Глава 6

На следующее утро глухой стук в дверь вырывает Гермиону из объятий глубокого сна. Ее глаза никак не могут привыкнуть к темноте, она трет их, но это не помогает, но внезапный приступ ужаса заставляет ее наконец проснуться — на дворе ночь, а здесь кто-то есть. Быстрый взгляд на часы показывает, что уже раннее утро, а темнота искусственно усиливается из-за задернутых штор, скрывающих мутно-голубой рассвет. Она спешит к двери и распахивает ее. — Что случилось? Что-то с твоей матерью? В тусклом свете Драко кажется призраком, слабо светящимся на темном фоне, его волосы выделяются серебряным всполохом в темноте коридора. Его суровый взгляд — единственный ответ, и ее мысли мечутся от одного вывода к другому: это еще один сон, и он снова будет ее душить; это не сон, и он снова будет ее душить; ночью что-то произошло, и теперь он здесь, чтобы до самой смерти преследовать ее, еще один призрак в ее дневнике… Бледные глаза осматривают ее, пробегая по каждой клеточке тела, словно желая убедиться, что она в полном порядке. Во второй раз с момента приезда Гермиона оказывается заспанной и едва ли одетой в его присутствии. Она прижимает руки к груди и мечтает о халате. — Что случилось? — снова спрашивает она, слова сами вылетают из пересохшего горла. Он выглядит так, словно его самого выдернули из сна резким рывком, и Гермиона задается вопросом, так ли это на самом деле. — Ничего, — огрызается он. — Все в порядке. — Тогда что? Но остальная часть ее вопроса остается витать в воздухе, когда он разворачивается на каблуках и уходит. Гермиона прислоняется к дверному косяку, сердце ее колотится по какой-то непонятной причине пока она смотрит ему вслед.

——

Маятник здоровья Нарциссы за ночь сильно качнулся. Она снова превратилась в скелетообразный призрак, уютно устроившийся под грудой одеял. Вооружившись свежесваренным зельем собственного изобретения, в котором было кое-то схожее по ингредиентам с зельем бодрости, но гораздо сильнее, Гермиона начинает свою войну с тем, что высасывает энергию Нарциссы по ночам. Жизненно важные органы, системы — все подвергается бесконечному воздействию диагностических заклинаний. Повсюду диаграммы и яркие всполохи цвета. В тишине комнаты Нарциссы Гермиона позволяет себе впервые в жизни задуматься о возможности сдаться. Ее коллеги посмеялись бы, услышав это. Каждую ночь и выходные, каждое раннее утро и праздничные дни она в поте лица варила что-то в своей маленькой подвальной лаборатории. «Если Гермиона не может найти лекарство, значит, его вообще нет», — говорили они, как будто она была какой-то Матерью Терезой, творящей чудеса. Все дело в настойчивости, уверяла их она, и позволяла им считать ее страдалицей с разбитым сердцем, решившую положить свою жизнь на безнадежных пациентов. Должна была быть причина, по которой она на это пошла, даже если сейчас она уже не может вспомнить. Но она помнит, что делала. Годы, упорно потраченные на поиски несуществующих средств от заклинаний, которыми владели люди в черных плащах. Годы, а все, что она узнала — источник происхождения недуга. Люди, как правило, были в курсе, какое заклинание привело их в палату Януса Тики. Гермиона не уверена, что готова променять еще один год или больше на то, чтобы выяснить, от чего страдает Нарцисса. И она не знает, как ей исцелить свое собственное проклятие, когда все симптомы практически исчезли. — Где он? — спрашивает она миссис Моррисон, обнаружив, что та вручную вытирает пыль с перил западной лестницы. Экономка колеблется, не желая раскрывать даже такой незначительный секрет, как нынешнее местонахождение ее работодателя. — Скорее всего, в своем