Глава 8

За завтраком на следующее утро почерневшие куски обугленной кожи и костей разлетаются по столу, пока Винсент Крэбб наблюдает, как его старый друг отодвигает скамью, чтобы Гермиона смогла сесть. Драко что-то говорит, но она не слышит. Он объявил о своем присутствии небрежным стуком в ее дверь ранним утром. Теперь, вполне ожидаемым. Негласный, согласованный распорядок дня. Она должна проснуться, одеться и ожидать его прихода, словно подросток на первом в жизни свидании. Но Крэбб успел первым. Ее разбудил запах горящей плоти. Он забивал нос и горло, пока она не начала задыхаться, пока не лишил ее голоса под мнимой защитой груды одеял. Ей не нужно было смотреть, чтобы понять, и поэтому она оставалась под ними, оцепеневшая, до тех пор, пока Драко не постучал во второй раз. — Минутку, — сказала она самым твердым голосом, на какой была способна, и вылезла в холодный воздух комнаты, чтобы поскорее покончить со своей утренней рутиной. Почистив зубы с помощью магии и натянув то, что оказалось под рукой, она открыла дверь и задержала дыхание. Его глаза скажут ей все, — подумала она и стала ждать, что они расширятся от вонючего дыма. А силуэт из расплавленной кожи, черной и потрескавшейся, словно поток лавы, стоял, тяжело дыша, прямо у ее локтя. Драко, казалось, был удивлен интенсивностью ее взгляда. Она сжимала и разжимала кулаки. Каждая клеточка ее существа отчаянно, тщетно, безрассудно умоляла. Скажи мне, что ты видишь его. Скажи, что ты можешь все исправить. Но он не видел. Не смотрел на своего мертвого одноклассника. Только на нее, в течение долгого, тихого мгновения. — Пойдем? — наконец спросил он, приподняв бровь. Его взгляд скользнул к ее волосам, которые спутанным колтуном спадали на одно плечо. Гермиона улавливала от них резкий запах гари и угля. — Ладно, — она ухватилась за дверной косяк и сумела удержаться на ногах. Драко подождал, пока она соберет волосы в пучок, ощущая присутствие Крэбба, стоявшего у нее за спиной. Сознавая, что, если он прикоснется к ней, она не сможет скрыть своего отвращения. И удержаться от крика. Крэбб не прикасался. Он просто последовал за ней, оставляя за собой блестящие следы топленого жира, пока они втроем совершали молчаливое паломничество на кухню. Каждый вдох причинял боль, привкусом дыма обжигал ей горло, она практически задохнулась, когда добралась до кухни, чувствуя головокружение от паники и пошатываясь. Драко ничего не сказал, только наблюдал за ней, сдвинув брови. И теперь он хмурился, когда она качает головой, глядя на поднос с беконом, и борясь с позывами к рвоте. Один выразительный взгляд на экономку — и еда мгновенно исчезла, сменившись треугольничком хлеба на ее тарелке. Послушно поднося сухой тост ко рту, она откусывает кусочек с одного уголка, ощущает вкус пепла и откладывает его обратно. Когда миссис Моррисон уходит, Драко жует свой тост и рассказывает ей о маггловских сказках. Кажется, одна из них проскользнула внутрь. Он нашел ее спрятанной среди справочных материалов, между третьим и четвертым томами «Небесной картографии» Морбиума. На языке оригинала, «Le Petit Chaperon Rouge» — изящный незваный гость в алом переплете. — Вероятно, Андромеда решила пошутить. В любом случае, ты не ошиблась. Несчастливые концовки, похоже, являются лейтмотивом таких вещей. По его меркам, это почти что болтовня, и вместе с волной паники у нее проскальзывает мысль, что он, вероятно, заполняет тишину, потому что каким-то образом понимает, что его собеседница не в состоянии. — Она осталась жива? — Спрашивает Гермиона, цепляясь за фразу, которую он ей бросил, и это звучит как мольба. — В этой версии, я имею в виду. — Ты разве не читала? — Не могу вспомнить. — Отвечает она пока Крэбб смотрит на нее глазами, похожими на угольные шахты. — Нет, — после паузы отвечает Драко. — Волк съедает и ее тоже. Ждет, пока она подойдет поближе, затем прыгает на нее и проглатывает целиком. Немного неубедительно, как метафора. Но очень по-французски. — Урок в том, что не стоит сближаться с незнакомыми мужчинами, которые хотят причинить тебе боль? — Или желающих прижаться к тебе губами. Гермиона задается вопросом, захочет ли он и дальше флиртовать с ней, если она уронит голову на стол и закричит. Драко говорит что-то еще о красных мантиях и зверях, не отрывая взгляда от ее чашки с кофе и дрожащих пальцев. Но Винсент Крэбб запер ее в клетке ночного кошмара. Она смотрит поверх тарелки с оставшимися тостами, и видит как обжигающие языки пламени поднимаются по его телу, белому и оголодавшему. Его рот открывается в беззвучном крике. Она знает этот звук, однажды слышала, как он эхом разносился по Комнате Спрятанных Вещей. Теперь он навечно застрял у нее в ушах. — Грейнджер? Драко, должно быть, произнес ее фамилию два или три раза, прежде чем она дошла до нее, потому что, когда это произошло, видение словно разбилось вдребезги. Она встает слишком быстро. Кофе выплескивается через фарфоровый ободок, когда она задевает бедрами стол, и она спешит убрать месиво сначала салфеткой, а потом с помощью магии. Драко стоит у нее за плечом, наблюдая, как она с несчастным видом вытирает салфеткой стол, и она чувствует, что съеживается, морщась от