Глава 7

Гермиона просыпается задолго до рассвета. Сон удерживает ее затекшие конечности, но она соскальзывает с кровати, засовывая все еще влажное полотенце обратно под мышки. Она не успела ни одеться, ни высушить волосы, ни даже смыть со своей кожи красные потеки крови Фреда, прежде чем забраться под одеяло и подтянуть колени к подбородку. Во всяком случае, кровь уже исчезла. Вернее, ее там никогда и не было. Дюжина ярких лампочек мигает над головой, пока она торопливо выполняет свои утренние процедуры, стараясь не смотреть на ванну или в какие-либо темные углы, где что-то может быть поджидать ее ждет и не смотрит в зеркало. Когда она полностью одета, за исключением кроссовок, которые валяются в куче шнурков возле двери, она садится в центре кровати и ждет. Когда первые розовые отблески озарили светлеющее окно, возле ее двери раздается шорох, и ее теория подтверждается. Почему, она не может сказать, но Драко снова здесь, как будто хочет проверить, не испарилась ли она за ночь. Ее ноги в носках скользят по деревянному полу, когда она бросается к двери. Она распахивает ее прежде, чем он успевает постучать или направить на нее палочку. Все так же, как и накануне. Драко обводит взглядом ее лицо, словно оценивая черты, и вопросительно хмурится. Но на этот раз, что бы он в ней ни увидел, его это не удовлетворяет. Есть причина, по которой она избегала своего отражения этим утром. — Что с тобой случилось? — спрашивает он, как будто лично задетый ее опухшими глазами с темными кругами под ними. — Ничего. Я в порядке. Почему ты продолжаешь приходить сюда? Но ее вопрос остается без ответа, когда его рука пролетает через пространство между их телами, чтобы взять ее за подбородок. Быстрым движением он поднимает ее лицо к свету, льющемуся из окон комнаты. Она напрягается, словно добыча в его объятиях, вспоминая, как его сильная рука сжимала ее горло, но это был Драко из сна, а настоящий держит ее челюсть так, словно она сделана из хрусталя. — Что-то случилось. Ты дерьмово выглядишь. — Да пошел ты, — бормочет она, но выражение ее лица, очевидно, сглаживает злость ее слов. Когда она дергается, он отпускает ее. — Я же тебе говорил… — Продолжение обрывается, он проглатывает его. — Что? Он качает головой, плотно сжав губы, сдерживаясь от ответа. Не в первый раз она хочет спросить, не в том ли его секрет, что он тоже безумен. Напевает ли Беллатриса ему на ухо, когда он лежит без сна? Тянется ли изувеченный труп Дамблдора за ним по тихим коридорам? Но его глаза не обшаривают углы, как у нее. Они не фиксируют тени, не скользят к периферии и обратно. Они пристально и непреклонно смотрят в ее глаза. — Почему ты здесь? — спрашивает она. — Что происходит? — Что происходит? — начинает он, но затем останавливается. Отворачивается. Потирает подбородок. Оглядывается на нее, напряжение скрыто за веселой ухмылкой. — Дело в том, что я отправлюсь в ад. Думаю, и ты со мной. — Попробуй сказать что-нибудь нормальное. Только раз. — Неужели ты еще не поняла? Здесь нет ничего нормального. Теперь мы можем идти? Его тон предполагает, что она пойдет за ним. Гермиона хватает его за рукав, когда он поворачивается, чтобы уйти. — Куда? Ты не можешь отдавать мне приказы и ждать, что я просто стану их выполнять. Это так не работает. Он смотрит на свою руку, лежащую на сгибе его локтя. Возникает предательское, девичье желание поджать пальцы, чтобы скрыть неаккуратный край ногтей, сухость кожи от многократного мытья рук в больнице Святого Мунго. Она выдергивает руку, и его ругательство летит куда-то ей за спину. — Не все стоит считать нападением, Грейнджер. Иногда мужчина просто хочет позавтракать, не беспокоясь о том, что делает в его доме маленькая хитрая целительница. Ты уже завладела моей библиотекой и лабораторией зелий. Я начинаю понимать, что перемирие означает, что я буду постоянно видеть тебя. — Ты только что пригласил меня на завтрак самым окольным и оскорбительным способом из всех возможных? Он игнорирует ее выпад. — Ты же пьешь кофе, да? У