кабинете, — признается она под пристальным взглядом Гермионы. — Говорите, в восточном крыле? — Да, я могу… — Я найду. — Она отклоняет предложение о сопровождении, не желая предупреждать его о своем приближении, а он узнает, потому что миссис Моррисон шумно топает по полу в своих ботинках на твердой подошве. Дом по-прежнему представляет собой лабиринт из запертых дверей, однако, когда она на девятый раз поворачивает не ту дверную ручку, то чувствует себя полной дурой. На десятый она с визгом отдергивает руку. В центре ее ладони на блестящей воспаленной коже уже начинает формироваться отпечаток. Она шипит, ожидая появления волдырей, пока жар разливается по кончикам пальцев. Дверь на периферии ее зрения сменяется бледным, неприветливым лицом. — Разве ты не целительница? — Спрашивает Драко, бесстрастно глядя на алый букет, распускающийся на ее руке. Убедившись, что ожог несерьезный, она накладывает охлаждающие чары и сгибается, морщась. — В следующий раз, когда я решу выйти из своей комнаты, то непременно захвачу с собой бадьян. — Вот, у меня есть предложение. — Он берется за дверь одной рукой, а другой демонстрирует, как стучит один раз. — А потом я открою ее, если захочу. — Это была стандартная мера защиты от ваших многочисленных посетителей или что-то особенное только для меня? — Откуда я мог знать, что по коридору будет рыскать любопытная львица, хватающаяся лапами за любую железяку? Кстати, что ты здесь делаешь? — Пришла спросить, может ли что-нибудь в библиотеке попытаться убить меня, но, кажется, я только что уже ответила на свой вопрос. — Я так не думаю, хотя никогда этого не исключал. — Он делает паузу, как будто листает картотеку.- Вряд ли ты захочешь узнать, что некоторые из древних видов чар сочли бы твою кончину остроумной шуткой. — Значит ли это, что ты их обновил? — Ее брови приподнимаются при виде дверной ручки, которая, теперь, когда она знает, что искать, зловеще мерцает, что она действительно должна была заметить. Затем ее взгляд падает внутрь, в щель, оставленную его телом, в его кабинет. Это мужское пространство, обрамленное темно-синими шторами и темными панелями. Зажженные магические бра отбрасывают блики на стены, открывая взору небольшой диван, удобное кресло, похожее на любое из тех, что стоят в библиотеке Хогвартса, но, вероятно, имеющее какое-то историческое значение, и крепкий письменный стол. И по всей его поверхности… — Что это? — Спрашивает Гермиона, забыв о руке. — Тебе никогда не надоест быть такой предсказуемой? Это же книга… Но, произнося это, он сдвигается на полшага в сторону, так что изгиб его плеча оказывается на линии ее глаз. Оскорбление нанесено с нескрываемым презрением в отработанной, осторожной манере. Она приподнимается на цыпочки, чтобы еще раз заглянуть внутрь. Может, ее поведение и предсказуемое, но не в широком общем смысле. С подросткового возраста она не брала в руки стопку томов, каждый из которых представлял собой шкатулку с драгоценностями, и не проводила ночи, согнувшись под одеялом, как будто кто-то мог появиться и украсть их в любой момент. Когда-то она считала, что знания смогут спасти ее, но теперь она знает, что это не так. Однако, эта книга. Последний взгляд, брошенный украдкой, прежде чем Драко закроет дверь, показывает ее большой объем, переплет, отделанный золотом, страницы, обрезанные вручную, и черноту… Это слово приобретает значение большее, чем просто описание цвета. — Что это? — спрашивает она снова. На самом деле она имеет в виду: «Что c ней не так?» Драко обдумывает ее вопрос, все еще сохраняя надменное презрение на лице. Он пожимает плечами. — Что-то, что попытается убить тебя, если будет