того, как, должно быть, жалко она выглядит. Гермиона Грейнджер, разум которой треснул, как старое зеркало, балансирует на грани приступа паники за завтраком. Из-за того, что он не их видит. Она закрывает глаза, чтобы не смотреть на него. — Я неважно себя чувствую, — говорит она, пятясь и прижимая руки к животу. Это правда. Желчь грозит подняться по пищеводу и выплеснуться наружу. — Я… — Он колеблется. — Давай я… — Я в порядке. В любом случае, у меня напряженный день, мне пора. Гермиона осознает, что ее способность оставаться в этой комнате и поддерживать беседу исчерпана. И не утруждает себя дальнейшими неубедительными оправданиями. Прочь, думает она, и ноги слушаются. Прочь от Драко и его настоящего — поддельного — настоящего внимания. Прочь от этого приторного запаха плоти. Подальше от Винсента Крэбба, которого даже без лица, без кожи, без одежды, она узнала бы где угодно, потому что видела, как это с ним происходило. Видела, как он бросился в ожидающие объятия своего собственного творения. Видела, как он обуглился, сморщился и растаял. Ноги несли ее, невольную пассажирку, к бордовой шерсти, лежащей на полу. Не здесь, умоляет она. Не сейчас. Гермиона закрывает глаза и задерживает дыхание. Возможно, когда она откроет их, ее не будет в гостиной особняка. Она будет в Норе, или на своей смене в больнице Святого Мунго, или в безопасности кровати в ее собственной квартире. Возможно, прошедший год пройдет, исчезнет со страницы, как неосторожное чернильное пятнышко. — Гермиона. Время не повернулось вспять. Все это не было каким-то ужасным кошмаром, а если и было, то он никак не хотел кончаться. Она открывает глаза и поднимает их, чтобы встретиться с ним взглядом. Они одни. Кажется, Крэбб удовлетворен своей работой и оставил ее разбираться с последствиями. Драко не наблюдает за происходящим из угла комнаты, как сторонний наблюдатель. Ковер заглушает его приближение, пока он не оказывается достаточно близко, чтобы дотронуться. На самом деле, он, кажется, на грани этого, его пальцы полусогнуты в воздухе. — Зачем ты сюда пришла? — спрашивает он. Она знает, что он говорит о Мэноре, а не только этой комнате, и на этот раз в вопросе нет презрения. Он спрашивает спокойно, почти успокаивающе, так, как он мог бы говорить с испуганным ягненком, потерявшимся в одиночестве на территории поместья. И это работает, потому что она осознает, что даже не злится на него за этот тон. — Я… — Она делает глубокий вдох и задерживает воздух внутри. От него пахнет весной. Влажной землей и молодыми побегами. Аромат прогоняет запах гари из ее носа, насыщает артерии кислородом. Драко — твердая поверхность с зазубренными краями, но, несмотря на это, она обнаруживает, что страстно желает прижаться к нему. Переложить свои проблемы на кого-то, кто выглядит достаточно сильным, чтобы удержать их. Если бы только она могла притвориться, что их здесь нет. — Я– я думала, это поможет. Ее губы, губы незнакомки, только что сказали что-то честное. Она бы взяла свои слова обратно, если бы вообще могла думать. Если бы могла пошевелиться. Если бы могла сделать хоть что-нибудь, кроме как стоять там, бесполезно дрожа. Но уже слишком поздно, потому что в его глазах вспыхивает понимание, и теперь они оценивают ее вздрагивающие плечи, слишком яркий блеск в глазах. — Я должен был догадаться, — говорит он, как будто ее выплеск эмоций не прошел какой-то тест. Осторожный, уговаривающий тон пропал. — Догадаться о чем? — Ее руки находят друг друга и крепко сжимаются, пытаясь скрыть дрожь. — Встретиться лицом к лицу со своими страхами. Как типично. Почему из всего, что она может чувствовать, это оказывается разочарование? Посмотри на меня, посмотри, посмотри. Ковер зовет ее обратно, но как только ее взгляд натыкается на невидимую точку, он придвигается ближе, заставляя ее поднять голову. — Полагаю, ты предпочитаешь притворяться, что ничего этого не было, — говорит она и ненавидит свой голос. Ненавидит эту пронзительную дрожь. — Ну, ты определенно не годишься ни для меня, ни для моей матери, если собираешься устраивать истерики посреди моей гостиной. Теперь он так близко, что она не может смотреть вниз. Не видит ничего, кроме его лица, слегка насмешливого, когда он оправдывает все ее худшие ожидания. В ее груди нарастает гнев. — Я не устраиваю… — Слова слетают с губ почти беззвучно. — Я не ставлю под сомнение идею, только исполнение. — Я…что? — Мы должны начать с простого, — продолжает он, как будто она не трясется от паники и злости всего в нескольких дюймах от него. — Прогулки, например. — Ты… хочешь прогуляться? — тупо повторяет она. Он сокращает расстояние между ними. За мгновение, а может, за один удар сердца, она уже поворачивается и указывает на выход, подхватывает его под руку и ведет вперед, пока они не переступают порог и не выходят. Даже тогда он не отпускает ее. Есть что-то осторожное в том, как он держит ладони открытыми на ее плечах, как будто ее болезнь может быть заразной, но забота, с которой он ведет ее по коридорам, совершенно не соответствует словам, льющимся из его уст потоком, пока они идут по темным переходам. — …приглашаешь себя в мой дом, чтобы покончить с этим. Мне стоит отозвать