тебя такой вид, будто тебе не помешало бы целое ведро. Не уверен, что ты в состоянии ухаживать за моей матерью в таком состоянии. Разве тебя не было дома всю ночь? Ей удается удержать вопрос на губах, помня, что она вообще не должна знать о его отсутствии, и кроме того, ее оно не должно волновать. В любом случае, он не задерживается, чтобы выслушать ее расспросы. К тому времени, как она натягивает кроссовки и зашнуровывает их быстрым движением палочки, он уже на полпути к столовой, оставляя ее трусить за ним, словно послушную собачонку. Если миссис Моррисон и удивлена их совместным вторжением в ее мирное королевство, она все еще слишком профессиональна, чтобы показать это. Бросив короткий взгляд на Гермиону и почтительно кивнув ей, экономка ставит перед ними серебряный кофейник, две пустые кружки и две тарелки с яичницей и тушеными грибами. — Я присмотрю за миссис Малфой, — деловито произносит она, ставя на поднос чай и овсянку. — Вы получили ответ на мое письмо? — Спрашивает Гермиона, останавливая экономку, прежде чем та достигает тяжелой кухонной двери. Она старается не смотреть на Драко, когда говорит это, хотя ей, конечно же, разрешено вести переписку. — Боюсь, что нет, — отвечает миссис Моррисон, но ее взгляд прикован к Драко, а в уголках рта затаилось беспокойство. — Я напишу еще раз к обеду, если вы не возражаете. — Конечно. Если вы меня извините… — И она ушла, дверь с глухим стуком закрылась за ней. Гермиона поворачивается к Драко, который занят тем, что наливает кофе с молоком сначала в ее чашку, а затем в свою. — Ты… — Она замолкает, хмурясь, как раз вовремя, чтобы слова «ты украл мою почту?» не заставили его снова забиться в ту скорлупу, которую он для себя построил, или, что более вероятно, не разожгли аккуратно спрятанные угольки гнева в его глазах. Когда он приподнимает светлую бровь, она говорит первое, что приходит на ум. — Ты учился где-нибудь после Хогвартса? Я никогда не спрашивала. — Нет, — отвечает он после паузы. — Я унаследовал управление поместьем от своего отца. Все вопросы, которые она хочет задать, скорее всего, не относятся к темам, которые стоит обсуждать за завтраком. Ты не знаешь, почему твой отец покончил с собой? Управление поместьем — это вообще настоящая работа? Какова природа темной магии, которая разливается из книги в твоем кабинете? Пока приборы скребут по тарелкам, она лихорадочно размышляет, как извлечь информацию из куска льда справа от нее. Но затем он сглатывает, морщит лоб, подцепляя вилкой яйцо, и откладывает его в сторону. — А ты? Ты училась на целителя здесь, в Англии, или за границей? — Здесь. На самом деле, я некоторое время училась в маггловской медицинской школе. Думала — это поможет понять, как работает наше тело. Использовать не только заклинания, чтобы знать как все исправить. — Я вижу, ты все еще нарушаешь правила во имя общего блага. — Он смеется и в ее груди зарождается такая же вибрация. — Рад узнать, что-то не меняется. Только удивлен, что ты не пошла в политику. — Политику? — Гермионе не нужно было изображать удивление на своем лице. — У меня никогда не было таких амбиций. — Это не то, что я помню о тебе. Ты по сути своей государственный служащий. Разве не всегда найдется какое-нибудь бедное создание, нуждающееся в спасении? Или правое дело, которое нужно продвигать? — Ты думаешь обо мне лучше, чем я есть. — Ты целительница, — замечает он. — Нам даже не нужно переходить к теме героини войны. — Нет, давай не будем. — Она вонзает зубцы вилки в скользкий гриб. — Я не думаю о том, чем занимаюсь, как о целительстве, не совсем. Скорее… это решение головоломок. Это странное чувство — делиться обрывками правды за чашкой кофе, заговорщицки склонив головы, словно они доверяют друг другу. В Хогвартсе хорошее мнение о ней Драко Малфое не вошло бы в длинный список достижений, которых она надеялась когда-нибудь достичь. И до сих пор этого не произошло. Но вот, нацарапанное на полях, новое дополнение: его непрошенное мнение. Неожиданное желание исправить