хоть малейший шанс. Хочешь мы? — Мы…? — Она смотрит на дверь, а думает о том, что за ней. — Разве ты не торопишься? Полагаю, это означает, что я тоже. Не стоит разочаровывать маму, да, mon petit jouet? Я не говорю по-французски. — Хмурится она. — Уверен, что где-то был словарь. Хотя, возможно, он проклят. Есть только один способ узнать. Гермиона притворяется рассеянной и позволяет ему увлечь себя прочь от запертого кабинета и книги, из которой на стол Драко, словно нефть, стекает темная магия. Взявшись за ручки величественных дверей, он замирает. — Готова оправдать все мои самые скучные ожидания от тебя, Грейнджер? — Продолжай в том же духе, Чудовище. — Прости? — Ах да. Я и забыла, как плохо вы все осведомлены обо всем, что существует за пределами вашего маленького инцестного пузыря. Не обращай внимания, у тебя нет этой книги. Скрестив руки на груди, он расставляет ноги перед входом и ждет. — Ну что ж, — раздраженно говорит она. — Отлично. Это старая история. Там есть чудовище — это, очевидно, ты — принц, проклятый принимать чудовищный облик за какое-то мелкое преступление, заперт в своем замке в полном одиночестве, а часики тикают. И однажды появляется женщина, и… И тогда они влюбляются друг в друга. Концовка вызывает у нее сожаление о том, что она вообще начала рассказывать. — Почему? — спрашивает он. — Она… она тоже в ловушке. У нее нет выбора. — Бросив многозначительный взгляд на двери, она добавляет: «Дело в том, что он подарил ей библиотеку». — И он снимает его? Это проклятие? — Драко выглядит невозмутимым. — Нет. Она. Он приоткрывает губы, чтобы что-то сказать, но затем сжимает их. — Хотя, я думаю, в некоторых ранних версиях он умирает. Это, так сказать, французская история. La Belle et la Bête. Это все, что она знает, и ее произношение оставляет желать лучшего. Но в своей бессвязной речи она подарила ему еще одно оружие, и Гермиона краснеет, осознав это. — Это не подарок, Красавица, так что не устраивайся поудобнее. — Драко только приподнимает бровь. Затем он распахивает двери гораздо менее мелодраматично, чем ожидалось, и она набирает в легкие воздуха, когда ее взгляд заполняется мерцающим зрелищем тысячи тысяч маленьких шкатулок с драгоценностями, в которых таятся возможности. Его глаза не отрываются от ее лица, и если в них и таится насмешка, то она этого не замечает.

——

Откинувшись на пуховые подушки, Гермиона изучает испачканную чернилами страницу и пытается разложить загадку по полочкам. Ее перо, лежащее без дела слишком долго, оставляет еще одну чернильную каплю. Она решает, что будет проще всего, если она порежет Драко на кусочки. Он как дольки апельсина, сочные и терпкие, спрятанные под глянцевой кожурой. Она раскладывает их на странице. Вот сардоническое остроумие, озвученное сегодня днем. Вот сын, чувство вины которого зашкаливает, из-за того, что его мать умирает на больничной койке. Вот мужчина, который выгнал ее из своего дома — ты, сука, даже не представляешь, — и она чуть не задохнулась от ужаса, когда он впустил ее обратно. Вот его глаза, прикованные к ее приоткрытым губам в какой-то игре, правил которой она не знает. Она не может найти связь, и, если разобрать все на части, то фрагменты уже не складываются в фигуру мальчика, которого она знала в Хогвартсе. — Нокс. Тетрадь со щелчком захлопывается и отправляется на дальний край темной кровати. Ночь медленно затягивает все своим покрывалом. При ярком дневном свете оно ждет, неохотно прячась в темных углах комнат, пока заходящее солнце не освободит его, даруя возможность вылезти наружу, схватить ее и прижать к матрасу. Оно оседает на ее костях, наполняет кортизолом