лицензию у того слабоумного целителя разума, который вбил эту идею в твою идиотскую гриффиндорскую башку. Ты идиотка — честно говоря, я должен был догадаться, что это будет что-то вроде того. Гнев, который сжигает ее горло, уносит с собой весь оставшийся ужас и замешательство. — Как ты смеешь? — Она поворачивается к нему, наконец-то обретя способность самостоятельно передвигаться. — Ты был там. Ты знаешь. — О, хорошо, что ты вернулась. — Он наклоняет голову, как будто только что оказал ей огромную услугу, и продолжает идти по коридору, оставляя ее смотреть ему вслед. Без его руки, лежащей у нее на спине, она пошатывается на онемевших ногах, а потом все же ощущает твердость под ними. Он вывел ее из комнаты, потому что знал, что она не сможет сделать это сама. И гнев, который прочистил ей мозги, был вызван им. Чтобы отвлечь внимание. — Я не нуждаюсь в том, чтобы ты манипулировал моими эмоциями! — кричит она ему вслед и спешит следом. Когда он останавливается у входной двери, она замирает рядом, все еще кипя от злости. — Ах. Но это сработало, — говорит он, выглядя так, словно рад, что она наконец-то собралась с мыслями и поняла его блестящую стратегию. — Ты здесь, а не там, и у тебя был приступ паники. — Значит, твой план состоял в том, чтобы меня взбесить? — Ты бы предпочла, чтобы я перекинул тебя через плечо? Если бы только я вовремя подумал об этом. — Зачем вообще надо было за мной идти? Почему просто не оставить меня там? Я была в порядке… Я бы… я… — Ее щеки пылают от унижения. — Ты выглядела не очень. — Не думала, что тебя это волнует! — Ты ошибалась. — Его ухмылка исчезает с глубоким вздохом. — На самом деле, это не та тема, к которой я хотел бы возвращаться в какой бы то ни было форме, так что спасибо, но не ты одна столкнулась с травмой, если можешь в это поверить. — И затем, пока она все еще изумленно переваривает его слова, он поворачивается. — Пошли. Он нажимает на точку на стене, чтобы открыть потайную дверцу — небольшой шкаф для одежды, встроенный в штукатурку и камень и искусно замаскированный под лепнину. Раздается шуршащий звук, когда его туловище наклоняется внутрь, затем он вылезает с варежками, толстыми вязаными шарфами и двумя пальто — оба его, поскольку ее пальто висит в гардеробе наверху. Он бросает ей в руки стопку верхней одежды, цыкает, когда она роняет варежку, и начинает обматывать темно-серый шарф вокруг своей бледной шеи. — Что ты делаешь? — У нас прогулка. — Там? Его приподнятая бровь — достаточный ответ. — У меня дела. Я нужна наверху. — Нет, это не так. — Длинные пальцы исчезают в варежках на флисовой подкладке, и он нетерпеливо смотрит на нее. Она все еще не двигается с места. — Твоя мама… — Моей матери не становится лучше, — мрачно говорит он. — Но и в ближайший час и хуже не станет. Но ты, Грейнджер. Ты позволяешь этому дому действовать тебе на нервы. Когда ты в последний раз выходила на улицу? Пятно красной крови, блестящее на белой каменной дорожке. Теперь его там не будет, теперь землю покрыл снег. — Ты бледнее меня, — слабым голосом произносит она и получает раздраженный взгляд, прежде чем распахивается входная дверь. Она просовывает руки в длинные рукава его пальто и выходит следом за ним. К тому времени, как она ступает в заснеженное королевство Драко, она уже радуется тому, что вся эта шерстяная и флисовая одежда оказалась слишком большого размера. Суровая зима, показывавшая свои зубы еще на ее пути в поместье, начала выполнять свои угрозы, обдавая ее щеки январским холодом. Она натягивает шарф на уши и нос и поднимает лицо к белесому небу, вдыхая чистый воздух с нотками аромата чего-то богатого и мужественного. Есть какая-то странная интимность в этом запахе, исходящем от его позаимствованной одежды, как будто она прижимается лицом к изгибу его шеи. Драко не обращает внимания на ее затянувшееся молчание, давая ей стоять на пороге, греясь в лучах бледного солнца и смотреть на мягко падающие крупные хлопья и нетронутую белизну пейзажа. Он тихая, задумчивая тень за ее спиной, которая будет там до тех пор, пока она, наконец, не будет готова. Пробормотав заклинание, чтобы ее ноги в кроссовках оставались сухими и теплыми, она выходит, Драко следует за ней. Вместе они прокладывают две тропинки, ведущие к садам. Снег еще не глубокий и без наста, поэтому они продвигаются бесшумно и легко. — Ну что, — говорит она, наконец нарушая тишину. — Ты не проведешь мне экскурсию? — Это не особо интересно. — У тебя есть конюшни, — замечает она. — И лошади тоже? — Нет. Она фыркает из-за его сдержанности, и от этого дыхания сквозь зубы его губы забавно подергиваются. — Здесь никто не живет, — говорит он. Гермионе это кажется странной фразой, которая означает не совсем то же самое, что и у меня нет никаких животных. Но когда она поворачивается, чтобы спросить, то видит, что он указывает на снежные холмы, на которых из под белого покрывала торчат сухие ветки, похожие на сморщенные руки. — Когда-то здесь был розарий. Сотни сортов роз. Моя мать никому не позволяла ухаживать за ними, проводила здесь дни напролет. — Должно быть, весной здесь красиво. — Было. На этот раз она понимает смысл фразы. Сейчас они мертвы. Исчезли. Также, как