Глава 10

Люциус Малфой умер в подземелье под Малфой Мэнором зимней ночью тринадцать месяцев назад. Причина смерти указана как самоповреждение; орудие убийства — короткий клинок. В отчете Гермионы оба события названы «церемониальными», хотя она подозревает, что это не более чем нездоровая спекуляция со стороны перевозбужденного агента ОМП, который прибыл в ведьмин час, чтобы завладеть местом происшествия. Но она не может отрицать, что в фотографии, прикрепленной к отчету коронера, есть определенная доля коварства. Распростертый, словно Офелия на темно-красном речном дне, Люциус смотрит с восторженным покоем, который он никогда в жизни не знал. Одной рукой он все еще прижимает нож к груди, в другой у него нет палочки, пальцы сжимают воздух. Подробности всплывают, как вырванные страницы. Гермиона помнит, как рано утром в раздевалке стоял статический гул, и как сразу по прибытии она поняла, что что-то случилось. Ликование на лице начинающего целителя, когда он узнал, что именно он расскажет ей об этом. Люциус Малфой найден мертвым в своем поместье. Все говорят об этом, удивлен, что ты еще не слышала. Она помнит свою первую мысль — хорошо — и вторую. Самоубийство? Он не был похож на того, кто пойдет на подобное. Но мельница слухов настаивала на этом, и Гарри позже подтвердил. Должно быть, только два человека в этом мире скорбели о том, что, оставшись в живых после войны, Люциус Малфой поднялся с постели, спустился в недра своего поместья и окунулся в реку собственной крови. Здесь Гермиона натыкается на жесткие границы собственной памяти. В то время как все остальные жадно впитывали обрывки информации, которые Пророк был только рад предоставить, Гермиона временно приостановила доставку газет и избегала любых журнальных киосков в Косом переулке, где взгляд с первых полос мог последовать за ней по улице. — Это пройдет, — пообещал Гарри. С новостями всегда так, если они старые. Она полагает, что так оно и вышло. Мир переключился на другие вещи, а Гермиона забыла о покойнике, который научил ее ненавидеть. И, возможно, если бы месяц спустя она не вошла в лифт и, подняв взгляд от пола, не увидела бы бескровный труп Ремуса Люпина, который, моргая, смотрел на нее, она бы, в конце концов, подумала о сыне Люциуса и нашла в своем сердце хоть какое-то сочувствие к его потере. Завернувшись в одеяло, как будто ей снова одиннадцать, Гермиона подносит палочку к фотографии и наклоняется. Край круга в одном месте заляпан грязью; кто-то неосторожно ступил в аккуратное кровавое кольцо и оставил свои следы прямо на уликах. Очевидно, это не настоящая зацепка, поскольку в отчете об этом не указано, как и о пропавшей палочке. Она проверяет имя вверху. Какой-то офицер, которого она не знает. Это не дело авроров, когда заклинание первого дня обучения может сказать тебе, что последней рукой, прикоснувшейся к этому ножу, будет та, которая все еще сжимает его рукоять в вечных объятиях. Но это странный способ покончить с собой, думает она. Вскрыть глотку гораздо быстрее. Записи о разводе столь же поверхностны, хотя, по-видимому, это объясняется тем, что соглашение было достигнуто в частном порядке и представлено в суд для целей ведения документации только после того, как расторжение брака уже состоялось. Несколько слов, чтобы разорвать связь, которая существовала около тридцати лет. Древняя магия, разделяющая дома. Драко, похоже, является единственным наследником всего: земель, наследства, фамилии Малфоев и всего, что с этим связано. И в глазах закона и своей магии Нарцисса вовсе не Малфой. Одно слово привлекает внимание Гермионы: неоспоримый. Гарри вырезал для нее статью из Пророка. Возле группы деревьев, которую она узнала по своей недавней прогулке, зрители, закутанные в черное, расступаются перед двумя одинокими фигурами на краю могилы. Драко, напряженный, бледный и совершенно отрешенный, стоит, как тень, рядом со своей матерью, которая без стеснения плачет. Неужели Люциус Малфой покончил с собой из-за любви, после того как от него ушла жена? Гермионе хочется рассмеяться при этой мысли. Похоже на то, что сделал бы гриффиндорец, — сказал Драко. Уж точно не Малфой. И в любом случае, Нарцисса его не бросила; она повсюду в рапорте агента ОМП за ту ночь, орошает своими слезами раскопанную землю. Где-то в этом нагромождении деталей кроется ключ к разгадке, но копаться в них — тяжелая работа, и вскоре слова уже пляшут и расплываются под тяжелыми веками. Гермиона сворачивается калачиком под одеялом, пергамент шелестит при каждом движении. Она засыпает, разметав волосы по страницам жизни Драко.

