ. Она даже близко не пришла в себя, и если я не выясню, что его вызвало, у нее легко может случиться еще один! Она замечает движение, легкое рефлекторное подергивание плеч миссис Моррисон, и удивленно смотрит на женщину, прежде чем снова обрушить свое возмущение на Драко. — Это ведь не впервые, да? — Не притворяйся, что тебя вообще волнует благополучие моей матери. — Его губы изгибаются, обнажая белые зубы. Гермиона этого и не делает. Она заботится о благополучии своего пациента, и, кроме того, она не может уйти, пока не будет уверена, что смерть уйдет вместе с ней. — Ты не можешь ненавидеть меня настолько, чтобы позволить ей умереть. Он вздрагивает при этих словах. — То, что я чувствую, совершенно не имеет значения, — говорит он ей низким рычанием. — Ты не можешь спасти ее. — Только потому, что ты намеренно скрываешь информацию о ее состоянии! Где-то в глубине души, охваченная страхом и раздражением, Гермиона осознает, что экономка мудро решила ускользнуть, оставив их одних в коридоре. Драко склонился над ней — скрытая угроза, без сомнения, — но на этот раз его кулаки прижаты к бокам, а не обхватывают ее руки. Или ее горло. На мгновение она спрашивает, мог ли этот сон каким-то образом это внедриться в ее сознание, чтобы усилить страх перед ним и заставить ее уйти, но, помимо того, что это невозможно, это только усиливает ее желание остаться. Но вмешивается Нарцисса. — Драко! — Его имя раздается с кровати, голос звучит на удивление резко для женщины, которая уже неделю не разговаривала, разве что кричала. — Довольно! Они оборачиваются и видят, как она пытается приподняться на подушках. Гермиона протискивается мимо него со всей силой, на какую только способна, помогает Нарциссе принять сидячее положение, прислонив ее к изголовью кровати. — Мама, не надо. — В голосе Драко, доносящемся из-за ее плеча, звучит мрачное предупреждение. — Я отказываюсь… — Она остается, — говорит Нарцисса, словно ставя точку. И вопрос, насколько Гермиона может судить, решен. Драко бормочет что-то, похожее на ругательство. Она представляет, как он скрежещет зубами от злости. — Ты можешь уйти, — холодно говорит ему Гермиона, хватаясь за нити этого неожиданного союза. — Ты здесь не нужен. Вероятно, это неразумный шаг — так выставлять напоказ свою победу, особенно когда пламя ярости разгорается в его глазах, но у нее здесь так мало власти, что она пытается захватить ее везде, где только может. Но, словно желая продемонстрировать, кто на самом деле контролирует ситуацию, Нарцисса качает головой. — Уходите, вы оба, — говорит Нарцисса. — Я бы хотела отдохнуть. Драко, ты показал нашей гостье поместье? Возможно, сейчас самое время это сделать. На лице Драко написано неверие, и она чувствует, как ее собственное лицо начинает выражать те же самые мысли. — Вы не можете сейчас оставаться в одиночестве, — вмешивается Гермиона, прежде чем теоретические экскурсии по дому могут перерасти в реальные. — Но мне нужно кое-что купить, если на расстоянии аппарации есть аптека. Меня не будет полчаса, и он может остаться, пока меня не будет. Нарцисса смотрит на сына, выражение ее лица становится напряженным. Драко дергается, слегка покачивая головой, и выглядит так, будто хочет выругаться еще раз. Гермиона переводит взгляд с одного на другого, как будто может расшифровать их странный бессловесный разговор. Но с таким же успехом она могла стоять под телефонным столбом и пыталась уловить разговор, витающий в воздухе вокруг. — Миссис Моррисон сходит, — наконец произносит Нарцисса. — Вы можете отдать свой список Драко, и он посмотрит, что можно сделать. Я бы предпочла, чтобы вы оставались в поместье на случай, если мне понадобитесь. Гермиона хочет спросить, почему Нарцисса настаивает на ее присутствии в доме, но, по-видимому, хочет, чтобы она проводила время, прогуливаясь по территории с ее сыном, но ясно, что напускной прилив энергии женщины — явно вымученный. Сунув руку в карман, она достает список, который написала утром, и передает его Драко, который невозмутимо принимает пергамент. — Так даже лучше, — говорит она. — Сомневаюсь, что ты позволишь мне вернуться, если я уйду. Только после того, как она произносит эти слова, она слышит, что они звучат правдиво. Если она покинет территорию, то по возвращении обнаружит, что смотрит на запертые ворота, вопреки желаниям его матери. Уголки его губ изгибаются в безрадостном подтверждении, и она подавляет дрожь. Поймана в ловушку. — Мы оба пожалеем об этом, — говорит он ей, словно обещание. Его низкий голос звучит достаточно тихо, чтобы не потревожить Нарциссу, которая снова погружается в сон, как камень в воду. Гермиона неопределенно пожимает плечами — не то чтобы ей хотелось здесь находиться — и поворачивается к своей пациентке. Драко задерживается в дверях еще на мгновение, его взгляд обжигает ее шею. Гермиона занимается проверкой жизненно важных показателей, каждую секунду борясь с желанием не сжаться под его взглядом, не обернуться, чтобы посмотреть на него в ответ. Наконец, она погружается в работу, и когда через несколько минут снова поднимает глаза, его уже нет.