лошади? Как домашние эльфы? От этой мрачной мысли мурашки пробегают по коже. Зимой трудно сказать, осталось ли что-то от сада, но по мере того, как они пробираются все глубже по извилистому лабиринту, Гермиона начинает осознавать, что здесь тоже нет ничего живого. Ветви, прогибающиеся под тяжестью мягкого снега, трескаются, открывая внутренности, наполненные пылью. Даже изящные кустарники, растущие вдоль дорожки, выглядят безжизненными и хрупкими. Повсюду, где сошел снег, она видит признаки увядания, коричневые листья, которые должны быть вечнозелеными и блестящими. Нигде нет зеленой, живой растительности. Сад не впал в зимнюю спячку. Он мертв. Она пытается вспомнить, как все выглядело, когда она только приехала, но она смотрела только под ноги, словно могла увидеть собственную смерть в окнах особняка, и ничего не заметила. В тени дома они натыкаются на сооружение из черного кованого железа, возвышающееся над землей и изгибаеющееся в куполообразную точку высоко над головой Гермионы. — Птичий вольер? — догадывается она. Он что-то напевает, наблюдая за ней сквозь темные ресницы, влажные от талого снега. Гермиона прижимается лицом к замерзшим прутьям, заглядывая внутрь. — Здесь нет ничего, кроме старой соломы. Кто здесь жил? Кто-то большой… — Она отстраняется, чтобы посмотреть ему в лицо. — Павлины. Ну конечно. — Малфоев обвиняли во многом, но только не в отсутствии оригинальности. — Не уверена, что так. Но, возможно, ты первый в длинной очереди людей, кто будет шутить по поводу собственного самоуничижения. — Гермиона спрятала улыбку, утыкаясь в его шарф. — Не сомневаюсь, что прямо сейчас остальные трясутся в своих рамах. — Где все портреты? Я не видела ни одного, была уверена, что столкнусь со злобным шипением нескольких десятков твоих предков. — В хранилище. — Он переступает с ноги на ногу, под его ботинками раздается тихий хруст. Она рассматривает его сквозь тонкую снежную завесу. — Почему? — У них есть… — Он сглатывает. — Собственные мнения. — И, как я понимаю, им нравится делиться им с тобой? — Громко и неоднократно, — подтверждает он и мягко касается ее плеча своим, когда они возобновляют свое медленное путешествие. Она замечает, что он остается рядом, держа за ее локоть, несмотря на то, что обычно выбирает более широкие шаги. Здесь, на задворках территории, холоднее, так как дом скрывает большую часть утреннего солнца, а ветер, дующий с холмов, забирается ей за воротник. Она предполагает, что они неосознанно идут совсем близко друг к другу — их тела ищут тепло везде, где могут его найти. Он скоро заметит и отойдет. Проходят минуты, а он все не замечает. — Я бы сказала, что тебе повезло, что рядом есть семья, которая может высказать свое мнение по любому поводу, — говорит она беспечно, когда они начинают срезать путь обратно к дому. — Хотя в твоем случае, возможно, и нет. — Нет. — Облачко его дыхания смешивается с ее. — Единственные, кто хоть как-то терпим, все еще живы. — Я так понимаю, ты включаешь в это число и себя? — Мне до сих пор не удалось тебя прогнать, — говорит он, выгибая бровь в ее сторону. Затем, словно переменчивый шторм, налетающий с моря, он резко напрягается и мрачнеет рядом. — Если… если ты действительно приехала, потому что думала, что вернуться сюда как-то поможет тебе… — Я приехала к твоей матери. По работе. Он резко останавливается, бросая напряженный взгляд в сторону особняка. Входная дверь снова маячит на самом краю поля зрения, жадно отвлекая ее внимание. — Послушай меня, — говорит он, и она встречается с ним взглядом. Зеркала цвета неба. Или, может, она смотрит прямо сквозь него. — Здесь нет ничего, что можно было бы исправить, Грейнджер. Нет ничего хорошего. Слишком многое здесь произошло; и оно проникло в самые глубины этого места, запятнало его тьмой. Ты должна перестать искать ответы в этой гостиной. Ты там их не найдешь. Только еще больший ужас. Странно слышать, как он говорит о тьме, когда сам так ярко выделяется на фоне солнца и снега, что почти светится. — Не понимаю. Есть что-то, что мне нужно знать? — Он не отвечает, и она вздыхает. — Если ты снова пытаешься напугать меня, то прекрати. — Нет, — настаивает он, и в его голосе слышится нотка иронии. — Нет, дело не в этом. Я просто хочу, чтобы ты… Он снимает одну толстую варежку другой и проводит голыми пальцами по влажным волосам, стряхивая снежинки. На его скулах от досады дергается мышца, и Гермионе кажется, что она знает, чего он хочет. — Ты все еще хочешь, чтобы я ушла. Он слегка вздрагивает, как будто не может вовремя справиться с собственной реакцией. — Нет, не хочу. В этом-то и проблема. Рука, сжимающая пустую варежку, краснеет от мороза. Она смотрит на острые костяшки его пальцев, как будто в их движениях таится язык, который она может расшифровать. Скажи мне что-нибудь правдивое. — Пойдем в дом. Ты замерз. — Грейнджер… — У тебя брюки насквозь промокли. Почему ты не наложил чары? Она тянется к его руке, но он сопротивляется лишь для виду, прежде чем позволить ей потянуть его к двери. Гермиона чувствует, что снова входит в роль суетливой, требовательной целительницы. У входа в поместье, чары, навеянные холодным воздухом и теплым телом рядом с