——

Мир — водоворот белого. Снег колет ее обнаженные колени, причиняя боль и онемение в равной степени. Вчера это была тонкая корка, которая едва смачивала ее носки. Теперь льет, как из ведра, белой неподвижной стеной вставая перед ней. Он ложится ей на плечи, обхватывает бедра там, где они упираются голые пятки. Вода соскальзывает вниз, заполняя ямку, которую она делает, и с каждым движением ее окоченевших, покрасневших рук ее уровень растет все больше. Это сизифов труд. И все же она копает. Что-то ждет ее под снегом. Она искала уже, наверное, несколько часов. Дурное предчувствие действует ей на нервы с каждым взмахом руки, который обнажает все больше белизны. Это нечто — погребенное, удушающее нечто — зовет ее, умоляет поторопиться. Спасти его. Ее руки двигаются быстрее. Под ногтями у нее скребется снег, пока она зачерпывает землю. У нее перехватывает дыхание, воздух застывает в легких, и каждый вдох словно гвоздями вонзается в горло. Ослепленная паникой и густым слоем пудры на ресницах, Гермиона роет землю, роет, роет, но слишком поздно. Когда ее руки натыкаются на что-то, что не хрустит под ее пальцами, она дважды касается его, прежде чем замечает. Между ее замерзшими пальцами и окоченевшим мозгом протянулась ледяная дорожка, и послание продвигалось по ней на дрожащих ногах. И оно такое бледное, это лицо на снегу. Совершенно белое, с фиолетовыми губами. Снежинки скапливаются в уголках его глаз, и она наклоняется, чтобы провести большими пальцами по его векам, очищая их. Она счищает снег с его волос, нежно проводит им по подбородку. Одной рукой тщетно пытается нащупать пульс. — Драко, — шепчет она, касаясь его кожи. Он не шевелится. Она наклоняется, прижимается своими холодными губами к его губам, похожим на лед, и вдыхает. Гермиона представляет, как горячий воздух выходит из ее легких, согревая его собственные. Она думает о том, как он проникает в его грудь, размораживает вены и согревает сердце. Но когда она отстраняется, он все еще лежит в могиле, наполовину занесенный снегом. Она пытается снова, обхватывая ладонями его щеки, и на этот раз это поцелуй. На этот раз тепло, которое она дарит, исходит не из легких, а из души, из самой ее глубины. Она пинком распахивает дверь и позволяет ему излиться, как дьявольскому пламени. Чистое желание — нелогичное, неумолимое, раскаленное добела — обжигает ее язык, покидая тело. — Не сработает, — протяжно произносит чей-то голос. — Поцелуй его не спасет. Гермиона вскидывает голову, ее сердце разрывается от паники. Драко стоит перед ней, засунув руки в карманы пальто, словно просто прогуливается. Она опускает взгляд — то же самое лицо, мертвое и синее, зажато в ее ладонях. — Кто ты? — спрашивает она, слова скрипят в застывших голосовых связках. Он подходит на шаг ближе, и она видит его глаза, теперь уже другого Драко. Видит в них свою собственную смерть. Нечто облачено в его кожу, как в костюм, и улыбается ей, сверкая зубами в мягком свете. — Я — это он. — Существо, которое не является Драко, кивает на тело в снегу. — Живой и здоровый. Разве ты не этого хочешь? — Я не хочу тебя. И не хочу его. Я хочу– я хочу, чтобы ты убрался из моей головы, кем бы ты ни был. — О, Гермиона. Этот голос — шелест ветра в кронах деревьев. Треск ветки подо льдом. Она уже слышала это однажды, когда губы Драко целовали ее, когда его руки сомкнулись на ее горле в другом сне, в другой жизни, неделю или тысячелетие назад. Он опускается на колени рядом с ней, снег тихо хрустит под ботинками. Кончики пальцев ласкают ее щеку. Она закрывает глаза, когда существо, которое не является Драко, проводит губами по ее подбородку, останавливаясь возле уха. — Я знаю, чего ты хочешь. Она моргает или нет, но оказывается в темноте. Снег исчез. И холод тоже. Лицо в ее ладонях теплое, живое, и он вздыхает, когда кончики ее пальцев скользят по его тонким волосам. Еще один сон, еще одна беззвездная ночь, еще один шепот ее имени, касающийся