ситуацию заставляет ее выложить ему еще больше правды. — Я каждый год получаю рождественские открытки, — продолжает она. — Благодарные дети, супруги, семьи, которым я помогла. Они присылают мне письма, но я никогда не отвечаю. Не то чтобы мне было все равно, просто… — Они никогда не были причиной. — Нет. Это касается дела. — Которое заключается в том, чтобы быть первой, кто поймет. — Драко улыбается так, словно только что выудил из ее уст запретное знание. — Кажется, я начинаю понимать. Теперь ты видишь, теперь ты видишь. — Это делает тебя счастливым, знать, что я просто человек, а не какая-то добродетельная история, написанная для открытки с шоколадной лягушкой? — О, да. Делает. Гермиона Грейнджер, валяющаяся в грязи вместе со всеми нами. — Я не такая грязная, как ты, — говорит она, не задумываясь. — А, но это еще предстоит выяснить. Могу поспорить, что ты определенно грязная. — Драко наклоняется, обдавая дыханием ее висок. Это еще один ход его фигур по доске, и он очевиден. Но ее ответ по-прежнему занимает слишком много времени и звучит слишком хрипло. — Некоторые вещи никогда не меняются, как ты сам сказал. Ты, по-видимому, остановился на уровне зрелости пятнадцатилетнего мальчишки. — Нет, насчет этого ты совершенно не права. — Он так близко, что они почти соприкасаются плечами, она может различить едва заметную щетину на его подбородке. Над мягким изгибом арки купидона. На его шее. Он облизывает губы. Улыбается. Она отводит взгляд, ее лицо пылает. — Знаешь, не обязательно вести себя так ужасно. Рука Фреда делает воду темнее, когда по ней расходится рябь, снова и снова. Помни, зачем ты здесь. — Приди в себя, а? Это не я была тем, кто целыми днями кричал на весь Мэнор из-за того, что на пороге появился маленький подлый целитель. — Я начинаю видеть в этом плюсы. — Теперь его улыбка стала кошачьей. — Преимущества. — Если тебе скучно, Малфой, заведи питомца. Я здесь не для того, чтобы участвовать в твоей маленькой игре, каким бы ни был ее смысл. — Maman m'en a déjà acheté une. К тому же, ты любишь игры. Нравятся все эти правила. — Он наклоняет голову, его дыхание касается ее уха. — Нравится находить способы их нарушать. Мурашки пробегают под ее воротником. — Мне нравится, когда меня оставляют в покое… — И тебе нравится лезть своими руками туда, где им не место. — Его кисть накрывает ее ладонь, лежащую на столе, переворачивает и расправляет. Нежная кожа на ее ладони кажется розовой и свежей. Нетронутой. Большим пальцем Драко проводит по линии сердца. — Я усвоила урок. — Неподвижный воздух задерживает ее судорожный выдох. Она не обращает внимания на то, что он наблюдает за ней, но ее тело знает. Куда бы ни устремлялся его взгляд, за ним следует кровь, нагревая ее кожу, пока она не покрывается краской от его внимания. Изгиб ее щеки. Впадинка на шее. Под одеждой, пока прикосновение шерстяного джемпера к раскрасневшейся коже не становится невыносимым. — Какая же ты восхитительная маленькая лгунья, — говорит он. — Насколько я помню, ложь всегда была твоей сильной стороной. — Ей требуется усилие, чтобы сглотнуть. Драко смотрит на их руки, все еще прижатые друг к другу на грубом дереве столешницы, словно у влюбленных, и отстраняется. Они вместе наблюдают, как ее пальцы непроизвольно сжимаются, и Гермиона представляет, как сжимает в кулаке воспоминание о том, как чувствуется его кожа под пальцами. — Я уже не тот мальчик, которым был когда-то, — говорит он тихим голосом. — Разве это не то, что ты хочешь услышать? Хочешь. Она улавливает вопрос прежде, чем ее тело, перевозбужденное и ошеломленное, успевает дать ответ. Усилием воли она поднимается со своего места и пересекает комнату. Втягивает воздух, в котором нет запаха его шампуня. Успокаивает нервы, прислонившись к прохладной каменной столешнице. Чувствует, как ее мысли путаются в тугие спирали. — Тебе придется постараться, — говорит она, не глядя на него. — Могут ли маленькие злобные тараканы менять свои места обитания? — Да. — Сила этого утверждения