ней, рассеиваются. Или это была реальность, а поместье — заклинание? Темное по своей сути. Внутри, когда он все еще не предпринимает никаких попыток сделать это сам, мысли о переохлаждении заставляют ее направить палочку на его одежду, чтобы высушить ее. — Беспокоишься и о моем здоровье, Грейнджер? — насмешливо спрашивает он. Так и есть. Она не может отделить факты от вымысла, не может заглянуть сквозь него и найти пустую сердцевину. Не может сдержать отклик в своей груди, когда он признавался, что хочет, чтобы она осталась. Может говорить себе, что она сумасшедшая, может винить в этом безумие, одиночество или страх, если ей так уж хочется, но она не может остановить то, что все больше доверяет ему. Несмотря на секреты, несмотря на игры, несмотря на ложь. Ее разум перевирает его слова, придавая им более приятные формы. Угрозы превращаются в предупреждения, в беспокойство. В заботу. В первый день она чувствовала себя мышью, попавшей в ловушку. Это до сих пор ловушка, напоминает она себе, разматывая его шарф со своей шеи и возвращая в ожидающие руки. Но если не Драко загнал ее туда, то кто?

——

Нарцисса стоит у окна, завернувшись в одеяло. — Рада видеть вас не в кровати, — говорит Гермиона, оправившись от удивления. — Как вы себя чувствуете сегодня? Стекло покрывается конденсатом, а иней с внешней стороны тает. В экстравагантной белизне за пределами поместья смотреть не на что, но Нарцисса смотрит так, словно не может наглядеться на мерцающий пейзаж. И отсюда, из этого окна… — Я видела вас с Драко. — Да. — Гермиона не разрешает себе уйти в оборонительную позицию. — Мы гуляли утром. Возможно, через несколько дней вы сможете присоединиться к нему, когда почувствуешь себя достаточно сильной. Думаю, снег выдержит, там достаточно холодно. — Значит, вы делаете то, о чем я просила? — Шпионю за вашим сыном? Рада сообщить, что он все еще способен говорить. Этот навык еще не атрофировался. — Он выглядел счастливым. Гермионе хочется прижаться лицом к стеклу, посмотреть на покрытую снежной коркой землю и увидеть то, что видела Нарцисса. Они шли, склонив головы в разговоре — будто доверяют друг другу — был ли он и правда счастлив? — Он утверждает, что неохотно мирится с моим присутствием здесь. — С ним нелегко, мисс Грейнджер, но он хороший человек. — Тонкий палец проводит по оконной раме. — Возможно, вы обнаружите, что он как раз из тех, кого привлекает вызов. Ошибка в расчетах устраняется сама собой. Гермиона обвиняет не того Малфоя в том, что он играет в игры. — Когда вы просили меня проводить с ним время, я решила, что вы имеете в виду совсем иное. Нарцисса, стоящая у окна, молчит. — Я здесь не для того, чтобы навязываться вашему сыну или подчиняться ему, потому что вы считаете, что он — не знаю, скучает? Ему нужно практиковаться для заключения какого-то контракта, который вы планируете в будущем? Я прекрасно понимаю, что если бы вы действительно хотели указать ему направление, это не было бы сделано с моей помощью. Нарцисса вздыхает, ее худые плечи поднимаются и опускаются на фоне матового стекла. — Должно быть, очень утомительно видеть все так, как видите вы. Все такое черно-белое, все эти аккуратные линии, за которые нельзя выходит. Сколько энергии уходит на то, чтобы решить, к какой корзине отнести то или иное? — Вопрос не в морали. Меня наняли за мой опыт, и вы, как никто другой, должны согласиться, что мое время лучше всего тратить на то, что имеет значение… — Я решаю, что важно. — Нарцисса впервые поворачивается к ней лицом и ее внимание привлекает небольшой набор стеклянных флакончиков в руках Гермионы. — Это для меня? Тогда давайте сюда. Она нетерпеливо протягивает руку, и Гермиона пересекает ковер, чтобы передать их ей. — Голубое — новое, я попробовала вариант с волосами гранианца. Вкус может быть не… Но Нарцисса уже откупорила и осушила флакон. Мгновенно остальные последовали за ним, как бы говоря, что все не имеет значения, что что бы ни делала Гермиона, это ничего не изменит. Я — Мраморный Дом, а ты — призрак, гонимый мимо ветром. Гермиона молча принимает пустые флаконы. Нарцисса промокает уголки губ тыльной стороной ладони, а затем завязывает одеяло, словно пояс. — Нет ничего, чего бы я не сделала для своего сына, мисс Грейнджер. — Я знаю. — Совсем ничего, — настаивает она. — Никаких ограничений, что бы я лично ни думала по этому поводу. Постарайтесь это уяснить. — У него есть свобода выбора, миссис Малфой. Он волен принимать собственные решения. Как и я, — хочет добавить она, но разве она не дева в башне? Сопутствующий ущерб, что девушку проглотило чудовище. Все это детали, и она все равно останется здесь. Однако Нарцисса выполняет свою часть сделки и не возмущается, когда Гермиона открывает свою тетрадь и начинает перечислять множество экспериментальных тестов, зелий и даже маггловских упражнений, направленных на восстановление сил. — Боюсь, мы не знаем, чего именно мы не знаем, — объясняет Гермиона, но Нарцисса не обращает внимания. Ведьма укутывает колени одеялом и поворачивается лицом к окну, словно хочет почувствовать прикосновение снега к своей коже, а Гермиона, лишняя и бесполезная, тихо уходит, чтобы заполнить свои пустые часы.