обнаженной кожи. Она не открывает глаз, пока он, словно мокрую тряпку, укладывает ее посреди кровати. Сегодня вечером он нетерпелив, как будто ждал несколько часов, чтобы оказаться в ее объятиях. Его рот, который накрывает ее грудь, горячий, голодный, почти болезненный в своей потребности поглотить. Она издает стон от прикосновения зубов; откидывается назад от следующего успокаивающего касания языка. Он крепко прижимается к ее бедру. Она тянется, чтобы притянуть его ближе, в ее ладонях появилось новое желание наполнить их, вслепую исследуя его тело. Но кожа ускользает в темноту, когда он продолжает опускаться. Он лепит ее, как глину. Положив руки на ее икры, он закидывает ее ноги себе на плечи, целует внутреннюю сторону каждого колена. Пальцы сильно впиваются в ее бедра, и она извивается, просто чтобы почувствовать, как они напряглись. Я никуда не уйду. Ты та, кто уйдет. Тем не менее, она почти сползает с кровати в предвкушении, одновременно вялая и взбешенная. Лужа с проводом под напряжением. При каждом прикосновении к ее коже в темноте она вздрагивает. Он замирает возле ее пупка. Его настойчивость улетучивается, как будто здесь, упираясь плечами в ее бедра, он нашел то, за чем пришел. Со вздохом, от которого мурашки пробегают даже по тем частям ее тела, которых он не касается, он без сил прижимается к ней. Она не провод под напряжением, а колыбель. Мягкое местечко, где можно немного передохнуть, и он делает это, проводя губами между ее бедрами, прежде чем повернуть голову и прижаться щекой к мягкой выпуклости ее живота. И там, в изгиб ее бедра, он выдыхает извинения. — Прости меня. — Едва доносится до ее ушей сквозь шум ее собственного дыхания, но она замирает, услышав слова и осознав их значение. Я знаю, чего ты хочешь. Значит, это все? Неужели ее разум, осознавая собственную беспомощность, создал иллюзию власти в виде этого мужчины — этого мужчины, — стоящего на коленях на кровати, с головой, в мольбе склоненной между ее бедер? Должно быть, это то, чего она хочет. Должно быть, так оно и есть. Она скрыла в себе искупление и приказала ему найти его. Он не дает ей времени устыдиться, и даже если она привела его сюда только из-за желания контролировать, это вовсе не похоже на наказание. Не похоже, что она даже контролирует ситуацию. Он скользит губами по ее телу, словно одержимый. Открой глаза, — думает она. Открой глаза, чтобы увидеть, как Драко Малфой пьет тебя, будто воду. Но он ускользнет, снова растает в тени, а она по–прежнему так опустошена — ей все еще нужно извинение, избавление ждет там, куда может добраться только он. Со стоном, который мог исходить от любого из них, его язык проникает в нее. Она пульсирует, как единый нерв, и он ласкает ее все сильнее и сильнее, его пальцы двигаются, пока она выгибается и покачивается под ним. Она думает, что действительно простит его после этого. Когда он загоняет ее в тупик, и она почти рыдает от облегчения, его рот накрывает ее и начинает сильно сосать. Ее бедра приподнимаются, в голове становится пусто, и приливная волна давления вырывается наружу, увлекая ее за собой. Она так сильно сжимает простыни, что у нее сводит пальцы, и проходит несколько минут, прежде чем, издавая тихий и ровный гул, она расслабляется. Минуты или часы она плывет. Во сне время течет по-другому. Чья-то рука проводит по ее лбу. Все еще слишком глупая, чтобы помнить, что она собиралась держать их закрытыми, она открывает глаза. Драко проплывает перед ее глазами, и сердце замирает на мгновение. Резкий луч лунного света пробивается сквозь занавески, и этого достаточно, чтобы увидеть, что в его глазах нет самодовольства, или сожаления, или — страха, затаенного внутри — смерти, как у того, другого. Большой палец с благоговением касается ее нижней губы. — Думаю, я бы все отдал, чтобы удержать тебя. Гермиона приподнимается на локтях. — Подожди… еще нет… Его губы, мягкие и целомудренные, прижимаются к ее губам. И он уходит.