кровь, рисует кошмары на ее веках. Оно шепчет ей на ухо, словно любовник. Ты в опасности, ты в опасности, ты в опасности. Она просыпается настолько измученной, что лучше бы вообще не спала. Тело обвилось вокруг подушки, ухмыляющееся лицо только начало расплываться по краям, когда тихий скребущийся звук за дверью заставил ее метнуться по простыням за волшебной палочкой. Шум стихает, затем возвращается, на этот раз возле щели в нижней части двери. Гермиона очень близка к тому, чтобы выстрелить бомбардой в это место, откуда заостренный кончик ее бумажного самолетика, извиваясь, влетает в комнату в виде комка бумаги. Нарцисса. Нахрен безопасность. Гермиона подхватывает с пола бумажный шар, стараясь не раздавить его, и снимает защиту взмахом палочки. Через секунду дверь открывается, она бросается в комнату Нарциссы, и ее поглощает темнота. — Люмос! Светящаяся сфера трясется и подпрыгивает в такт топоту ног, и эффект от этого едва ли не хуже, чем от бега без света вообще. В каждой тени прячется призрак, чудовище из сна, оскаленное лицо Драко. Но она шагает по коридору, и никто не протягивает к ней руки, чтобы схватить. В комнате Нарциссы темно и тихо. Гермиона проскальзывает внутрь, тихо закрывая за собой дверь, и приглушает свет. На этот раз не слышно никаких криков. Просто женщина, хрупкая, но крепкая, спит на кровати. После двадцати минут беззвучного накладывания заклинаний, все диагностические и обнаруживающие диаграммы тухнут. Гермионе приходит в голову, что никаких признаков опасности нет, поэтому она снова кладет бумажный самолетик на прикроватный столик Нарциссы. Чья-то рука обхватывает ее за плечо в тот момент, когда дверь со щелчком закрывается. Крик заглушается другой рукой, которая выползает из темноты и закрывает ей рот, обрывая звук. Она дергается, палочка со стуком падает на пол, когда она пытается оторвать руку от лица, но та лишь дергается, словно раненое животное, перед лицом ее паники. — Прости меня! Мне так жаль! Джек шипит, выглядя таким же испуганным, как и она. Он наклоняется, поднимает с пола ее палочку и вкладывает ей в руку. — Я не хотел тебя напугать, с тобой все в порядке? В свете фонаря глаза и зубы Джека сияют белизной. Гермионе хочется рухнуть на пол от облегчения, но она останавливается и делает глубокие вдохи до тех пор, пока ее бешено колотящееся сердце не замедлится до более безопасного уровня. — Да, я в порядке, — выдыхает она, прижимая кулаки к векам. — Мерлин, я думала, ты… Я не знаю. Этот дом, он… — Вот черт, мне так жаль. Я имею в виду… — Он издает смешок. — Прости. Я опять как-то умудрился напугать и себя тоже. — Что, во имя Годрика, ты здесь делаешь в темноте? — Спросила Гермиона шепотом, стоя у двери в комнату Нарциссы. Если крик Гермионы кого-то и разбудил, то пока этого не видно. — Я идиот, мне так жаль. — Он подкидывает шар света к потолку, где он попадает в ожидающий его светильник. — Намного лучше. Свет кажется мягче, когда он струится по его блестящим волосам и ложится на щеки с ямочками. Он наклоняется к ней, словно вопросительный знак, как будто у него чешутся руки, чтобы убедиться, что она не сердится, но он боится снова прикоснуться к ней. Ее нервы, натянутые до предела после нескольких дней балансирования на острие ножа, переполнены облегчением от встречи с ним. Он — доказательство жизни во внешнем мире, чего-то нормального и осязаемого, существующего за пределами этого странного пузыря Мэнора. Он не общается закодированными угрозами или долгими, оценивающими взглядами. И, да, Гермиона может это признать. В улыбке привлекательного мужчины, который не хочет причинить ей боль или напугать, есть элементарное