Глава 9

Когда Гермионе исполнилось шестнадцать, она научилась убегать. Ребенком она была храброй — знала это потому что ей так говорили. Это было ее величайшим достоинством, неиссякаемым источником гордости. Главный урок начался со слов Распределяющей шляпы, прозвучавших у нее в голове, которые позже были подкреплены пятьюдесятью очками факультета за храбрость и героизм, полученными на глазах у всей школы, а радостные возгласы одноклассников громко и ярко звучали у нее в ушах. Чего ей не говорил никто, чего никто не мог ей рассказать — ни книга, ни самый высокопоставленный член Ордена, делящийся серьезными предостережениями, — так это того, что страх — тоже дар. И именно страх, а не храбрость, помог ей выжить в Отделе тайн. Именно страх помог ей выбраться. Страх вел ее вперед все время, пока она пыталась выпрыгнуть из собственной кожи, а все ее сознание не сузилось до единственного императива: бежать. До той ночи в чреве Министерства она считала, что, если смерть когда-нибудь будет преследовать ее, то она развернется и сразится с ней, смотря в глаза и гордо подняв подбородок. Но что она усвоила, так это знание, въевшееся в кости, когда первое заклинание, пролетая мимо, опалило ей волосы, так это то, что лишь храбрость не может победить смерть. А только быстрее убьет тебя. Поэтому она прислушалась к голосу своего страха и бросилась бежать, мчась по блестящим черным проходам, украшенным мерцающими шарами, не останавливаясь, чтобы взглянуть на смерть за своей спиной, в костяную маску под темным капюшоном. Когда она упала, отскочив от вспышки зеленого и брызг разбитого стекла, то в мгновение ока вскочила на ноги. Бежать. Бежать. Не останавливаться, пока не окажется в безопасности. Она трижды падает на пути к точки аппарации, зацепившись за корни, подстерегающие ее под снежным покровом. И каждый раз она отталкивается саднящими ладонями и исчезает прежде, чем ее успевают обхватить за лодыжки и утянуть вниз. Железные ворота резко вырастают из темноты, пока она бежит по дорожке. Выпусти меня, выпусти меня, — мысленно кричит она, боясь, что когти мэнора сомкнутся вокруг нее, загоняя в ловушку. И в самом деле, когда она хватается за замерзший металл, то чувствует, как он не хочет ее пропускать, как магия впитывается в ее волосы и одежду. Я вернусь, пожалуйста, что угодно, только…— Ворота распахиваются, и она свободна. Перекинув ногу через барьер, она поворачивается, волосы бьют ее по лицу, и она видит, как дом окутывает магический покров. Она все еще там, просто скрыта. Угроза, которую она больше не видит. Воздух раскалывается от хлопка, и она исчезает.

——

Узкая лестница крыльца дома на Площади Гриммо, 12 скользкая от корки льда. Гермиона по инерции бросается вперед и врезается в дверь. Она впивается ногтями с отслаивающимся лаком и колотит до тех пор, пока на костяшках пальцев, и без того растрескавшихся от холода, при каждом болезненном ударе не остаются красные полосы. Гарри едва успевает приоткрыть дверь, все еще не до конца узнавая ее за стеклами очков, когда она наполовину падает, наполовину перепрыгивает через порог. — Гермиона! Ее имя — чистый шок, произнесенный сквозь завесу ее волос, а затем его руки — теплые, надежные, как у Гарри — поднимаются, чтобы обнять ее, и она, всхлипывая, утыкается ему в плечо. — Все хорошо, хорошо, с тобой все хорошо, — говорит он ей, но ясно, что сам думает не о том, чтобы успокоить ее, а о мести, о безликих мужчинах в темных плащах, о какой-то опасности, которую он может перехитрить или победить. Он вытягивает шею, оглядывая пустую улицу позади нее, всегда настороже. — Гарри, — шепчет она, икая в соленую влагу его футболки. — Там ничего нет. Это я. Она хочет предупредить его, что опасность здесь, в его объятиях, что зло, от которого она не может убежать, потому что оно — часть ее самой. Какой-то прощальный подарок войны, опухоль, дремавшая все эти годы. Зубы мэнора уже вонзились в нее — она даже сейчас чувствует, как они впрыскивают яд в ее вены. Ей становится интересно, обнаружат ли это при вскрытии, эти щупальца, пропитавшие ее, словно чернила. Но Гарри просто приглаживает ее волосы по спине, запутываясь в них большим пальцем. — Я знаю. Я знаю. Ты здесь, ты в безопасности… Мерлин, Гермиона, я с ума сходил от беспокойства. Печаль нарастает, когда она отстраняется и вытирает мокрые щеки тыльной стороной запястья. — Прости. Я нашла твою сову… Я не знала– о, Гарри. Он дрожит на холодном воздухе открытого дверного проема, его серая футболка мокрая от слез и талого снега. Она вся была в нем, потому что приземлилась на живот после перемещения из поместья, и теперь ледяная вода капает на его пижаму. И еще на ее руке кровь. Они замечают это одновременно. — Черт. Что случилось — ты?.. Непреодолимое желание Гарри сделать что-нибудь полезное наконец-то нашло выход. Ее затаскивают внутрь, снимают пальто, и она оказывается завернутой в одеяло возле камина, прежде чем последняя слезинка скатывается по ее щеке. Если не считать