——

Ощущения проскальзывают между снами Гермионы, как руки путаются между простынями. Она в поместье, и холод пробирает ее босые ступни, пока она ищет в извилистых, изменчивых коридорах… что-то. Выход. Спасение. Тени шевелятся по углам, монстр скрывается в каждом темном дверном проеме. Смерть следует за ней по пятам, огибая бесконечные повороты. Беги, — говорит ей тело, но ноги стали вялыми. Ноги не слушаются, и, опустив взгляд, она обнаруживает, что погружена в темноту, густую, словно краска. Мгла ползет вверх по бедрам, утягивая ее вниз. Поместье — смоляная яма, клейкая ловушка, и чем больше она борется, тем сильнее та сжимается вокруг нее. Она тяжело дышит, пот струится по спине, страх сжимает горло до тех пор, пока она не закричит или не свихнется от этого. Ее рот открывается, дыхание сбивается, имя слетает с ее губ, а затем… Сон меняется. Под ее головой подушка, она сжимает пальцами мягкое хлопковое покрывало. Что-то теплое растянулось у нее за спиной, прогоняя холод из легких. Она лежит на боку, ждет. Слушает. Шорох простыней. Тихое дыхание возле ее уха. Ее сердце стучит так громко, что заполняет звуком темную спальню. От первого прикосновения кончиков пальцев она едва не теряет самообладание, но остается неподвижной, когда ладонь скользит по ее грудной клетке, и нервные окончания трепещут на ее пути. Рука опускается, медленно обводит пупок и поднимается вдоль грудины. От его прикосновений по ее коже разливается жар, прогоняя страх, лишая рассудка, и все места, где он не бывал, становятся ледяными и умоляют о касании. Она прижимается ближе, прося о большем, и обнаруживает, что он уже тверд. — Гермиона. — Это не имя и не звук, а подобие вздоха. Ее спина изгибается, она тянется навстречу прикосновению его большого пальца к своей груди, когда он издает глубокий и низкий стон. Она оборачивается, или это сон оборачивается вокруг нее, и ее руки скользят по сильным плечам, обнаженным и пылающим от жара. Когда ее пальцы сжимают шелковистые пряди волос, они оказываются такими же мягкими, какими она себе представляла. Его руки опускаются на ее затылок, запрокидывая ее голову назад и притягивая к себе. Приоткрытый рот скользит вдоль линии ее подбородка. Его бедра находят ее в темноте. Их одежда исчезла, как и простыни, и Гермиона решает, что если откроет глаза, то увидит его в лунном свете, сияющего, словно волна, разбивающаяся о нее в ночном сиянии луны. Она не открывает. Это сон, и пробуждение означает холодную постель, темную комнату и водоворот замешательства, с которым она не готова сейчас столкнуться. Осмелевшая от темноты и ведомая фантазиями, она проводит пальцами вниз по его животу, по изгибу спины. Касается носом щетины на его подбородке, пробует на вкус горло, она резко приподнимает бедра и обнаруживает, что испытывает боль, когда он делает то же самое. Он теплый под ее руками. Между ее бедер. Они раздвигаются для него, и внутри вспыхивает огонь, когда он проводит пальцами по гладкой коже. В его мягком вдохе чувствуется благоговение, как будто он нашел сокровище. Как будто его рука обхватывает что-то драгоценное и редкое, а не мягкие завитки и влажное тепло. И он погружается глубже, жадно, в поисках большего. Прикосновение его пальцев отправляет ее мысли в свободное плавание. Гермиона беззвучно умоляет, тяжело дыша ему в шею, увезти ее подальше от берега. Вырвать ее из реальности, позволить погрузиться в этот сон, который кажется более реальным, чем что-либо за прошедший год. Спрятать ее, чтобы ей не нужно было думать или бояться, чтобы не чувствовать ничего, кроме давления его тела на нее. Его прерывистый стон заставляет ее задуматься, не может ли он читать мысли. — Гермиона, — повторяет он, прижимаясь губами к ее ключице, и тихая вибрация проникает под ее кожу, когда его пальцы выводят его собственное имя на ее губах. Драко, Драко, Драко. Она не произносит этого, боясь, что если заговорит, то потеряет контроль над сном, но он все равно услышал, судя по тому, что теперь он тоже потерян в этом море ощущений. Он убирает руку и опускает ее вниз, между ее бедрами, скользит всей длиной члена по ее самым чувствительным нервам, набухшим от желания. Рот смыкается на ее шее, зубы клацают с каждым движением их бедер. Еще, — думает она, крепко обхватывая его дрожащими руками. Снова. Он повинуется, просовывает руку между их телами и прижимается к ней, пока она не распахивает бедра под его натиском, прижимаясь к нему, качаясь на пьянящих