заставляет ее обернуться. И когда она это делает, то обнаруживает, что фальшивый флирт отброшен, как бесполезный прием. — Я пытался, — говорит он, и она чувствует странную боль в груди, которая совпадает с выражением его лица. — И всегда одно и то же — обязательства тянут меня вниз, как якорь. Ты не можешь себе представить, насколько это тяжело. Правда. Маленькие кусочки, предложенные в обмен на ее собственные. Гермиона с удивлением обнаруживает, что знала ответ еще до того, как задала вопрос. Он причинял ей боль, он вел себя отвратительно, он хранил секреты, которые могут ее убить. И все же, когда она нанесла удар спокойному существованию Драко, из всех проклятий, которыми он осыпал ее, было одно, которое он так и не произнес вслух. Я не стану приписывать этому мужчине отсутствие внешнего фанатизма, — строго говорит она себе. — Это, на самом деле, то, что я помню лучше всего, — тихо говорит она. — Мне жаль, что ты никогда не чувствовал, что у тебя есть выбор. Лицо Драко приобретает призрачно-серый оттенок, он мрачен, как могильная статуя. — Не надо. Ты даже не представляешь, от чего меня освобождаешь. У нее почти получается. Она почти предлагает ему полное отпущение грехов — это не имеет значения, я прощаю тебя, тебе нужно только снова улыбнуться мне и на этот раз искренне. Почти превращает агрессора в жертву, лживые слова — в настоящие, сердечность — в доброту. Это новый инстинкт самосохранения, осознает Гермиона. Желание изменить свою реальность, сделав ее более терпимой. И хотя она может распознать этот порыв, она не может остановиться. — Но ты пытался, — говорит она. — Ты стал лучше. — В конце концов, я не уверен, что это имеет значение. Как оказалось, добру не выжить в этом месте. — Он не встречается с ней взглядом. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы просто уйти? — Постоянно, — отвечает он, и это горькое, язвительное слово оседает свинцом на языке. — Когда Мэнор позади меня будет охвачен пламенем. Гермиона не уверена, что ответить, потому что она тоже не стала бы оплакивать это фамильное гнездо, и в конце концов они больше не разговаривают, каждый погружен в свои мысли. Несколько минут спустя, когда посуда вымыта и оставлена сушиться, она останавливается в дверях. Общение раздражает. Она мечтает прикрыть его крышкой, чтобы можно было засунуть его на длительное хранение в непроверенном виде. Вражеские феромоны, разложенные по полочкам. Но у нее уже есть ответ. Он был у нее еще до того, как он опустил ее руку на стол. Это даже не так реально, как ее призраки. И кто лучше нее умеет игнорировать то, что говорит ее тело?

——

Даже несмотря на то, что она уже исчерпала остатки благих намерений, даже несмотря на то, что каждый вопрос еще больше разжигает в ней враждебность, даже несмотря на то, что хмурое выражение лица экономки стало напоминать солнечный ожог, Гермиона пытается снова. Это и есть определение безумия, думает она. Или, может быть, это синоним. Спрашивайте, и спрашивайте, и спрашивайте снова, и, надейтесь, что получите ответ. — Насколько я понимаю, здоровье Нарциссы неуклонно ухудшалось в течение последнего года. Не могли бы вы точно сказать, когда это началось? Миссис Моррисон, наверняка, закатывает глаза, догадывается Гермиона. Но женщина снова загнана в угол, между ней и дверью — тело Гермионы, в руках у экономки стопка тарелок, но палочки по-прежнему нет. — Не могу сказать. — Она держится за тарелку, как за щит. Не хочешь, — мысленно поправляет Гермиона. — Просто время, вот и все. Уборка приостанавливается, прежде чем возобновиться. — Год назад. Не тогда ли умер Люциус? Как тактика, это грязно. Нарцисса обязательно узнает об этом допросе, если Гермиона правильно оценила тщательное наблюдение за происходящим миссис Моррисон. В этом доме не один шпион, она это уже поняла. Кроме того, ни в одном учебном пособии для целителей нет ничего, что указывало бы на связь между возникновением загадочной болезни и самоубийством, казалось бы, не связанным между собой. Однако интуиция