вялой шутки о том, что его однодневный курс полевого целительства не соответствует ее стандартам, Гарри молчит, промывая и обрабатывая царапины на ее руке. Огонь греет щеку, пока она наблюдает, как свет пляшет на шести журналах с загнутыми уголками, аккуратно сложенные стопкой рядом с диваном. На них лежат письма, которые она передала миссис Моррисон для доставки. По крайней мере, экономка не выбросила их в мусорное ведро. — Ты сказала, что нашла мою сову? — наконец спрашивает он, постукивая волшебной палочкой по ее колену, чтобы высушить покрытые льдом кроссовки. — Мертвой. — Она поворачивается и видит, что он стоит на коленях на коврике рядом с ней. — Мне так жаль. — Я отправил три письма, по одному каждый день с момента твоего первого письма. Ты сказала мне не преследовать тебя, но когда они так и не вернулись, то подумал… Он продолжает говорить, но Гермиона отвлекается от его слов, возвращаясь мыслями к Малфой Мэнору. Под снегом, — думает она. Еще два покрытых перьями трупа, словно окаменелости, зажатые между слоями льда. — Гермиона. — Постепенно ее внимание возвращается. — Почему ты мне не рассказала? Она придвигает босые ноги поближе к камину и ищет ответ в тенях на тлеющих поленьях. — Я хотела. Боже, я так хотела рассказать. В очках Гарри отражается огонь. — Но?.. — подталкивает он. — Я не хотела, чтобы ты меня жалел. И… и не хотела, чтобы стало правдой. Он подбирает следующие слова, пытаясь сдержать нарастающее раздражение, думает она. — Я бы не стал жалеть тебя, Гермиона. Конечно, тебе это известно; конечно, ты понимаешь, что я бы хотел помочь. Если бы ты просто рассказала… — Но разве ты не видишь, что именно поэтому я не стала? Ты бы захотел поговорить об этом. Ты бы попытался помочь мне разобраться в том, что происходит, и мне жаль, Гарри, но ты не смог бы помочь, честно. И — господи, если бы я рассказала тебе, то не смогла бы и дальше притворяться, что этого нет, что я не схожу с ума. — Нет, — протестует он, всегда такой преданный. — Ты не сходишь с ума. Она смеется, издавая жуткий, глухой звук. — Так и есть. И я не только о видениях говорю. Они — они разрывают меня на части. Гарри, трупы дышат мне в ухо, когда я ухаживаю за пациентами. Они ходят со мной в душ, что–то говорят — иногда я просыпаюсь, а они… они в моей постели. И раньше я думала, что, по крайней мере, я в безопасности, что они не смогут меня тронуть, но потом это сделала Беллатриса, а теперь… Они могут. Кто после такого сможет остаться в здравом уме? Я не в состоянии отличить где реальность, а где нет. Шарахаюсь от собственной тени, вижу то, чего попросту не может быть, чувствую то, чего не должна — Я… Я… Ее речь сбивается, голос замолкает. Она собирается с мыслями, словно вода в ведре, и пытается снова. — Я доверяла своему разуму больше всего на свете, всегда, мы все доверяли. А он предал меня. Дважды, вообще-то, потому что я не нашла лекарства. Не могу найти способ все исправить. И, думаю, что в конце концов, это-то и сломило меня. Гарри тихо выругался. В ее дневниках были клинические, сухие записи: имена, даты, факты, находки. Только теперь он видит полную картину — портрет убитой горем женщины, дополненный неприкрытым страхом на ее лице. — Неужели они… — Он замолкает, сглатывает. — Они сейчас здесь? — Нет. Нет, ничего. Они не постоянно со мной, иногда по нескольку дней их нет. Крэбб, этим утром — или, может, это было вчера, а сейчас он… он был… Она качает головой. Гарри бы выслушал, если она рассказала бы ему о приторном запахе обугленной кожи, о том, как выглядит тело после того, как его лицо, руки и пах расплавятся. Но зачем ему еще и это знание? — Значит, ты не нашла там то, что искала. — В его голосе слышится легкое раздражение, и она хмурится. — Прошу, не сердись на меня за то, что я ушла. Я была права. Там что-то происходит, и я думаю, что все связано. Этот дом……Не знаю, но что-то с ним не так. Я надеялась, что ты сможешь помочь, возможно, нарыть что-то на Малфоев, пока я пытаюсь найти там все, что смогу. — Нет, Гермиона, ты не можешь всерьез говорить о том, чтобы туда вернуться! — Я должна. Нарцисса, она… -Да кому какое дело до Нарциссы Малфой? Сейчас три часа ночи, а ты выглядишь так, будто только что сбежала из Азкабана — я не могу позволить тебе вернуться! — У меня нет выбора. Эта штука у меня в голове, она убивает меня… — Она безжизненно качает головой, желая, чтобы эта часть разговора закончилась поскорее. — Это не… — Да, — огрызается она. — И ты знаешь, что это так. Ты видел меня в прошлом году. Я с трудом могу поддержать разговор, чудо, что я сохранила работу. Если бы кто-нибудь заметил, я бы уже лежала на койке в своей же палате. И я бы предпочла умереть, Гарри, я бы так и сделала. Она видит, как нарастает боль в его взгляде, и ее собственное сердце сжимается в ответ. — Там есть ответ, — говорит она ему так мягко, как только может. — Я просто его еще не нашла. Поленья трещат, рассыпая искры в тишине между ними. — Что случилось сегодня? — Наконец спрашивает