удовольствие. — Ты искал меня? — спрашивает она, прежде чем успевает передумать, и чувствует, как ее лицо вспыхивает от его ответной улыбки. — Неужели это так очевидно? — Он проводит рукой по волосам, еще больше взъерошивая их. — Я не знал где ты можешь быть и решил немного поискать, на случай, если ты еще не спишь. А потом увидел свет от палочки и понадеялся, что это ты. — Мне настоятельно не рекомендовали бродить ночью в одиночестве. — Гермиона бросает взгляд на безмолвную дверь Нарциссы и отступает на шаг. — Ах, это. — Джек отмахивается, как будто странное поведение Драко — всего лишь особенность его характера. — Я сохраню твой секрет. Его нет дома. — Ох. — Реакция на эту информацию застает ее врасплох — это не облегчение, а скорее раздражение. Она ходила на цыпочках по пустому дому, выполняя его приказы, словно домашний эльф. Тем временем он был настолько уверен в ее послушании, что даже не потрудился слоняться поблизости. — Где он? — Понятия не имею. Мне нужно было занести кое-какие вещи, и он дал мне знать, что его не будет. Но, честно говоря, я был рад, потому что подумал, что, возможно, смогу соблазнить тебя пропустить стаканчик на ночь. Тебе, должно быть, безумно скучно, когда из компании здесь только старина Моррисон. — Уверен, что он не вернется? — колеблется она. — Уверен. Но лучше оставить это между нами, поскольку я собираюсь совершить набег на его бар. Пошли. Он поворачивается и ведет ее по коридору, поднимается по лестнице и проходит через скрытую стенную панель в гостиную. Хотя Гермиона старается идти так же уверенно, как и он, она чувствует себя мышью, пойманной на открытом месте, и обнаруживает, что плетется следом, прижимаясь к стене. Она спрашивает себя, сможет ли она когда-нибудь чувствовать себя в безопасности в этом доме. Комната на удивление теплая и уютная, хотя и выдержана в зеленых тонах. Гермиона устраивается в кресле и закрывает глаза, прислушиваясь к тихому звону бутылок и плеску жидкости о стекло. — Мерлин, что это такое? — спрашивает она, как только напиток оказывается у нее в руках, и она делает глоток. — Скотч. Подумал, тебе не помешает. — Ямочки на щеках мгновенно появляются снова. Ее взгляд падает на флисовую пижаму, поверх которой она накинула джемпер. Ей не нужно зеркало, чтобы понять, что ее волосы наполовину выбились из косы, а лицо, и в лучшие-то времена бледное и осунувшееся, уже несколько дней не видело солнца. Но Джек, драматично поморщившись, срывает с ее щек румянец смущения, прежде чем он проступает. — Отлично, теперь я взял и оскорбил тебя. Если бы только моя мама могла видеть меня сейчас. — Нет, все в порядке. Я знаю, что, должно быть, выгляжу пугающе. — Я бы даже отдаленно не так выразился. — Он изучает ее с нескрываемым одобрением, от которого Гермиона ерзает на стуле. — Что я хочу сказать, так это то, что я впечатлен, что ты все еще здесь. Понимаю, что Малфой все еще довольно… раздражен из-за всего этого. — Он по-прежнему оправдывает мои ожидания. — Она храбро отпивает глоток из своего бокала и слегка вздрагивает, чувствуя, как огонь разливается по ее горлу. — Как я понимаю, планка достаточно низкая? — Джек тихо фыркает. Ее губы шевелятся, чтобы выразить согласие, чтобы пожаловаться на жестокое обращение их работодателя, но под веками встает образ Драко, стоящего тем утром у ее двери и вглядывающегося в ее лицо, словно пытающегося убедиться, что она пережила эту ночь. — Это было… странно, — говорит она вместо этого. — Как так? Она думает о своем маркированном списке, о частях, которые не складываются в единое целое, и отклоняется от темы. — Стало лучше. Нарцисса очнулась, хотя едва ли станет со