——

Крепко зажмурившись от зарождающегося дневного света, Гермиона снова погружается в воспоминания о своем сне, быстро работая пальцами, прежде чем в комнату прокрадывается отрезвляющая реальность. Она лежит среди пергамента — с судебными протоколами, ее единственными спутниками в постели — и отбрасывает простыни, когда поднимает руку, чтобы сдержать крик. И как раз вовремя, потому что раскаяние, которое следует за этим, быстро и жестоко. Единственное, что в состоянии сделать ее спящий разум, — написать собственную историю искупления для мужчины, который уже когда-то продал ее. Найти способ, пусть и извращенный, почувствовать себя в безопасности после стольких ужасов. Но совсем другое дело — представлять, что это его рука касается ее сейчас. Это попрание всего, кем она была раньше. И если бы он знал… Она представляет себе его отвращение и прячет лицо в подушки. Когда она снова выныривает на поверхность, в дверь стучат. Он не придет, — подумала она, словно загадала желание. Второй стук в дверь разбивает эту надежду вдребезги, и она засовывает папку Гарри под подушку и вытаскивает себя из постели, прежде чем он снова прорвется через ее защиту и увидит ее раскрасневшуюся и завернутую в одеяло. Она не пойдет, попросит принести завтрак наверх, скажет, что сегодня не в себе — что даже не будет ложью. Гермиона видит свой просчет в том, как слегка расширяются его глаза, когда дверь распахивается. Они запоминают детали, слишком быстро и умело, чтобы не заметить очевидное. Волосы у нее на висках слиплись от пота. Футболка, влажная у ворота и растянутая из-за того, что она, должно быть, хваталась за нее руками ночью, свисает с обнаженного плеча. Стойкий румянец скорее усилился, чем прошел; она чувствует, как по горлу и груди пятнами разливается жар. Но она не выглядит больной. Она выглядит — она должно быть выглядит, это видно по его лицу — совершенно затраханной. Его рот складывается в букву «о», когда его взгляд падает на кровать за ее плечом. Смятые от пота простыни кажутся свидетельством чего-то непристойного. Мерлин, неужели от нее пахнет как…? — Мне мне все еще нужно принять душ. Он снова смотрит на нее, его челюсть напрягается. — Встретимся внизу через двадцать минут, — выдавливает она и закрывает дверь, прежде чем он обретает дар речи. Она прижимается к косяку головой, проклиная свою глупость, но молча — он все еще там. Десять ударов сердца отдаются эхом в ее ушах, прежде чем к ним присоединяются его шаги, удаляющиеся по коридору. Все двадцать минут она проводит под струями ледяной воды. К тому времени, как она добирается до кухни, с ее губ слетают надлежащие молитвы. Милосердный бог не отвечает. Когда она приходит, он сидит за столом в одиночестве, подперев подбородок рукой, и сверлит глазами деревянную поверхность. Забудьте о том, что она проникла в Гринготтс и украла крестраж. Гермиона думает, что это — натянутая улыбка, приятное приветствие — возможно, самый смелый поступок, который она когда-либо совершала. Драко в кои-то веки ведет себя как джентльмен. Он кивает, но не ухмыляется и не позволяет своему взгляду с намеком опуститься на ее губы и не отпускает замечание, которое она будет анализировать целый час после. Это не имеет значения. Когда она сидит напротив него, тепло, зародившееся ночью, пускает побеги, а затем расцветает, и к тому времени, когда она встает, чтобы уйти, за ней тянутся лепестки смятения. Она думает о неизученной коже, простирающейся под ее ладонью, и позволяет себе помечтать. Нарцисса сегодня не спит и смотрит на Гермиону со вниманием скопы, так что только когда Эдди уже почти вышла за дверь, она догнала ее и остановила. — На самом деле я надеялась, что у тебя найдется свободная минутка перед уходом. Мне бы не помешала помощь в лаборатории — я работаю над зельем, которое требует дополнительной помощи. — О, — Эдди выглядит встревоженной. — Не думаю, что от меня будет какая—то польза. — Только руки. — Гермиона ласково улыбается. Большие