Гарри. — Мне показалось, что я что-то видела… но когда я вышла посмотреть, этого там не оказалось. Там я нашла твою сову — она была высушена, словно шелуха, как будто умерла много лет назад. Я испугалась и убежала. Еще был момент, когда ядумала, что защита не выпустит меня, что я останусь там навсегда. Это глупо. Думаю, что мне станет хуже, когда я вернусь обратно. — Не могу поверить, что ты действительно живешь в этом доме с Малфоем. — Он уж точно не обрадовался, когда я появилась на его пороге. — Лучше бы ему не трогать тебя. — В его голосе прозвучало мрачное предупреждение. Дрожь пробегает по ее телу, прежде чем она успевает это скрыть, и Гарри наклоняется к ней, словно она — дело, которое нужно раскрыть. — Что он сделал? — спрашивает он. — Ничего. Он не сделал ничего плохого. Это не совсем правда, и она думает, что Гарри, возможно, почувствует, как она вплетает собственные ответы, формируя замкнутый круг. — Мне просто снились эти… сны о нем. Только они такие реальные, что я просыпаюсь и клянусь, что чувствую его запах… — Сны? — спрашивает он ровным, как простыня, голосом. Гермиона натягивает одеяло до подбородка, будто мантию-невидимку. — В первую ночь там мне приснилось, что он душит меня. Приснилось, что он убил меня, но это был не он, а какое-то существо, одетое в его кожу. В его глазах не было ничего. И сегодня… неважно. Но, боже, это было так реально, я почти могу поверить, что это был и в самом деле он. Воспоминание пробегает мурашками по ее коже. Имя, произнесенное ей на ухо, два пальца, раскрывающие ее, его твердая тяжесть, прижимающая ее к матрасу. Это не воспоминание, говорит она себе. Это сон, даже если она хочет, чтобы он был реальностью, а она, помоги ей Мерлин, действительно хочет. Когда она роняет голову на руки, делает это как для того, чтобы скрыть румянец на щеках, так и для того, чтобы собраться с мыслями. — Он легилимент, Гермиона. Он — блять. — Гарри в гневе проходит половину комнаты, прежде чем вернуться. — Он играет твоим разумом! Он тот, кто посылал эти видения — он заманил тебя туда… — Это всего лишь сны, Гарри. А не видения. Но Гарри уже поменял направление разговора — жестко, решительно, без доказательств или причины. — Ты помнишь мои сны. Возможно, именно у него он и научился. Мне всегда было интересно, что происходило в этом доме в тот год, когда там жил Волдеморт. — Прекрати. В этом нет никакого смысла, и ты это знаешь. Что, черт возьми, он от этого выиграет? И зачем ждать десять лет, чтобы сделать это? До того, как я пришла к нему, он едва ли помнил обо мне. Да и он не хочет вредить мне. — Он не хочет… — повторил Гарри. — Мы говорим о Малфое! Ты только что сказала, что он пытался убить тебя! — Не по-настоящему! Он не такой, он был… Не знаю, как описать. Но она знала: мы вместе едим. Мы гуляем. Я подумывала о том, чтобы соблазнить его, выведать ответы, которые, уверена, он прячет, и я бы сделала это, если бы знала как. Он стал лучшей частью моего дня, что ни о чем не говорит, но утопающий цепляется за все, что плавает. — Гермиона. — Теперь она представляет, как он разговаривает с семьями жертв, с теми, кто все еще цепляется окровавленными ногтями за ложную надежду. Он кладет мягкую руку ей на плечо, пытаясь утешить, но это не помогает. — Ты только что говорила, что пытаешься понять, что реально. Что ты чувствуешь то, чего не должна чувствовать. Возможно ли, что это все из-за него, что он заставляет тебя доверять ему? Каким-то образом манипулирует тобой? — Я знаю! Конечно, я знаю, что это возможно! И я помню, кто он такой, Гарри. — Она отшатывается, вырывая руку. Гермиона понимает, что это она дура. Глупая, наивная девочка, которая просто не хочет верить. — Тогда тебе следует бояться его. Ты должна быть осторожна, Гермиона. Я и боюсь, — хочет сказать она. Я боюсь того, что он может со мной сделать. И боюсь того, насколько мне это понравится. — Буду, — обещает она вместо этого. — Как у тебя с окклюменцией? — Примерно так же хорошо, как у тебя, — говорит она, слабо улыбаясь, но Гарри лишь выдавливает слабое ругательство. — Тогда свари сон без сновидений. Если бы у меня было, что тебе дать, я бы дал. Не знаю, сработает ли, но вдруг, если он не сможет связаться с тобой… — Он этого не делает, Гарри. Поверь мне. Но положение его плеч говорит ей обо всем, о чем она боится спросить. Как он может снова доверять ей? — У меня есть для тебя кое-что. — Гарри берет папку с другого конца комнаты. Пергамент шуршит, оседая в ее руках, — обширный, беспорядочный набор знаний. — Это…? — Все, что я смог найти, относящееся к войне. Судебные протоколы, стенограммы, подробности о репарациях, данные с домашнего ареста. Отчет аврора о той ночи, когда умер Люциус. Постановление о разводе. — Разводе? — Гермиона переворачивает обложку и смотрит на первую страницу — решение Визенгамота, с надписью красными чернилами «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО». — За несколько дней до того, как Люциус покончил с собой, он, по-видимому, развелся