мной разговаривать. Может, это улучшит его настроение. — Есть идеи, что с ней? — Абсолютно никаких, — вздыхает она, откидываясь на подушку. — Хотя я не могу отделаться от подозрения, что он что-то знает, но не говорит. Или что знает она. — Хм. Если хочешь знать мое мнение, у Малфоев просто склонность к драматизму. Они даже не осознают, что это делают. — Тебе не кажется, что происходит что-то странное? — У них есть свои секреты, как и у любой старой волшебной семьи. — Он слегка пожимает плечами. — Наверное, больше, чем у многих других. Но за все время, что я здесь провел, я не видел ничего, что мог бы посчитать странным. Нарцисса просто больна, и ее сын справляется с этим так хорошо, как только может. Боюсь, никакого заговора раскрывать не придется. Гермиона позволяет молчанию затянуться, ожидая, когда правдивость его слов встанет на свои места, как кусочек головоломки. Но форма не совсем подходит, и через мгновение она качает головой. — Может, и нет. Может, это и не имеет значения. Я думала о том, что… ну, допустим, я не останусь на полгода. Что будет с… — Он тебя выгнал! — стонет Джек, касаясь головой спинки дивана. — После того, как я так старался, чтобы ты попала сюда. Я никогда его не прощу. — Я не уверена, что смогу помочь! Может, ей действительно стоит отправиться в Святого Мунго. Или… Я не верю, что ее осматривал разрушитель проклятий; возможно, в ее роду есть что–то вредоносное, что-то, чего не выявил бы медицинский тест. Он бы никогда этого не допустил. — Но ему и не пришлось, так ведь? Она очнулась; возможно, я смог бы убедить ее, что это хорошая идея. Знаю, что она беспокоится о том, что люди узнают, но это не значит, что ее кто-то должен видеть. Она может поехать во Францию или куда-нибудь, где ее никто не знает. Погруженная в свои мысли, она едва замечает, как Джек забирает у нее бокал, чтобы налить еще. — Не думал, что Гермиона Грейнджер из тех людей, которые отказываются от чего-то только потому, что это трудно. — Все постоянно так говорят обо мне. — На этот раз виски выпивается с меньшим трудом. — Они произнесят мое имя вот так — полностью, как будто это титул, — и говорят, мол она никогда ни от чего не отказывалась. Поставь перед ней задачу и посмотри, как она справится. Когда все закончится, собери то, что осталось, и поставь ее бороться со следующей. Господи… Мерлин, прости. — Она поднимает бокал и наклоняет его, и в хрустале плещется тонкий янтарный полумесяц. — Я обычно столько не пью. В ее серых глазах отражается удивленная снисходительность. Она моргает, и они снова становятся карими, теплыми от беспокойства. — Причины, по которым я пришла сюда… Не уверена, что они еще применимы. — А зачем? — спрашивает он. — Если бы не зарплата. Чтобы изгнать своих демонов, — думает она. Но, кажется, я их куда-то спрятала. Ты случаем не видел, чтобы мертвецы бродили по округе? В ее душе зарождается смех. — Завершение. В некотором роде. — Ее пустой стакан слишком сильно ударяется о стол. — Но ты не можешь уйти. Она не слушает. Выпив, она открывает двери, и другой мужчина бродит по ее коридорам, хмурясь на паутину и закрытые ставнями окна, словно оценщик, сует свой острый нос в самые сокровенные уголки ее души. Острый подбородок, острые скулы. Он может порезать ее, если она не будет осторожна. — Прости? — Она слышит, что Джек что-то сказал ей. — Я говорю, что очень надеюсь, что ты не уйдешь. Ты, безусловно, самое интересное, что произошло за последние годы. Ты не представляешь, как скучно управлять родовым поместьем. — О. Спасибо. Наверное, я этого и не сделаю, я не знаю. Это была просто мысль. Он откидывается на спинку стула, когда она проводит