глаза Эдди молят о милосердии, но она послушно поднимается по лестнице в лабораторию на верхнем этаже. Внутри Гермиона протягивает ей стеклянную палочку и указывает на дымящийся котел. — Помешивай по часовой стрелке — да, так идеально. Эдди осторожно помешивает жидкость, пока Гермиона добавляет сушеную печень дракона, измельченную в порошок. — Ты, должно быть, живешь неподалеку, — говорит она, когда плечи Эдди начинают расслабляться. — Надеюсь, тебе не придется идти пешком в такую погоду. Я могу зачаровать для тебя зонтик, если хочешь. — Как… — В глазах девушки появляется понимание. — Мне никто не говорил. — Гермиона ободряюще улыбается. — Миссис Моррисон тоже, не так ли? Я подумала, что, возможно, именно поэтому вы и нашли эту должность. В магическом обществе для сквибов отведено очень мало ролей, и Гермиона не может понять, почему Малфои наняли сразу двоих. — Они искали кого– то, не обладающего магией, для ухода за миссис Малфой. Мой отец услышал и послал меня. — Но ответ Эдди только поднимает новые вопросы. — Но почему? Эдди не знает, и, что еще хуже, от этого вопроса у нее внутри все переворачивается. Она настороженно смотрит на зелье, бурлящее у нее под рукой, и ничего не говорит. — Прости, — искренне говорит Гермиона. — Я спрашиваю по той же причине, по которой не удивилась, когда меня не слишком радушно встретили. Но, полагаю, они считают нормальным, что мы, низшие существа, работаем на них. Это соответствует их представлениям об устройстве этого мира. Но все не совсем так. Хотя она все еще не может объяснить реакцию Драко на ее появление, это точно не было отвращением к какому-то низшему существу, явившемуся на порог его дома. — Но я полагаю, ты довольно много знаешь о Малфоях, если выросла в этих краях. — Продолжает Гермиона. — Слухи здесь, должно быть, распространяются быстро. — Думаю, да. — Выглядит превосходно. Продолжай помешивать, вот так. — Гермиона заглядывает в котел и поправляет пламя своей палочкой. На мгновение воцаряется тишина, пока их руки заняты своими делами, и Гермиона снова говорит самым непринужденным тоном, на какой только способна. — Не могу представить, как это было год назад, с Люциусом. Все, должно быть, были в шоке. Палочка Эдди опускается в зелье. Гермиона не смеет дышать, не смеет взглянуть на нее. Но затем снова начинается помешивание, и девушка начинает говорить. — Да. Все до сих пор говорят об этом. — Могу себе представить. Никто и понятия не имел, что он способен на такое? — Пока не появились авроры. — Я не знала, что здесь были авроры. — Гермиона не отрывает глаз от лунного камня, который она отмеряет. — Чтобы снять защиту, — объясняет Эдди. — Мой отец говорит, что половина деревни собралась на улице, чтобы посмотреть, когда они наконец вошли. — Защитные чары? Об этом я тоже не слышала. — Они пытались всю ночь. Ворота открылись только на рассвете. Гермиона думает об отчете, спрятанном у нее под матрасом. Никаких упоминаний о защитах или аврорах, и указанное время… Прибытие на место происшествия в 3:07 утра. — Но ОМП были там. Малфой вызвал их, иначе как еще они могли узнать, что произошло? Но тогда почему он не снял защиту, чтобы впустить их? Это слишком похоже на допрос, и Эдди, кажется, наконец замечает, что у Гермионы привычные руки и магия, и она способна сама приготовить себе зелье. — Я… я правда не думаю, что мне следует рассказывать, — говорит она и делает шаг в сторону. — Мои родители будут волноваться, если я опоздаю. Думаю, мне пора. Неприкрытая мольба в ее тоне выдергивает Гермиону из пропитанных кровью подвалов. — Конечно, извини. — Она моргает. — Тебе не нужно мое разрешение. Я не имела в виду… Но Эдди уже собирается с духом и уходит. Лунный камень уходит под воду, когда зелье начинает закипать. У нее есть месяц, думает Гермиона. Еще один месяц лжи и уверток для Эдди и всех остальных в этом доме. Веритасерум — сложное зелье, и готовится оно медленно. А тем временем она наберется смелости, чтобы задать вопросы.