со своей женой. Я тоже не знал, пока не начал копаться в них — не знаю, потому ли, что они заплатили за то, чтобы это не попало в газеты, или потому, что все было омрачено тем, что произошло сразу после. Никто ничего не говорил? — Я называла ее миссис Малфой. Понятия не имела. — Странно. Ну, я ничего там не нашел, но я не знал, что искать. Может, ты сможешь. — Это замечательно, Гарри, спасибо. — Гермиона закрывает папку и прижимает ее к груди. — Я продолжу поиски, — обещает он. — Я пытался найти знакомых Малфоя, о которых известно, что они ну… общаются и это самое странное… — Оказалось, у него их нет? — Когда Гарри кивает, она вздыхает. — Должно быть, кто-то все же есть, потому что иногда он уходит по ночам. Не знаю, куда и зачем, но Джек — это тот адвокат, который прислал мне письмо, сказал, что его иногда нет дома. Возможно, его даже сейчас там нет. — Ты встречалась с адвокатом? Он есть в моем списке, но я не хотел предупреждать Малфоя до того, как поговорю с тобой. — Да, на самом деле он довольно милый. Но думаю, ты прав, что не стоит этого делать. Думаю, он бы рассказал мне, если бы знал — вряд ли здесь есть какой-то секрет. — Я ненавижу это. Мне неприятно осознавать, что ты не доверила мне правду. И ненавижу то, что ты застряла там с ним, и я ничем не могу помочь. — Он на мгновение замолкает. Больше всего на свете Гермиона ненавидит ложь, которую продолжает говорить. Подробности, которые она прячет внутри, чтобы они не ранили Гарри. — Я должна вернуться. — Холод поместья врывается в комнату, когда она откидывает одеяло с плеч. — Останься до утра, — умоляет ее Гарри. — Не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я уходила. Мне нужно вернуться и скрыть свои следы, пока он не проснулся. Они поднимаются, освещенные светом от камина внизу, и одеяло лежит между ними, словно подношение. Словно стена. Он не поднимает руки, чтобы взять его. — Гермиона… — Как Джинни? Он моргает, как будто имя его невесты — это слово, произнесенное на иностранном языке. — Хорошо. Тренируется. Она вернется домой через пару недель между матчами — ты могли бы приехать и увидеться с ней. Ей бы понравилось. — Ты ей не рассказал? — Нет. Подумал, что, возможно, лучше подождать. Не хотел, чтобы она волновалась, пока на сборах. Она кивает и уверяет себя, что это не причиняет ей боли. — Тогда мне лучше с ней не встречаться. У меня нет веского объяснения тому, что я заявилась сюда глубокой ночью. Но я вернусь через неделю, так как совами мы пользоваться не можем. Можешь передать Чжоу сообщение от меня? Его вздох, кажется, исходит из самой глубины души, так долго он не кончается, но он никак не комментирует, когда она наклоняется над кофейным столиком, чтобы нацарапать записку на взятом возле него же листе пергамента. Она касается пальцами ног ступеньки, и они снова обнимаются. Или Гарри обнимает ее, а она просто позволяет ему. Когда она закрывает глаза и утыкается носом в его плечо, в груди у нее что-то сжимается — это не чувство вины, не страх и не печаль. Это предвкушение. Есть два способа сбежать. Теперь Гермиона это знает. Первым она занимается уже год. Инерция без сопротивления. Продолжай и не останавливайся, пока не сгоришь, как умирающая звезда, сжигающая сама себя. Если она проложит свой курс по небу, то сможет увидеть взрыв сверхновой, пока будет убегать от судьбы, от которой убежать не сможет. Второй вариант — временное отступление. Стратегический маневр — отдохни и будь готов вернуться. Она шагает в ночь и следует за притяжением поместья обратно к его воротам. Словно желая показать ей, что оно знает о ее страхах, защита заключает ее в свои мягкие объятия, ворота распахиваются, прежде чем ее рука успевает коснуться металла и льда. Гермиона переводит взгляд на следы, исчезающие под действием заклинания заметания . Она поднимает взгляд к входным дверям, чтобы взглянуть на это место без страха. Ветер, обдувающий ее щеки, пахнет смертью. — Я же сказала, что вернусь, — шепчет она. Поместье перед ней голодно урчит. Пасть широко раскрыта, жадные черные внутренности вываливаются на крыльцо, заманивая ее внутрь, но она стоит не двигаясь, вне досягаемости. — Тебе не следовало позволять мне. Я выясню, что ты такое. А потом прикончу тебя. Вернувшись в свою комнату, она захлопывает окно, которое оставила открытым, перекрывая завывание ветра, и стряхивает мелкую снежную пыль, оседающую на подоконнике. Мгновение спустя ее дыхание перестает быть облачком пара, а с обнаженных рук исчезают мурашки. Надежно спрятав папку с данными от Гарри под матрас, она устраивается поудобнее, чтобы дождаться утра. Образы сменяют друг друга на темном потолке, обрывки воспоминаний так переплетаются с видениями, что она не в состоянии отделить их друг от друга. Люстра, рассекающая воздух, словно гильотина. Темные нити магии, вьющиеся по ее ногам. Ладони, погружающиеся в алую ванну. Мертвые птицы на снегу. Сильные руки, которые не принадлежат Гарри, дарящие ей ощущение безопасности.