——

Состояние Нарциссы улучшается, но лишь незначительно. Она проспала большую часть обследования Гермионы и проснулась, почувствовав вкус меда на языке. — Зелье от кашля, — объясняет Гермиона, завинчивая крышку на бутылочке. — Для вашего горла. Я заметила, что голос напряжен. Когда зрачки Нарциссы привыкли к темноте, Гермиона вынуждена признать, что боялась этого момента с тех пор, как переступила порог дома. Она ерзает, конечности внезапно наполняются нервной энергией, и она не может усидеть спокойно в ожидании приговора, который, как она знает, вот-вот последует. Но первые настоящие слова Нарциссы, обращенные к ней, не являются проклятием или колкостью. — Глупая девчонка, — хрипит она. — Я… я прошу прощения? В рассеянных глазах Нарциссы читается жалость. — Слишком поздно, — выдыхает она так тихо, что Гермиона не уверена, что правильно расслышала. Затем веки женщины снова закрываются. До конца дня она больше не двигается. Гермиона решает остаться у ее кровати, хотя маленький бумажный самолетик ждал, когда его снова запустят. Во второй половине дня экономка принесла сэндвич на подносе и пообещала принести список необходимых ингридиентов при первой же возможности. Лицо миссис Моррисон, когда она говорила это, казалось почти добрым, или, по крайней мере, внешне не враждебным, и она положила на поднос два лимонных печенья, что, как предположила Гермиона, должно было означать предложение мира. — В поместье ведь есть библиотека, да? Я хотела узнать, не могу ли я позаимствовать оттуда пару книг. — Есть, — кивает миссис Моррисон. — Мне позвать мистера Малфоя, чтобы он проводил вас? — Я не нуждаюсь в сопровождении, — возражает она, и экономка поджимает губы. — Не обращайте внимания. Я найду его позже. Без лаборатории и даже без подсказки, с чего начать, она мало что могла сделать, кроме как ломать голову над состоянием Нарциссы и вяло листать медицинскую книжку, извлеченную из недр сумки. День проходит быстро, несмотря на ее безделье. В окно она следит за тем, как солнце опускается по дуге над скалистым ландшафтом за территорией поместья. Когда сумерки окончательно захватывают пейзаж, дверь позади нее открывается, и она оборачивается. Это, конечно же, он. — Пришел, чтобы снова запереть меня в комнате? — Да. — Она отчетливо видят, как двигаются желваки на его лице. Она встает, решив не будить Нарциссу криком на сына этой женщины, и воздвигает перед собой стену молчания. — Серьезно? Ты правда думаешь, что я стану бродить по твоему дому в поисках потайных комнат с надписью «Грязнокровкам вход воспрещен»? — Дело не в этом. — Его голос резкий и немного слишком громкий. Неужели Малфой думает, что у него есть какая-то честь, которую он должен защищать? — Полагаю, ты собираешься сказать, что это для моего же блага? — Я совершенно не забочусь о твоем благополучии, Грейнджер. Я всего лишь пытаюсь защитить себя и свою мать от твоих министерских дружков. Я не заинтересован в том, чтобы авроры нагрянули сюда, чтобы проведать свою драгоценную золотую девочку. — Это легко поправимо, — беззаботно говорит она. — Если ты позволишь мне воспользоваться твоей совой, я отправлю письмо Гарри сегодня вечером, чтобы он знал, что ты был настоящим джентльменом, непревзойденным хозяином, и пальцем меня не тронул с тех пор, как я здесь. Удар пришелся в цель, и Гермиона с огромным удовольствием наблюдала, как он изо всех сил старается сохранить невозмутимый вид. — У меня нет совы, — наконец признается он, немного неохотно. Прежде чем она успевает отреагировать на абсолютное безумие этого заявления, он пожимает плечами и отводит взгляд. — Передай свое письмо Моррисон завтра. Она проследит, чтобы оно было отправлено. А теперь иди, скоро стемнеет. Была версия Гермионы, которая остается. Версия, ради которой ему придется оставить на ней новые синяки, если он так уж сильно хочет контролировать ее. Версия, которая угрожает взорвать его дом, если он лишь подумает о том, чтобы снова заманить ее в ловушку. Версия, которой не пользовались в течение года, и сейчас то, что от нее осталось, стало таким тонким и хрупким, что ее можно было увидеть насквозь, если поднести к свету. Но сейчас она устала, ее нервная энергия иссякла, и она осталась ни с чем. И, возможно, ей также надоело навязывать ему свое нежелательное присутствие, как и ему с ней бороться. Хватит смотреть, как он дергает себя за воротник, как будто его кожа зудит от желания избавиться от нее. — Ладно. Останешься с ней и позовешь меня, если она проснется? — Останусь. Драко не смотрит на нее, когда она выскальзывает из комнаты.