——

У двери посетитель. Гермиона, остановленная на полпути через фойе со справочником целителя в ее руках, размышляет, не обрушился ли на замок внезапный буран. Но нет — стук, ясный, как божий день, и только когда он перерастает в яростный треск, ей приходит в голову открыть дверь. Торопясь к двери, она задается вопросом, откуда у нее взялась идея, что у Малфоев не может быть посетителей. Голос доносится до нее как раз в тот момент, когда ее рука опускается на ручку. Женщина и сердитая. Узнавание быстро следует за ней по пятам, и внезапно становится слишком поздно, чтобы пойти на попятную. Пэнси Паркинсон, с поднятыми кулаками и пылающими от ярости щеками, испытывает, должно быть, сильнейший шок в своей жизни, если судить по тому, как долго ее рот остается открытым. Такая смена ролей вызывает неожиданный трепет: Гермиона — привратница, Гермиона — сфинкс, карающий недостойных. Эта мизерная власть развращает буквально за минуты, думает она. Когда Пэнси приходит в себя, это происходит с совершенно предсказуемым возмущением. — Он, должно быть, шутит. Какого хрена ты здесь делаешь? В груди Гермионы два импульса борются, словно монета, вращающаяся в воздухе. С одной стороны, какое-то необъяснимое желание водрузить флаг и заявить о своих правах на эту территорию. С другой, здесь есть что-то собственного дома Пэнси. Смотрите, ждите и учитесь. — Я здесь как целительница Нарциссы, — ровным голосом произносит она, отступая назад, чтобы пропустить Пэнси внутрь, как будто она самая настоящая хозяйка в этом доме. Пэнси разинула рот, более растерянная, чем Гермиона когда-либо видела ее в Хогвартсе, где та расхаживала с важным видом, словно призовой павлин, неприкасаемая в силу ранга, происхождения и факультета. Ее шелковистые волосы рассыпались по прекрасной зимней мантии, каждый стежок которой идеален, но потрясение испортило эффект. — Я… я не понимаю. — Отойдя от двери, Пэнси возится с филигранной застежкой своего плаща. — Как давно ты здесь? Годы. Целую жизнь. — Пару недель. — Он, должно быть, шутит, — пронзительно повторяет она. — Ты же здесь не живешь? Гермиона не вздрагивает от ужаса, прозвучавшего в словах Пэнси. Это ее не касается, и она осознает, что ей нетипично неинтересно узнавать больше. В любом случае, пускай Драко сам убеждает свою девушку в собственной верности. — Ей нужен круглосуточный уход, — говорит она, отвечая на заданный вопрос, а не на тот, который остался между строк. — У меня шестимесячный контракт. Менее успокаивающих слов и быть не могло. — Круглосуточный уход? — Визжит Пэнси, борясь с рукавом, который, кажется, вот-вот задушит ее. С растрепанными волосами, спрятанными под черным шерстяным капюшоном, и жарким румянцем на гладкой коже, она являет собой воплощение отвергнутой любовницы. — И ты даже не… он просто позволяет тебе жить здесь? Одной? — Я квалифицированный целитель, — неожиданно для самой себя произносит Гермиона. — Мать Малфоя, как, я уверена, тебе известно, очень больна. — Больна. — Слово вырывается сдавленным смехом. — Так вот как это называется? — У тебя есть какие-то основания полагать… — Гермиона втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. — Пэнси. Драко стоит в конце коридора, призванный из очередного темного уголка поместья, в котором скрывался, яростью Пэнси. Он — осколок стекла, предупреждающе сверкающий. Если бы у Гермионы что-нибудь было в руках, она бы в отчаянии запустила этим ему в голову. Но Пэнси разворачивается, и ее ярость мгновенно находит новую цель. — Совсем уже сдурел? Ты что, мать твою, окончательно свихнулся? Наконец-то освободившись от мантии, она с силой швыряет тяжелую ткань в Гермиону и идет к нему, пока ее вытянутый палец не упирается ему в грудь. — Нет, — предупреждает Драко. — Не