——

Драко опаздывает. Пока ждет, Гермиона почти на половину успевает изучить записи, касающиеся его испытательного срока, что кажется одновременно неуместным и диким нарушением его частной жизни, прежде чем шаги возвещают о его присутствии через двадцать минут после рассвета. Похоже, он отказался от нее в пользу душа. Его влажные волосы слегка колышутся, и она задается вопросом, знает ли он хотя бы какое — нибудь сушащее заклинание. Она чуть не дает комментарий по этому поводу, но суровая линия его челюсти убеждает ее промолчать. Несмотря на то, что этим утром он крепко держит свои эмоции на привязи, их проскальзывает достаточно, чтобы предположить, что сегодня он предпочел бы оказаться где-нибудь в другом месте. По мере того, как она все внимательнее изучает его лицо, она замечает, что его лицо слишком красное, и думает, что если бы она добежала до двери на секунду быстрее, то, возможно, увидела бы, как он сильно трет его обеими руками. — У меня сегодня много дел, Грейнджер. Мы идем? — Никто не говорил, что мы обязаны завтракать вместе, — резко отвечает она, о чем тут же сожалеет. Она злится и смущена той причиной, почему именно. И только сейчас, когда суровая реальность оказалась всего в нескольких дюймах от нее, она понимает, что ждала, что он… что? Появится в образе безликого мужчины из ее сна, сражающегося с ветряными мельницами, чтобы спасти ее от воображаемых демонов? Ты рехнулась. Ее раздражение вспыхивает, и он свирепо хмурится. Я знаю. — Что такое, мы что, встали не с той ноги? К ее удивлению, он краснеет. Румянец заливает его щеки, переползает на переносицу. Но прежде чем она успевает что-либо сказать, он поворачивается и уходит, не сказав ни слова. Проходит минута, затем две, потом пять, но смелости последовать за ним так и нет. Она решает, что в качестве наказания сегодня не получит кофеина. Пусть головная боль позже станет напоминанием о том, что она должна копаться у него под кожей в поисках ответов, и ничего больше. Если она не в состоянии запомнить это, то пусть страдает и дальше. И, возможно, она все еще не может смотреть на его руки, не думая о том, как они ощущались у нее между бедер. Нарциссе сегодня значительно хуже, она такая бледная и вялая, что первое, что делает Гермиона, — проверяет действие чар на своем самолетике. Тебе следовало позвать меня, — мысленно ругает она кусок бумаги. Стоя у постели больной, Гермиона ломает голову над кучей вопросов. Из-за какой болезни женщина в один прекрасный день не может стоять на ногах, а на следующий почти впадает в кому, и при этом ни по одному тесту, проведенному Гермионой нет никаких ответов? Слышала ли Гермиона когда-нибудь о чем-то подобном? Она представляет, как вор проскальзывает ночью в комнату Нарциссы, собирает ее энергию и уносит прочь. И тут, словно слой сажи, покрывающий ее сознание, перед ней всплывает существо из сна. Злокачественная опухоль возвышается над кроватью Нарциссы. — С каждым днем я становлюсь все голоднее, — шепчет оно мертвым, сухим голосом. Но это было не по-настоящему, как и руки Драко на ее горле. Как и его губы на нем же, если уж на то пошло. Она тащит стопку книг из библиотеки вверх по лестнице и проводит утро, листая их, пробуя заклинания без названий и происхождения, которые давно вышли из моды. Часть из них, предназначенная для обнаружения проклятий и ядов, могла быть придумана только Малфоями. Диагностика заболеваний, которых, как она уверена, не существовало уже тысячу лет. Чума, кровавая лихорадка, одержимость демонами, плохое настроение. Она произносит заклинания тихим ровным шепотом, прерываясь только для того, чтобы запнуться на незнакомых латинских фразах, сделать пометки или слабой улыбкой поприветствовать пришедшую Эдди. Нарцисса здорова по всем параметрам, за исключением одного: это подтверждают собственные глаза Гермионы. Ее голова склонена набок, пожелтевшая кожа плотно прилегает к глубоко запавшим глазам. Она едва ли в состоянии бодрствовать, и только после большого усилия она поднимает опущенные веки, чтобы бросить на нее слабый взгляд, пока заклинания снова и снова раздаются с другого конца комнаты. Она съежилась. Она лишилась энергии, жизни. Тушка в перьях на белом фоне. С каждым днем я становлюсь все голоднее. Эдди вскидывает голову, вскрикивая. — Что это? — спрашивает девочка, и от прикосновения влажной салфетки к предплечью Нарциссы на покрывало падают капли. Так напугана из-за подобной мелочи. Гермиона снова спрашивает себя, что с ней произошло этом доме, или она всегда была такой пугливой. — Мне нужно выйти на минутку. Ты останешься? Хотя… Я найду Малфоя и отправлю его сюда? Эдди смотрит ей вслед большими круглыми глазами. Что такое сон, как не подсознательное послание? Спящий разум Гермионы справился с тем, чего не смог сделать ее бодрствующий разум. Что-то в доме лакомилось жирными порциями энергии Нарциссы, и Драко знает — должен знать — что он замешан в этом. И даже если она не может поверить, что он активный участник, то точно позволяет своей матери умирать по какой-то причине, которую она не может понять. У меня столько же секретов, сколько и у тебя, — думает она, тяжело ступая по лестнице. И я так же хорошо умею их хранить. В Малфой Мэноре столько же тайников, сколько и закрытых дверей, но Гермиона теперь знает один из них. Она сильно колотит в дверь его кабинета, стараясь не задеть дверную ручку. Он хмурится, когда открывает дверь, — то же выражение лица, что и утром, как будто он забыл его снять. — Твоей матери сегодня хуже. — Разве это не твоя работа? Гермиона моргает от неприкрытой враждебности в его голосе. — Нечего злиться на меня. Я просто пришла предложить тебе навестить ее. Я заметила, что ты давно не заходил. В первый день, когда я приехала, ты читал ей вслух, но с тех пор больше нет. — Да, теперь у нее есть ты. Драко смотрит на нее, но