волнах, которые тянут ее все ниже, ниже, ниже. И вот как она просыпается. Задыхающаяся, хватающаяся за воздух, с гулом оргазма, покидающего ее тело, и холодной пустотой, которая мгновенно приходит на его место. Тяжело дыша, Гермиона шарит руками по кровати в поисках признаков тепла, но находит лишь холодные подушки и смятые простыни. За ту минуту, пока ее глаза привыкают к темноте спальни, она облизывает пересохшие губы и сжимает зубы от стыда и отвращения. Все, что приходит в голову, — это непреодолимое желание скользнуть руками под рубашку, под мягкую резинку шорт, чтобы повторить путь, который он проделал в ее сне. — Нет. Она произносит это вслух, надеясь, что слова донесут хоть какой-то смысл до ее сознания. — Это — механическое влечение. Какая-то форма Стокгольмского синдрома. Ненастоящее. Я не могла бы этого хотеть, не по-настоящему. Именно так она должна себя чувствовать, и именно так она и чувствует. Пустота в ее постели внезапно кажется колоссальной, контраст слишком резким. Свесив ноги с края кровати, она хватает свою палочку, чтобы посмотреть, который час. 2:23 ночи. До рассвета еще далеко, а спать дальше невозможно, и Гермиона чувствует, что вся зудит от избытка энергии. Она думает о том, чтобы прокрасться в библиотеку, устроиться в кресле с книгой. Еще думает о том, чтобы попытаться найти его, прокрасться в его комнату. Прекрати. Холодный воздух, решает она, чтобы очистить мысли. Оконное стекло плавно открывается, достаточно широко, чтобы она могла высунуть голову и плечи в морозную ночь. Через несколько секунд она уже дрожит в своей тонкой футболке, глаза щиплет при каждом моргании, но она не отстраняется. Еще тридцать секунд. Двадцать пять. Двадцать. Десять. Она почти досчитала до нуля, когда внизу что-то пошевелилось. Крепкое дерево, под которым они с Драко проходили сегодня на прогулке, стоит в стороне от дома, его длинная тень простирается под мягким голубым светом луны. У его корней, виднеющаяся сквозь голые ветви, еще одна тень шелестит крыльями. Нет, понимает она. Четыре тени, длинные хвосты, подметающие белую землю, собираются вместе на заснеженных склонах. Пропавшие павлины. Абсурдная мысль приходит ей в голову — если она прокрадется по безмолвному парку и поднесет фонарь к их блестящим перьям, увидит ли она свидетельства ужасных смертей? Одного задушили, аккуратно свернув шею, другого растерзали лисы? Она чуть не смеется над этой жуткой мыслью, радуясь, что, по крайней мере, не видит всех мертвых существ. Никаких оленей-зомби, разгуливающих по окрестностям. Никаких разложившихся легионов давно ушедших Малфоев, толпящихся в коридорах. Но слова Драко заставляют ее вглядываться в темноту, разглядывая сидящих на насестах птиц. Здесь никто не живет. Она уже на полпути к гардеробной, когда понимает, что уже приняла решение. Быстро одевшись, она натягивает спортивные штаны поверх шорт, пальто поверх футболки, обувает босые ноги в кроссовки и накладывает на них согревающие чары, а затем еще одни, чтобы приглушить шаги. Затем широким взмахом палочки — изображая храбрость, которой не чувствует, — она снимает защитные заклинания и выскальзывает из комнаты. Это не похоже на ее сон — на первую его часть. Коридоры не изгибаются сами по себе, чтобы заманить ее в ловушку, и уже через две минуты она колеблется перед аркой входной двери. Откроется ли она? Что еще важнее, впустит ли она ее обратно? Она кладет руку на дверную ручку, и ей кажется, что она чувствует гудение древней магии Малфоев под своими пальцами. — Я сейчас вернусь, — шепчет она. — Пожалуйста, не втягивай меня с ним в неприятности. Когда ручка поворачивается, внутри что-то щелкает, и тяжелая дверь на бесшумных петлях открывается. Гермиона делает десять шагов по свежему снегу и неподвижному воздуху, прежде чем ее осеняет. До этого момента она не знала, что такое страх. Тихая, умиротворяющая ночь, думает она, тот же заснеженный пейзаж, по которому она гуляла днем, просто окрашенный в другой цвет. Но это не то же самое, вовсе нет. Ночью с этим местом что-то не так. Луна заостряет его сверхъестественную красоту, словно нож. То, что при ярком утреннем свете казалось мягким и гладким, теперь имеет неровные края, жестоко сверкающие в гнетущей неподвижности. Но не поэтому страх сжимает ее сердце ледяными пальцами. С ней здесь что-то есть. Гермиона — добыча, она знает это, как свое собственное имя, и она сама сделала себя легкой мишенью, когда вышла на открытое пространство