Гермионы на ее стороне, и есть еще третий факт, о котором она не может упомянуть. — Вы играете с огнем, мисс Грейнджер. Что ж, это своего рода ответ, думает она. В конце концов, она не сумасшедшая. — Интересно, он тоже болел? Губка с влажным шлепком падает в раковину. Миссис Моррисон медленно поворачивается, вода темнеет на ее переднике, когда она проводит ладонями по бокам. — К чему вы клоните? Брови Гермионы, должно быть, поднялись до линии роста волос, настолько она была удивлена холодностью на лице собеседницы. Как будто между ними только что бросили оскорбление, словно перчатку. Но если экономка восприняла это как личный выпад, то это предположение о том, что между этими двумя событиями может быть какая-то связь… Яд. За исключением того, что это не так. Какой яд не имеет симптомов, не поддается определению ни при каких тестах и используется преданным сотрудником без каких-либо мотивов? Через мгновение она неохотно отказывается от этой идеи. — Ни к чему. Просто гадаю, не играет ли роль какой-нибудь фактор окружающей среды. Возможно, что-то в доме. — Нет, — холодно отвечает миссис Моррисон. — Нет. — Гнев утихает. На смену ему приходит странная пустота. — Посмотрим, — говорит Гермиона, и это звучит как угроза, но она говорит серьезно.

——

Во сне нет перехода. Нет пограничного момента, когда она удерживает в себе два конфликтующих состояния. Спит, бодрствует. И то, и другое, и ни то, ни другое. Вот она просто лежит в своей постели, а потом уже нет. Гермиона моргает, и у нее кружится голова. Из-за того, что она потеряла опору под своим телом, ее покачивает, система чувств быстро обрабатывает информацию. Она слегка приседает и разводит руки в стороны, босые ноги касаются холодного пола, ладони не находят ничего, кроме пустоты, ничего, с помощью чего можно было бы сориентироваться. Даже палочки. Она идет на ощупь в темноте, пока не натыкается на стену, а затем слышит знакомое скрежетание деревянных панелей. До приезда в поместье Гермиона ни за что бы не поверила, что сон может быть таким реальным под ее пальцами, но вот она здесь, и шелковые обои служат ей путеводной звездой в темноте. Какие новые, ненужные предупреждения выдаст ее разум сегодня вечером? Ей не нужно, чтобы подсознание напоминало ей, что здесь небезопасно; Драко уже сделал это. Она замирает, прислушиваясь к тяжелым мужским шагам, ожидая, что кошмар превратится в неминуемую опасность. Только тишина… но нет. Там что-то есть, и она приседает, чтобы услышать приближение, как паук, сидящий на стене, улавливает вибрацию своими чувствительными фолликулами. Жужжание. Шепот. Сплетение голосов. Здесь кто-то есть. Внезапный, ужасный озноб охватывает ее, когда ее чувства настраиваются на звук, который движется к ней спереди, из дверного проема в комнату Нарциссы. В рамках неограниченной возможности логики сна Гермиона думает о том, чтобы просто уйти. Просто уйти, оставив свою медицинскую сумку, свою одежду, свои книги, свою жизнь, свой рассудок. Сбежать, как и планировала в то утро, после Беллатрисы. Она спрашивает себя, как далеко ей удастся уйти, прежде чем щупальца поместья вцепятся ей в спину. Тихие шаги несут ее по коридору. Голоса становятся громче, но не отчетливее. Шаркающий шепот, который превращается в путаницу слогов. Дверь Нарциссы открыта, но внутри лишь темнота. Гермиона прижимается ухом к проему, не смея дышать. — …могут пройти месяцы, в таких вещах есть определенная степень неопределенности. Этот голос — хрупкое крылышко мотылька. Нарцисса. И тут говорит кто- то другой. — Есть и другие способы. Некоторые переменные мы можем устранить. Ему даже не обязательно знать, что он это делает. Это не столько голос, сколько ощущение. Сжатие змеиного тела вокруг мягкого меха. Это воспоминание о дыхании Беллатрисы у нее на лице. Это дом, паразитическое присутствие в глубине ее черепа. Гермиону охватывает отвращение, и она изо всех сил старается не шевелиться. — Нет! Он никогда не простит меня. Он находит эту идею отвратительной, и ты не