не видит. Его отрешенный взгляд останавливается на толстой косе, лежащей у нее на плече. — Я не могу сейчас быть там, — говорит она, хмурясь. — Мне нужно кое-что сделать в лаборатории — я провожу несколько тестов. Подумала, ты мог бы составить ей компанию на часок, пока я занята. — Мне некогда, Грейнджер, и вообще, где девчонка, которой я плачу, чтобы она сидела с моей матерью? Если она не явилась, дай знать миссис Моррисон, чтобы она ее разыскала. — Не понимаю, что с тобой такое сегодня, — тихо говорит она, когда яркое воспоминание о вчерашней прогулке гаснет, как догорающая свеча. Он пристально смотрит на нее, сжимая челюсти. Что-то комом подкатывает к горлу, но Гермиона понимает, что устала ждать. Устала пытаться истолковать эти крохотные сигналы. — Неважно, — говорит она, отворачиваясь. — Просто подумала, что ей будет приятно. Мое присутствие не слишком-то утешает. Забыть об уловках и секретности. Пусть он видит, как она идет по его лужайке за мертвой совой для вскрытия. Пусть хоть раз попробует что-нибудь объяснить. Пусть скажет ей хоть что-то. — Грейнджер, — говорит он, и она издает нетерпеливый вздох, который прерывается, когда она оборачивается. Как он подобрался так близко за ту миллисекунду, пока она отвернулась? Он проходит по коридору, заполняя его от края до края. Его близость ощущается на коже, словно помехи, которые она видела на экране родительского телевизора в детстве. — Я просто… я подумал, что так будет проще, — говорит он, как будто это хоть что-то объясняет. По крайней мере, с его лица исчезло злобное выражение. — Ты же сам говорил, что мое присутствие здесь не обязательно должно быть кошмаром. — Это было до того, как… — Драко замолкает, переминаясь с ноги на ногу от волнения, как будто это она виновата в его плохом настроении. — Было веселее, когда тебе не приходилось думать обо мне как о реальном человеке, да? Морщинка пересекает его лоб. Она представляет, как излом проникает глубже, через его череп в мозг. Спускается по груди и проникает в душу. Разрезая его на аккуратные половинки: одна из них выталкивает ее наружу, спускается по спирали и греет свой бок в снегу. Другая, рычит и кусает руку, когда к ней подходят слишком близко. Гермиона знает, чью сторону она бы приняла, если бы могла. — Делай, что хочешь, Малфой, — говорит она и убегает, чтобы выйти на воздух.

——

День теплый и влажный. Лужи воды покрывают истончающуюся корку замерзшего снега, и повсюду с карнизов и веток слышится ровное плюх, плюх, плюх, когда капли осыпаются слоями под лучами солнца. Кожа Гермионы разгорячилась к тому времени, как она добралась до места у стены, небольшого углубления в пейзаже примерно в трехстах метрах от дома. Шарф Драко тесно прилипает к ее влажной шее, она почесывает и дергает его, раздраженная тем, что из-за мимолетной слабости ей пришлось намотать его под подбородок. Она всю дорогу готовится к тому, что найдет — не сухую, пустую тушку, не сегодня. Птица к этому времени должна превратится в мокрую груду перьев. Возможно, тающий снег выдаст и других своих жертв, еще двух мертвых посланцев, выпотрошенных и выброшенных. Место найти нелегко, если только ее следы, оставленные ранним утром, не указывают путь, и Гермиона двадцать минут кружит по окрестностям, наблюдая, как размягченная земля превращается в кашу под ее ботинками. Она не знает заклинания, позволяющего обнаружить мертвое животное в радиусе тридцати метров, поэтому довольствуется тем, что растапливает снег большими, широкими полосами, думая, что какой-нибудь шквал в четыре утра мог похоронить ее. Оплавленные участки торчат проплешинами, наверняка заметными из окон дома, и Гермиона представляет, как Драко наблюдает за ней из ниши на верхнем этаже, продолжая вести себя как идиот из-за своего плохого настроения. Она улыбается, сверкая зубами и смотрит на ряд окон. Смотри, как я здесь, внизу, раскапываю твои секреты, — говорит она ему, прежде чем отвернуться и покачать головой. Он не смотрит на нее. Наверняка вернулся в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. После еще нескольких минут поисков она искренне надеется, что он не станет свидетелем ее неудачи. Совы исчезли. Все они, если, конечно, две другие вообще были здесь. Она сжимает свиток в кармане и проводит большим пальцем по гладкой поверхности, чтобы заглушить голос, который твердит ей, что все это нереально; она представила себе павлинов, мертвую птицу, бешеный бег по снегу, взгляды мэнора, устремленные ей в спину, Гарри… — Я не настолько безумна, — говорит она кругу коричневой земли у себя под ногами, что само по себе свидетельствует об обратном. И она, должно быть, выглядит именно свихнувшейся, стоя в кольце мертвой травы, похожем на круг на полях, и проклиная землю за то, что она поглотила ее единственную зацепку. Драко не станет смотреть, но… Она медленно поворачивает подбородок, позволяя мягкому локону свободно упасть, чтобы скрыть выражение ее глаз. За ее плечом поместье выглядит как открытка под светлым, жизнерадостным небом и мягкими облаками. При дневном свете оно снова выглядит нормальным, снова состоит из углов в девяносто градусов и тяжелого серого камня. Оно не расползается, не изгибается. У него нет глаз, чтобы наблюдать за ней. — Я знаю, что это ты, — говорит она ему. — Ты не думал, что я найду твои объедки, да, и теперь вернулся, чтобы убрать за собой. Солнечный свет невинно отражается от нее. Ты сумасшедшая, — говорит чей-то голос. Это был не тот гулкий смех, который она слышала прошлой ночью, этот звучит как ее собственный голос, тихий и испуганный. Ты ждала надлома, и вот он. Это оно. Гениальная Гермиона Грейнджер сломалась, словно веточка подо льдом. Это говорит с ней изнутри, подсчитывая ее неудачи, и к тому времени, когда она переступает порог дома, который всего лишь дом, ее глаза горят не только от холода.