здесь. — Избавься от нее! — Пэнси, хватит. Вместе они — натянутая струна, готовая лопнуть. Гермионе не по себе от такого напряжения. Она невольно ощущает горький привкус во рту, и ей хочется встать между ними и рассказать Пэнси, насколько важной она стала за короткое время. Не будь дурой, упрекает она себя. Ты здесь по единственной причине. Как будто услышав ее мысль, Драко смотрит на нее поверх головы Пэнси. — Подожди здесь, — приказывает он ей и тащит Пэнси в ближайшую гостиную, пропадая из виду. Когда дверь за ними закрывается, Гермиона успевает разглядеть лицо Пэнси сквозь завесу волос. Одетая в черное, с нависшей над головой грозовой тучей, Пэнси выглядит так, словно собралась на похороны. Свои или Драко, Гермиона пока не уверена. Она бросает плащ Пэнси на пол. Они заглушили дверь — когда Гермиона прижимается к ней ухом, слышно только слабое жужжание замка. Но она уже несколько дней рисует в голове карту поместья, и знает, что есть еще один вход; смежная комната, в которую можно попасть через гостиную с другой стороны. Ее зачарованные шаги бесшумно ступают по твердому полу, пока она пробирается через паутину дверей. Когда она, крадучись, добирается до второго входа, несмотря на все свои заглушающие чары, она почти ожидает услышать только тихое волшебное жужжание. Но прежде чем ее ухо успевает нащупать щель между двойными дверями, оттуда доносится голос Пэнси, резкий и сбивчивый. — …когда кто-нибудь узнает, что ты держишь здесь взаперти эту чертову народную принцессу? Как думаешь, что с тобой будет, если она… если… — Уже слишком поздно, — голос Драко звучит более устало, чем когда-либо. — Ты больше не можешь сюда приходить. — Вышвырни ее вон! Хочешь, я сделаю это за тебя? У Гермионы перехватывает дыхание, и она закрывает глаза, чтобы лучше расслышать тихий ответ Драко. — Моя мама хочет, чтобы она была здесь. Она… помогает. — И как же? У нее что, в заднице, что ли, хренов маховик времени? Гермиона вздыхает. — Отвали, Пэнс. Не надо вести себя как нераскаявшаяся сука из-за меня. — Я не доверяю твоей матери. Что она задумала? Гермиона не слышит его ответа, и Пэнси, похоже, готова закричать от разочарования. — Ты знаешь, я бы помогла тебе, что бы это ни было. Они отправят тебя в Азкабан, если с ней что-нибудь случится… — Да ничего с ней не случится! — Терпение Драко лопается с оглушительным треском. Целых пять мгновений Гермиона прислушивается к тишине. — О, сиськи Салазара. — Голос Пэнси слабеет от потрясения. — Не говори мне… — Это не… — Лучше бы этого, блять, нет! Это не шутка, Драко. — Думаешь, я этого не понимаю? Нервы Гермионы натянулись от резкого упрека. Ответ Пэнси, когда он прозвучал, был невнятным и угрюмым, и до ее слуха долетел лишь обрывок фразы: — …себя убить. — Мы уже давно с этим разобрались. Дверь холодна там, где касается лба Гермионы, ее мысли кружатся в поисках чего-то неподвижного, на что можно было бы опереться. Что это? Очевидно, это не ссора влюбленных. Она не может разобраться. Все эти фрагменты так и не складываются в единое целое. — О, вот блять, Драко, — говорит Пэнси, и в ее голосе снова слышится страдание. Ее следующие слова: что-то более тихое, что Гермиона едва улавливает. — …исправить это? — Пытаюсь. Пытался. Чем, по-твоему, я занимаюсь целыми днями? — Тогда просто уйди. Прошу, Драко. Сожги все дотла, плевать… — Ты знаешь, что я не могу. Они отходят, приближаясь к другой двери, и слова Пэнси становятся мягкими и бесформенными. — …помощи… Я умоляю тебя… — Нет. — Следует его резкий ответ. Гермиона отшатывается от двери. Скоро они выйдут через другой выход, ожидая, что она, как прилежная хранительница мантии, будет ждать в прихожей. Она хочет задержаться. Поиграть в скрэббл после крупиц информации, как будто