рукой по лицу. — Ты согласилась на работу на шесть месяцев. — Да. — Она изо всех сил старается удержать его в поле зрения. — Полагаю, что да. Наверное, у меня теперь нет выбора, да? — Я не это имел в виду, ты не подписывала клятву на крови или что-то в этом роде. — Он смеется. — Надеюсь, что ты простишь меня за дико бесцеремонный вопрос, но ждет ли тебя кто-нибудь дома? Если бы она была внимательнее, то могла бы заметить приближение этого вопроса в темной комнате, и теперь, когда он возник, она ждет выброса эндорфинов, чтобы заставить свой разум вырваться из темных коридоров ее головы. Вместо этого беспокойство скатывается по ее спине, словно пот. — Я не… нет, это не так. Я имею в виду, что есть Гарри, но мы просто друзья. Возможно, ты не это имел в виду. Мрачное удивление Драко пробирает ее до глубины души. У нее на горле оседает воспоминание об его ухмылке, ее кожа согревается, словно от поцелуя. Жар поселяется между ее бедер. Гермиона задается вопросом, не это ли и есть самая жестокая шутка, которую когда-либо разыгрывал ее разум. Что она должна сидеть и тихо беседовать с милым, привлекательным, заинтересованным мужчиной и думать о нем. — Мне пора, — резко говорит она и встает. — Ладно. — Джек моргает, и улыбка сходит с его лица. Она разочаровала его, но он хорошо это скрывает, дружелюбно собирая доказательства их вторжения и возвращая бутылку скотча в шкаф. — Джек, я не совсем…… Я имею в виду, думаю, мы… — Колеблется она в дверях гостиной. — Друзья, да? — На его лице появляется печальная улыбка. — Да, — говорит она с благодарностью. Спасибо. — Я уговорю тебя остаться. Но пока не убегай.

——

Гермионе следовало бы быть в постели, но вместо этого она принимает ванну. Ее волосы распущены, впервые за много дней они свободно падают на плечи, и мокрые локоны прилипают к шее, когда она прислоняет голову к краю большой ванны на ножках и притворяется невесомой. От зачарованной воды поднялось достаточно пара, чтобы скрыть другие части комнаты за белесой стеной. Она воображает, что мир заканчивается прямо за ней; есть только она, вода с ароматом роз и холодный фарфор ванны. Яркая пелена тумана, оберегающая ее. Никаких угроз. Никаких тайн. Никаких крадущихся теней. Она пошла в ванну, думая, что это поможет избавиться от снотворного эффекта скотча, и сможет оставить после себя ясность. Но с каждой попыткой сделать выбор — остаться, убежать, погрузиться под воду и никогда не всплывать — ее мысли, скользкие, как кусок мыла, возвращаются к Драко. Где он сейчас, если не спрятан в одной из бесконечных комнат поместья? Три слова в блокноте привлекают ее внимание. Заставь Малфоя заговорить. Она представляет, как босиком идет по восточному крылу, и капли воды падают с ее волос, словно выстилая дорожку из хлебных крошек на холодном полу. Когда она найдет его комнату, впустит ли он ее? Послушает ли он, если она поцелует его в губы и расскажет правду? Услышит ли он, если она прокричит ее? Она закрывает глаза и запрокидывает голову так, чтобы горячая вода достигла корней волос. Вокруг царит тишина, если не считать вибрации ее движений и медленного дыхания в плотном, влажном воздухе. Кап. Кап. Это кран. Старые дома, — думает она, прежде чем вспомнить, что в этом доме есть магия, и его не так-то легко одолеть возрастом и ржавчиной. Тем не менее, в гостевой ванной Малфой Мэнора протекает кран, и она улыбается этому несовершенству, пока шум, громкий и неуместный, не начинает действовать ей на нервы. Не открывая глаз, она прижимает ногу к отверстию оловянного носика. Кап. Кап. Кап. Она нажимает сильнее, полностью закрывая кран. Кап. Кап. Когда ее глаза открываются, им требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к рассеянному свету, проникающему сквозь пар. Требуется одна секунда, один удар сердца, чтобы заметить розовый оттенок воды в ванне и нежный румянец, который она придает ее бледным конечностям, видимым теперь, когда все пузырьки рассеялись. Требуется еще один удар сердца, чтобы понять, что это. Кап. На этот раз она видит, как она падает, словно рубин, который растворяется при соприкосновении с водой. Идеальная слезинка, вязкая и блестящая, такая темная, что кажется почти черной. Кровь падает в воду возле ее колена. Гермиона не в силах отвести взгляд от колышущихся красных волн, которые становятся все слабее по мере того, как расходятся от ее тела. Следующая капля рассыпает алые брызги по белоснежной поверхности ванны, и она вздрагивает, как будто они вырезаны из ее собственной плоти. В воздухе витает тяжелый запах железа. Все инстинкты требуют, чтобы она нырнула под воду. Задержала дыхание, пока все не пройдет. Чтобы томила легкие в ложной безопасности теплой воды, пока видение не рассеется и голова не прояснится. Вместо этого она заставляет себя поднять глаза. Выше, выше, над брюками, покрытыми пятнами ржавчины, запекшейся грязью и запекшейся кровью. Вверх по изодранным останкам джемпера ручной вязки, очень любимого, буква затерялась под липкой красной пленкой. До искаженного месива разорванной плоти и раздробленных костей на месте того, что когда-то было красивым лицом. Теперь это лохмотья ткани и блестящее мозговое вещество. Его челюсть свободно болтается на сломанных шарнирах, почерневший язык вываливается из-за осколков выбитых зубов. Еще одна густая капля крови собирается во впадине, где когда-то был нос, стекает по спутанной пряди волос, медно-коричневых под всей этой запекшейся корочкой, и с тяжелым шлепком падает прямо в ванну. — Фред. — Это имя, как молитва, слетает с ее онемевших губ. — Пожалуйста. Фред поворачивает голову на звук, хотя у него нет глаз — они были выбиты из черепа тем же камнем, который унес его жизнь во время взрыва. Он все еще смотрит на нее сверху вниз, она чувствует, как его взгляд задерживается на ее обнаженных ногах, которые теперь прижаты к груди в краснеющей воде. — Это не ты, — шепчет она. Ее мышцы сводит от ужаса и от резкого движения брызги разбиваются о борт ванны. — Уходи. Уходи. Прошу, Фред. Он делает вдох, воздух с шумом выходит из поврежденных дыхательных путей, и у нее сводит живот при мысли о том, что он и правда может попытаться заговорить с ней без помощи рта. Но вместо этого он начинает двигаться, сгибаясь в талии, как марионетка, пока его лицо — которое уже не лицо — не оказывается на одном уровне с ее собственным. Чуть раньше она чуть не превратила это в шутку. И из-за своего высокомерия призвала дьявола. Ты никогда не покинешь это место, — думает она, и у нее кружится голова от ужаса. Фред давит на нее, пока алая пелена не застилает ей глаза, прижимает ее спиной к стенке ванны, и теперь кровь и клочья ткани, стекающие с его разбитого черепа, остаются на ее обнаженной груди, а шея вся горячих, тяжелых каплях. От него разит падалью. Гермионе хочется сбежать. Она хочет заставить свои дрожащие ноги подняться из грязной воды и унести свое окровавленное тело из Мэнора, чтобы найти Драко, где бы он ни был. Чтобы шокировать его и заставить заткнуться. Указать на Фреда и спросить: «Теперь ты видишь? Видишь?» Сказать ему, что какой бы секрет он ни хранил, он убивает и ее тоже, а не только его мать. Она не может сделать ничего из этого. Искалеченная рука Фреда рисует красную линию на ее ключице, а она просто закрывает глаза и ждет, когда это закончится.