——

Драко находит ее в библиотеке, погруженной в пока еще безуспешное расследование о магических существах-паразитах. — Я подумал, что ты могла бы вернуться наверх, — говорит он, отодвигая стопку книг, чтобы поставить возле ее локтя поднос с обедом. Гермиона хмуро смотрит на дымящуюся зеленую тарелку, а затем на его изогнутую бровь. — Вернуться наверх? — Если мне придется читать целый час, было бы неплохо, по крайней мере, иметь разумную аудиторию. Моя мать все это время храпела. Она замечает книгу в его руке, тонкий томик в бледно-зеленом переплете, и ее глаза расширяются. — Это… ты действительно читал это своей матери? Но… Уолт Уитмен был магглом. — И американцем в придачу, — подтверждает он, усаживаясь в кресло напротив. — Решил, что это может ее шокировать. Стоит попробовать. Хотя, если подумать, то, наверное, хорошо, что она меня не слышит. Еще и развратник. Я бы покраснел, если бы понял, что эта чертова девчонка Эдди понимает хоть слово из того, что я говорю. — Она не из этой библиотеки. — Она новая — заказал по почте. Недавно мне сообщили, что я живу в маленьком пузыре кровосмешения. По крайней мере, с литературной точки зрения. — Прости, но что ты сделал с Драко Малфоем, который огрызался на меня за то, что я это сказала? — Гермиона закрывает свою книгу, заложив большим пальцем страницу. — Напрашиваешься на извинения? — Мои ожидания не настолько высоки. Он прочищает горло, ерзая в совершенно не малфоевской манере. — Ну, я не должен был… Что ж. Ты всего лишь пыталась помочь. В конце концов, это в твоей натуре — быть ханжой и вмешиваться, и я не могу тебя за это винить. — Очень мило. Тебе будет приятно узнать, что твоя безупречность не нарушена. Извинений не предвидится. Румянец на его щеках спадает, уступая место веселому раздражению. — Ты вовсе не львица, ты ежик, — говорит он, качая головой. — Прости? — Ты меня слышала. Ты постоянно снуешь туда—сюда, копаешься в том, в чем не следует, тычешь в меня пальцем, ожидая реакции… — У тебя манеры отшельника! — Я был совершенно доволен своим уединением, пока сюда не заявился маленький колючий паразит. — В его глазах мелькает озорство. — Нет. Не думаю, что это правда. — Хмыкает Гермиона. — О да. От нее не избавиться, я уже все перепробовал. — Только не начинай. — Она пренебрежительно машет рукой. — Мир твоему уединению. Или твоему роскошному особняку, который ты зовешь домом, выбирай сам. Но я знаю, что абсолютно счастливые люди не становятся затворниками в возрасте двадцати с небольшим. Драко наклоняет голову, на его лице появляется понимание. — Сейчас ты пытаешься применить ко мне свою тактику целителя разума? Не стоит. Из нас двоих, я, вероятно, больше претендую на наличие здравомыслия… — Нет! Слово вырывается у нее словно вспышка гнева, слишком громкая и внезапная, чтобы обратить все в шутку. Ее тошнит от потрясения, от унизительного осознания того, что она сама вооружила его — вчера в его гостиной она предъявила доказательства того, что она глубоко, безмерно сломлена, — и теперь, в при первой же возможности он, не колеблясь, прицелился и выстрелил. Драко нахмурил брови, и как раз в тот момент, когда она решила, что он собирается послать ее нахер, он заговорил. — Прости. Дело не только в тебе. Я…я не захожу в ту комнату. За этим признанием — извинением — утекают секунды. И хотя она думает, что, вероятно, что-то ужасное беспрепятственно отражается на ее лице, он выдерживает ее взгляд, как будто действительно это имел в виду то, что сказал. Она облизывает губы и нарушает молчание. — Ладно. Жаль, что так получилось. — Тебе явно не достает чувства юмора. — Драко все еще ни разу не моргнул. — Не думаю, что ежи так себя ведут. Теперь у него такой вид, будто он борется с желанием закатить глаза. — Ешь. Я знаю, что утром ты не завтракала, и, честно говоря, ты выглядишь все хуже с каждым днем. И этим ты беспокоишь Моррисон. — Он указывает на гороховый суп и гримасничает. Гермиона подчиняется без возражений, потому что пропустила завтрак, и потому что так устала после бессонной ночи, что, вероятно, выглядит как ходячий труп. Ей становится неловко, когда он пристально смотрит на нее поверх тарелки с супом, и хочется, чтобы он отвернулся. — Ты ходила на улицу утром? — спрашивает он после того, как целую вечность наблюдает за ее осторожными движениями. — Мне показалось, что я слышал стук двери. Брехня, — думает она, но умудряется небрежно