еще одно слово склонит чашу весов в пользу понимания. Но она заставляет себя повернуться и побежать. Времени как раз хватает на то, чтобы крикнуть «акцио», когда двери распахиваются, и из них вываливается молчаливый Драко и бледная, несчастная Пэнси. В висках Гермионы пульсирует жар, но ее румянец невозможно отличить от гнева, и в любом случае, она зла. — На. — Шагнув вперед, она сует мантию обратно в руки Пэнси и поворачивается к Драко, игнорируя гневный взгляд, брошенный ей в лицо. — У тебя есть что-нибудь, чем ты хотел бы поделиться со мной? Или мне снова начать вслепую искать причину болезни твоей матери, не говоря уже о лекарстве? — Уверена, ты так переживаешь за Нарциссу, — язвительно замечает Пэнси, но ее игнорируют. — Пэнси как раз собиралась уходить. Что бы она тебе ни сказала, она не знает, о чем говорит. — Драко снова превратился в каменную колонну. — Не делай этого, — умоляет Пэнси. В ее голосе звучит неприкрытая честность, как будто она сняла с себя все колючки, чтобы в последний раз попросить Драко сделать… что? Гермиона не знает, но все равно задерживает дыхание, ожидая его ответа. Но Панси оказывается за порогом так же ловко, как Гермиона в тот первый день. — Не возвращайся сюда, — говорит он. И захлопывает дверь у нее перед носом. После ухода Пэнси воцаряется абсолютная тишина. Гермиона замечает движение и резко поворачивает голову, чтобы увидеть, как миссис Моррисон уходит. Очевидно, она пряталась в тени с таким выражением лица, словно стоит в первом ряду на одной из величайших трагедий Шекспира. Гермиона оглядывается на Драко как раз вовремя, чтобы увидеть, как он постепенно приходит в себя. Она никогда не видела, чтобы мужчина был так напряжен, как тот, кто поворачивается к ней лицом. — Она, кажется, беспокоится за тебя. — Она, очевидно, считает, что я не в состоянии справиться с одним маленьким целителем. И я начинаю сомневаться, не права ли она. Он хочет вернуться к перепалке из-за библиотечных книг, как будто Пэнси была всего лишь мухой, залетевшей в открытое окно и теперь вернувшейся на свое место. Гермиона задумывается, обладай она способностью к легилименции, злоупотребила бы она ею сейчас. Задержать дыхание и погрузиться в эти непостижимые глубины. По воде пробегает рябь, когда она ныряет под поверхность. — Что бы это ни было… возможно, я смогу помочь. Ты можешь доверять мне, Малфой. Драко смеется. Если бы она не смотрела на него, не видела, как надменно вздергивается его верхняя губа, она могла бы принять этот звук за рыдание. — Конечно, ты хочешь помочь. Твоя честь никогда не подвергалась сомнению, Грейнджер. — Он откидывает голову на дверь, его взгляд устремлен куда-то вдаль, но в то же время куда-то вглубь себя. — Раньше я думал, что все это было игрой, понимаешь. В моем мире все люди одинаковы — может, у них разные мотивы, но в глубине души… они все одинаковые. Ты же совсем другая. Не уверен, что наслаждаюсь тем, что ошибался. — Нет. Прекрати. Мне не место ни на каком пьедестале. — Его положительное мнение — как плохо сидящее пальто, которое ей не терпится сбросить, и она хочет… чего же она хочет? Ответ уже готов, как будто ее душа ждала, когда ее спросят. Она хочет, чтобы ее увидели. Чтобы узнали и поняли. Чтобы он оценил ее и осознал, что она все равно подходит. Ее губы приоткрываются, но сдерживают откровение. — Может, и нет. Но доброта относительна, не так ли? — В его собственных глазах появляется откровение, когда они наконец, опускаюсь на нее. — И когда я оглядываюсь на бездну своей жизни… Прости, что говорю тебе это, но ты горишь, как гребаная сверхновая. У Гермионы все еще есть вопросы, которые нужно задать, но, чувствуя, как тепло заливает ее щеки, она понимает, что не может вспомнить, какие именно.