рядом со входом в дом. Ее ноги, замерзшие, несмотря на согревающие чары, сопротивляются желанию идти, продолжать идти, продолжать идти к тому дереву вдалеке. Из-за глубокого снега продвижение идет медленно, и, преодолев едва ли половину пути, она спотыкается и нерешительно поворачивает обратно к поместью. И когда она это видит, то понимает. Существо, которое бродит по территории, — это не какое-то чудовищное существо, шныряющее по саду. Это дом. Под луной поместье кажется темной противоположностью самого себя. Каждая отдельная деталь заслуживает пристального внимания; вот ее открытое окно, в которое все еще врывается морозный воздух. Вот дверь, через которую она только что вышла, высокая и внушительная, как всегда. Вот балюстрады, башни, крылья, простирающиеся влево и вправо. Упорядоченный. Аккуратный. Совершенно нормальный. И все же, когда она снова сосредотачивается, чтобы охватить взглядом все, оно искажается и дрожит у нее перед глазами. Углы становятся резче, тени темнее, и Гермиону поражает собственная уверенность в том, что если она повернет голову и посмотрит боковым зрением, то сможет заметить, что кто-то смотрит ей в спину. Притаившись, словно хищник, на фоне черного неба, Малфой Мэнор ждет, что она станет делать. Какие у нее варианты? Вернуться внутрь — значит залезть ему в глотку, поселиться в зловещих глубинах его брюха, позволить ему пожирать ее рассудок, растворяя его своей желудочной кислотой. Но и оставаться здесь она тоже не может. Гермиона не может следить за временем в этом застывшем мире, но ей кажется, что прошло всего несколько минут с тех пор, как она переступила порог, а холод уже пробирается сквозь ее пальто и магию. Еще пять часов здесь, в ожидании рассвета, и Драко найдет ее такой же окоченевшей, посиневшей и мертвой, как деревья вокруг. Гермиона не обращает внимания на ледяную воду, застывшую в венах, и заставляет себя вернуться в поместье. Ей остается сделать всего несколько неуклюжих шагов, прежде чем дерево окажется в доступе света ее волшебной палочки, его ствол виден на склоне холма, и птиц под ним нет. Видение. Уловка. Без возможности быстрого побега — никакой аппарации, только не здесь — ее внутренности сжимаются, она готова бежать или сражаться. Но под яркой луной нет ничего, кроме нее, дома и голой кроны дерева. Она снова идет вперед, думая, что, возможно, найдет какую-нибудь улику, за которую можно ухватиться, как за соломинку. Оброненное перышко, маленький отпечаток когтистой лапы. Она кружит вокруг дерева, подняв над головой волшебную палочку, но вокруг только нетронутый снег, блестящий, ровный и гладкий. Сдавайся, — говорит ей на ухо тихий голос, такой же слабый, как хруст снега под ногами. Приляг, отдохни, ты устала. — Пошел нахрен, — шепчет она в ответ, прижимая ладони к глазам, чтобы сдержать подступающие слезы. Дом — это просто дом. Дом — это просто дом. Он открыто издевается над ней, смех проникает в глубины ее сознания. Она в последний раз поднимает палочку в попытках что-то найти. Другой вариант. Свет разливается по снегу и корням, и тогда она видит. На краю круга света от палочки, почти у самой внешней стены, что-то темное неподвижно лежит на холодной земле. «Один из павлинов», — думает она, и сердце подскакивает к горлу, но, подойдя ближе, она понимает, что форма у павлина неправильная, а размер слишком маленький. Гермиона почти наступает на мертвое животное, прежде чем осознает, на что смотрит. Это сова, или то, что от нее осталось. Она давно мертва, ее тушка — сухая пустая скорлупа, распластанная на снегу. Но в таком случае ее следует укрыть, не так ли? Укрыть белым одеялом. Это существо мертво уже несколько месяцев, цикл разложения давно закончился. Она приподнимается на носочки, наклоняясь, чтобы рассмотреть его. Почти полностью скрытая под спутанными перьями, прилипшими к грубой коже, птица держит в своих хрупких когтях свиток. Гермиона протягивает руку и, стараясь не морщиться от хруста костей, вытаскивает его. Свиток пергамента лежит у нее в руках, застывший, словно лед; бумага треснет, если она попытается его развернуть. Но ей это и не нужно. Гермиона знает, что это, знает, кто его прислал. Знает, чья это птица, лежит мертвая — не месяцы, а, может, часы, с тех пор как Гарри передал ей пергамент и адрес и отправил на поиски. Гермиона. Имя, нацарапанное снаружи, вызывает у нее приступ паники, а смех, эхом отдающийся в ее голове, заставляет ее бежать, пошатываясь, к воротам.