можешь заставить его… Оно смеется, оно смеется! От этого звука у Гермионы сжимается желудок. — Если бы ты только знала его мечты так, как знаю их я. Но это неважно, я в любом случае получу то, что хочу. Один Малфой ничем не хуже другого. — Тогда дай ему больше времени, — умоляет Нарцисса. — Она только приехала. — С каждым днем я становлюсь все голоднее, а под этой крышей готовится настоящий пир. Вся эта сила… — И что ты будешь делать, когда наешься досыта и от нас ничего не останется? Не забывай, он загнал тебя в ловушку… — Это я поймал его! — оно шипит резко и неожиданно. Гермиона вскидывает руку ко рту, чтобы подавить вздох. — И она у меня. Что бы сделал твой сын, если бы узнал, что ты пообещала? Какое-то мгновение Гермиона слышит только шум своего дыхания на ладони. В комнате так темно из-за плотных задернутых штор, но ее глаза привыкли, и, возможно, она сможет у видеть что-то, какую-то тень… силуэт… Черный цвет уступает место угольному. Вот кровать, в ней Нарцисса. — Она всего лишь средство для достижения цели, — говорит она. — Он сделает все, что потребуется. — В ее голосе звучит такая уверенность, что Гермиона представляет себе погребальный костер на кончике палочки Драко и себя на нем. Все, что потребуется. Но контур у кровати — теперь она видит его, когда оно движется. Пустота на фоне полуночи. Высокая колонна теней с нечеткими краями. — Ты ошибаешься, — говорит тень. — Я видела его мысли. Я живу внутри него… Его голова — это голова? Движение темных кругов. И Гермиона на мгновение запаздывает, чтобы успеть спрятаться. Два пылающих уголька глаз находят ее, две звезды, излучающие единственный свет в комнате. Она не может скрыться — она уже прячется, притаившись, тихая и невидимая в темноте, но оно все равно нашло ее. — …так же, как живу в ней. Гермиона набирает в легкие воздуха, чтобы закричать, но не может. Она в своей постели, и источником темноты является только ночь за окном. Жар поднимается и разливается по подушкам. Устремив взгляд в потолок, она прогоняет страх до тех пор, пока не становится чувствует себя опустошенной.

——

Гермиона дает себе полчаса. Тридцать минут слабости, дрожи от страха, которая приковывает ее к матрасу, прижимая холодную руку к груди. Но по мере того, как ее замерзшие конечности теплеют, а сон размывается по краям в ее памяти, она отбрасывает страх и встает. Часы показывают 4:17, когда она открывает дверь. Ничего, кроме темноты, непроницаемой и неподвижной. Была литания, которая срабатывала в первые дни, когда от каждой вспышки красного света ее бросало в дрожь, и она повторяет ее сейчас. Это нереально, это не может причинить тебе боль, ты храбрая, ты отважная, ты переживала и худшее, и это ты тоже переживешь. Но теперь чей–то голос — ее собственный, тихий и угрюмый — выдвигает противоположный аргумент. То, что она видит, достаточно реально, чтобы уничтожить ее. Достаточно реально, чтобы причинить боль. А что касается выживания…… Добру не выжить в этом месте, как сказал Драко. Но к тому времени, как она приехала сюда, в ней уже не осталось ничего хорошего. Она следует тем же путем, что и во сне. Дверь Нарциссы закрыта. Внутри только тишина. До кабинета Драко идти дольше, и с каждым шагом она все дальше отдаляется от своей безопасной комнаты. К тому времени, как она проходит половину пути, ее ладони становятся липкими и дрожат. Но ей нужно знать, есть ли подсказки в этой книге. Дверь кабинета открыта. Комната ждет. Комната пуста. Гермиона все равно продолжает поиски, без происшествий переступает порог и роется на книжных полках и в ящиках, подсвечивая себе слабым люмосом. Ничего, кроме пергамента и нескольких сломанных перьев. Книг, от которых не несет злом. Через пять минут она признает свое поражение. Через десять возвращается в свою постель и натягивает одеяло до подбородка. Возможно, он знал, что она попытается, и не хотел, чтобы она снова обожглась при входе. Или, возможно, думает она, когда мрачный смех эхом отдается в ее голове, дом почувствовал ее приближение.