кивнуть, внимательно наблюдая за его реакцией. — Хорошо, — говорит он, выглядя искренне довольным. — Я пойду с тобой завтра. Если ей покажется, что я выгляжу бледным, она подаст чечевицу. Она открывает рот, но он со стоном прерывает ее. — Избавь нас обоих от своей мучительно очевидной, преувеличенной попытки пошутить. На это Гермиона может только рассмеяться. Внезапная легкость в груди поднимает ее все выше и выше, за пределы досягаемости здравого смысла, и досье о прошлом Драко, ожидающее наверху, и осознание того, что приближается ночь, а с ней и тьма. И когда сила притяжения сможет вернуть ее, он останется. Пока она в безмолвном изумлении наблюдает, как он сбрасывает ботинки и вытягивает вперед длинные ноги, положив их на низкий столик, на котором лежит третье издание Кодекса Кадваллона. Когда она приходит в себя настолько, что может слабо возразить, он почти улыбается, напоминая ей, что это его библиотека, спасибо, и он будет делать здесь все, что пожелает. Ее чтение — сжатая история восточноевропейской вампирской секты — не может надолго удержать ее внимание. Ей хотелось бы, чтобы он уделял чуть больше внимания своей книге, чтобы она могла вдоволь понаблюдать за ним вместо этого, но каждый раз, когда она переводит взгляд от страницы, он замечает это движение и поднимает глаза, чтобы посмотреть на нее. Она уже сбилась со счета, сколько раз моргала и отводила взгляд. И все же, урывками, она изучает Драко. Гермиона спрашивает себя, смотрела ли она на Драко по-настоящему за те шесть с лишним лет, что они разделяли классы и замок. Смотрела, а не просто видела. Ей кажется, что если бы она это сделала, то, возможно заметила бы что-нибудь, узнала бы какое-то перезимовавшее зернышко, намекающее на то, каким человеком он однажды станет. Но он — настоящий сюрприз. Драко еще никогда не выглядел таким довольным, как сейчас, пока они вдвоем, словно спички, растянулись в двух креслах-близнецах. В новинку было видеть его лицо таким спокойным, без тени гнева, насмешки или беспокойства. Прошли годы, и в нем появилось какое-то внутреннее противоречие; она не осознавала, насколько сильно он напряжен, пока это не исчезло с его лица. Когда он рассеянно проводит большим пальцем по своей нижней губе, внизу живота у нее разливается тепло, и она отводит взгляд. Но уже поздно, и она слишком устала, чтобы бороться с собственным разумом. Гермиона закрывает глаза и позволяет себе вспомнить, как в туманном сне, она почувствовала себя в безопасности, впервые за целый год. И в уютной библиотеке Драко она засыпает с мыслями о его губах. Какое–то время спустя — часы или минуты — ее будит какое-то движение. Она медленно приходит в себя, не спеша выныривает из забытья, так что проходит еще минута, прежде чем она осознает, что на ее плече чья-то рука — это не часть очередного сна. — Нет смысла притворяться, — говорит он, и адреналин заставляет ее окончательно проснуться. — Я слышу, как ты думаешь. Она открывает глаза и видит его подбородок, когда он наклоняется над ее стулом. — Тебе следовало разбудить меня раньше. — И пропустить твой храп? Нет, вот уж не думаю. — — Ты сделал закладку. — Говорит Гермиона, когда видит свою книгу на столе, палочка спрятана между страницами. — Показалось, что для тебя это важно. — Она видит, как его щека приподнимается в ухмылке. — Наверное, мне следует навестить твою мать. — Он отходит, а она встает, собирая бумаги. — Тебе нужно немного отдохнуть, Грейнджер. Уже поздно. Гермиона, как мотылек, останавливается у входа в библиотеку, не решаясь уйти первой. И как раз в тот момент, когда он поворачивается, чтобы разорвать зрительный контакт, она бросает ему первое, что приходит в голову. — Хитклифф. И получает в награду приподнятую бровь. — Для твоей коллекции маггловской литературы. Думаю, ты мог бы найти в нем родственную душу. Невоспитанный отшельник, все такое. — Хм. В этой истории кто-нибудь умирает? — Ну, в общем, да. Но в каком-то смысле даже из-за страданий во имя любви. — Разве это не любовь? Страдания. -Тени залегают во впадинах у него под глазами. — Возможно. Хотя обычно из-за этого никто не умирает. — Ну не знаю. Похоже, как раз в духе гриффиндорцев. — Драко смотрит в дальний конец коридора, прежде чем вздохнуть. Затем он желает ей спокойной ночи, и, поскольку она не может придумать другой причины для задержки, то удаляется в свою комнату, где достает его секреты из-под кровати.