Рукопись десятая

ᛣᛉ

      Выходя из третьей Антикамеры, Яромир замешкал, когда твердая рука брата легла на его плечо. Тот смерил парня холодным взглядом и им же, ничего не говоря, приказал идти рядом. Мирослава оглянулась, заметив, что два брата шли позади всех, но Никита коснулся ее руки, и они вместе отвернулись. Астра с Иванной уже двинулись к первой Антикамере. Двери во всех трех были открыты, видимо, Владимир позаботился о том, чтобы им больше не пришлось применять магию для того, чтобы снова их открыть.        — Вы как вошли?! — в это время прошипел Владимир на ухо Яромиру, выглядевшему так, будто ничего не произошло. Он непонимающе посмотрел на старшего брата, и тот моментально продолжил: — Нельзя, понимаешь, нельзя шататься там, куда не проходят без разрешения даже члены Совета Волхвов!        — И почему же это?       — Ты не отвечай вопросом на вопрос. Как вы открыли дверь в Антикамеру с артефактами, запечатанную родовой магией?!       Младший Полоцкий молчал и шел вперед. Они миновали вторую Антикамеру, в которой стоял большой обеденный стол, прошли через первую, которая по сравнению с предыдущими казалась пустой и позволяющей гулять по ней эху от их шагов, что поднималось к потолку.        — Ну я тебя понял. Снова за старое, а я тебя отмазывай, да?!       — Да что я сделал-то?!        — Тебя просили никуда не ходить и вести себя нормально, чтобы мне не пришлось выслушивать о твоей персоне!       — Повторю: что я сделал? — терпению Яромира подходил конец. Владимир запирал двери заклинаниями, которые знали только совершеннолетние члены императорской семьи, и уже молча, сделав вид, что ничего не произошло, вышел в Большой зал. Людей тут осталось уже изрядно меньше, большая часть перебралась в гостиные Золотой анфилады, а кто-то уже откланялся и уехал.       — Выкрутасы вашего ворона не остались без внимания. София полвечера плакала, — все же тихо произнес Владимир, и Яромир еле удержался, чтобы не вздохнуть и не закатить глаза. На его лице не дрогнул ни один мускул. Владимир только дивился этому холодному контролю над эмоциями, который выработал у себя брат. Самому ему не хватало выдержки: он был эмоционален и мог быстро выйти из себя, что было присуще еще и Ярославу с отцом. Сказывалась оборотническая форма. Яромир отличался от них всех: он вел себя так, будто ничто не могло нарушить его выдержку, все эмоции хранил внутри, был очень осторожным и даже диким, самостоятельно делал выводы и поступал так, что порой нельзя было предугадать. Все это попросту глушилось авторитетом отца, но как только тот ослаблял хватку, так младший брат с удовольствием пользовался этой свободой действий.        — Причем тут я?        — А при том, что она влюблена в тебя. Скажешь, не знал? — они уже дошли до Парадной лестницы и остановились на верхней ступени. В ближайшей столовой играла музыка, звенел хрусталь, раздавался громкий смех. Не все гости надумали расходиться.       — И что? — Яромир, смерив брата равнодушным взглядом, стал спускаться по лестнице.       — Их семья все еще тешит себя надеждами, что получится возобновить вашу помолвку.        — С чего это вдруг? — младший Полоцкий хмыкнул, помня, с чего все началось в прошлый раз. И чем все закончилось тоже помнил.       — Не ерничай! Если Мирские передумают, отец может пойти на уступки. Вы же встречались.       — Да, но ровно до того момента, пока они не узнали одну мою тайну. И я помню, в каком виде они выкрутили всю эту ситуацию!        — Это лишь их эмоции. Они…       — А это — мои эмоции! — Яромир, остановившись и посмотрев на брата, указал большим пальцем себе в грудь.       — Все утихнет. Теперь она знает, кто ты. И до сих пор тебя любит, — Владимир пытался достучаться до брата, вставшего в позу. Он смотрел ему в спину, прожигая взглядом. Вечер был тяжелым, и этот разговор делал только хуже.       — Да в Нави я видел ее любовь!       — Знаешь что?! — Владимир, за секунду оценив обстановку, развернул брата и схватил за грудки, прижав спиной к стене. Яромир даже не моргнул глазом, будто ждал этого. Он с гневом смотрел на Владимира, вышедшего из себя, но вырываться не стал. — Вы сейчас все поедете в одной карете! Только попробуй не сделать так, как хочет отец. И не дай Перун она снова пожалуется на тебя кому-нибудь! Я не знаю, что сделаю…       — И что? Отправишь меня к праотцам? — в голосе Яромира четко послышалась насмешка. Его трясло изнутри так, что казалось, еще чуть-чуть, и начнут стучать зубы. Кровь кипела. Но привычка — потакать старшим — была сильнее всего остального. Он вырос, стал сильнее и выше, но никто не желал признавать в нем не пятилетнего и глупого, а осознанного и давно имевшего на все свое мнение.       — Я клыки тебе пообломаю! Не вынуждай меня орать!        — Я ее не люблю. Этого недостаточно?!        — Будь вежлив!       — Она эту вежливость воспринимает иначе! Я потом замучаюсь от нее бегать!       — А ты не бегай!        — Ты что-то знаешь?! — Яромир, о чем-то догадываясь, прищурился, будто пытался в глазах брата найти ответы.       Владимир, на челюсти которого ходили желваки, фыркнул.       — Ты ведь раньше не был против помолвки!       — А меня кто-нибудь вообще спрашивал?! Хоть о чем-нибудь?! — Яромир оттолкнул брата, и его ноздри раздувались, как у долго бежавшей лошади. — Я извинюсь за Персея. Но на этом все.       — София хорошая девочка, Яромир. Ты должен это знать, раз любил ее.       — Любил — прошедшее время. Больше я такой ошибки в своей жизни не допущу.       Он двинулся вниз, преодолевая лестничный пролет за несколько мгновений, и почти бегом вылетел на улицу, окутанную в темную мглу вечера, превращающегося в ночь. Владимир вдруг подумал о Мирославе, с которой брат проводил слишком много свободного времени, и ему оставалось только надеяться, что такому союзу не бывать. Это разрушит все то спокойное, что имелось в империи. Они уже представляли из себя кипящий котел, готовый полыхнуть огнем, поскольку свободолюбивый нрав никем и ни в чем не ограниченной девчонки действовал на его брата таким образом, что тот терял над собой контроль.       Мирослава, накинув на плечи свой ферязь, стояла у крыльца, дожидаясь, пока подъедет их экипаж. Ни Астра, ни Иванна, ни даже Никита не произносили ни слова. Все думали о недавнем разговоре, и осадок от него у всех был разный. По крыльцу сбежал Яромир, на ходу засовывая руки в отверстия под фальш-рукавами ферязя. За ним вышел Владимир, а через десяток секунд дверь снова открылась, и оттуда вышли Ваня и София. Он помог ей спуститься, чтобы она не подвернула ногу на высоких каблуках, и они подошли ко всем ближе.       Откуда-то появилась Пень-Колода, а из-за угла здания, стуча копытами, выбежали четыре коня, запряженных в карету.        — Вас встретит классрук колядников. Надеюсь, все вы доберетесь до постелей без приключений! — наставляла учеников Рогнеда Юлиевна. — Всем все ясно?       Все послушно кивнули. Карета остановилась, и София уже подошла к двери, которую приоткрыл дворецкий. Мирослава, которая переживала за своего фамильяра, спавшего внутри, рванула вперед наперерез остальным.       — Морозова! Никаких манер! Я же первая стояла!       — Не обломишься!        — Обнаглела?! — София дернула ее за руку, но яриловка, уже схватившаяся за ручку на корпусе кареты, сумела вырваться из некрепкой хватки. Куда было Мирской, взращенной в аристократических манерах, до Мирославы, половину детства лазающей по деревьям в своем и чужих фруктовых садах. В это время Владимир закрыл глаза, будто у него не было сил за этим наблюдать. Запрыгнув в карету, Мирослава увидела на темной сидушке ворона, раскинувшего в стороны крылья. Он громко сопел, но София, не знавшая о его присутствии, могла запросто сесть на него.        Ваня, никак не отреагировав на сцену, все же подошел к карете и повернулся к Софии, подавая ей руку. Но именно секундой ранее Яромир поймал требующий взгляд брата и коснулся плеча Мирской. Она повернулась к нему с удивлением в зеленых влажных глазах. Брови ее нахмурились, а губы слегка выпятились в обиде.       — Я извиняюсь за твои туфли.        София будто опешила, даже приоткрыла рот и захлопала длинными темными ресницами.       — Так неловко… Я… опозорилась у всех на виду… — ее голос задрожал.       Третьяков вздохнул и отвернулся, чувствуя, как раздражение ползет вверх к горлу. В карету, пока произошла заминка, уже заскочил никого не ждавший Никита, явно не посчитавший нужным помочь девочкам. Ваня снова протянул руку, и Астра, подхватившая подол своего платья, улыбнулась ему и вложила свою ладонь в его.       — Ну хоть кто-то здесь воспитан подобающе! — она подмигнула ему, и скрылась внутри кареты, в которой царил полумрак. Третьяков натянуто улыбнулся, чувствуя, будто мышцы лица находятся в спазме, или улыбаться вовсе ему в новинку. Повернувшись, посмотрел на Иванну. Миниатюрная девочка, сейчас напомнившая ему дюймовочку, избегала его взгляда.       — Давай я помогу? — спросил парень, игнорируя взгляд дворецкого, за которого Ваня делал всю работу. Тот стоял неподвижно, будто боялся вызвать недовольство Владимира. Кивнув, Иванна все же улыбнулась ему, посмотрев в его карие глаза с покрасневшими белками своими ясно-голубыми, такими нетипичными для внешности, присущей китайскому народу. В ней будто смешалось все самое лучшие и сильное из двух наций, но девочка явно этого не понимала, как сейчас и сам Ваня. Поймав ее руку, Третьяков поддержал Иванну, вставшую на лесенку кареты.       — Спасибо, Вань, — пробормотала девочка и чуть не попрощалась с ним по инерции, но он заскочил в карету следом за ней, сев напротив. Иванна вжалась в сидушку, смутившись от того, что их колени случайно соприкоснулись. Третьяков, заметив резкое движение, с удивлением уставился на нее, повернувшую голову к Мирославе, которая сидела с Персеем на руках. Она аккуратно гладила сопящего ворона, ничего не заметив.        В его голове запорхали мысли: может, он был Иванне неприятен? Вызывает у нее страх? Или она не хотела связываться с Софией, которая, если заподозрит его общение с ней, то сможет устроить скандал? Иванна не отличалась драчливостью и скандальностью, как остальные яриловцы, не лезла и не провоцировала конфликты.  Однако в ней Ваня видел стержень, не позволяющий распыляться на людей, которые ей не нравились. Значит, не нравился и он. Интересно, почему? В его груди вдруг зажегся неприятный огонь, и взгляд, вопреки желанию отвернуться, уперся в ее профиль с небольшим носиком, нетипичным для славян.       Тем временем София, по щекам которой побежали слезы, шмыгнула носом, и Яромир позволил ей себя обнять. Он недовольно смотрел на брата, а потом поймал удивленный взгляд Пень-Колоды, которая, кажется, вообще не понимала, что происходит.       — София, надо ехать! — поторопила ее Рогнеда, и девочке пришлось оторваться от груди Яромира. Тот готов был раскланяться перед своим классруком, спасшей его из этой ситуации.       — К-конечно… Владимир, еще раз с днем рождения. Вечер был… бесподобен!       — Спасибо, София. Садись в карету, пожалуйста, — по-доброму кивнул ей Владимир и посмотрел на брата. Когда та скрылась в экипаже, тихо произнес: — Ну и чего, не растаял, сахарный мой? — Очень смешно! Передай отцу, что я извинился, — буркнул Яромир и, не прощаясь, прыгнул в карету. Владимир тяжело вздохнул, что не укрылось от Рогнеды Юлиевны. Он повернулся к девушке и, аккуратно положив руку ей на спину, повел обратно к гостям. Прежде чем уехать в Петербург, необходимо было еще раз поблагодарить за визит каждого члена Совета. Дворецкий проводил их нечитаемым взглядом, явно радуясь, что праздник подходит к концу. Яромир, махнув рукой, захлопнул за собой дверь и сел рядом с Иванной напротив Софии. Карета дернулась, и кони повезли их к Навьим воротам Ведограда, прокатившись на прощание по улочкам города Пушкин. Никита, прислонившись виском к стенке кареты, уснул, и без его болтовни стояла тишина. Говорить никому не хотелось: каждый думал о том, что увидел и услышал за вечер. Ваня, сидевший рядом с Софией, позволил ей взять себя под локоть, хотя и злился из-за ее подобострастного отношения к Яромиру. А еще недоумевал, почему Иванна спокойно сидела рядом с Полоцким, но шарахнулась от него самого, как от огня. Ведь по сути они оба являлись частью мира Навь. Парни обменялись взглядами и отвернулись друг от друга. Яромиру отчетливо показалось, будто между ними вновь пробежала кошка, так как Третьяков, положив ладонь на руку Софии, обхватывающей его локоть, всю дорогу игнорировал старого друга. 

ᛣᛉ

      Листопад, второй месяц осени, начался с моросящих и бесконечных дождей и первых заморозков. За ночь влага замерзала, и уже утром тропинки и дорожки, ведущие к Лысой горе или Заколдованной Пуще: ее лесу, ферме или баням, покрывались тонким слоем льда, увеличивая процент травматичности среди учащихся.       На следующий день после дня рождения Владимира и возвращения друзей в школу, в «Славянском вестнике» вышло несколько статей о самом празднике, выходе всех членов императорской семьи в свет, о Яромире и его представлении общественности, а еще о Морной сече. К ужасу самого Полоцкого несколько дней подряд его одолевали интересующиеся. И в конечном итоге в “Уральской сороке”, подгорской школьной газете, вышла еще одна статья, в которой неизвестный автор собрал сборную солянку, описав наряды гостей на празднике, веселую музыку и вкусные угощения, и закончил он это талантливой игрой Яромира на аккордеоне и поведением Персея. Точнее, автор статьи намекнул, что, возможно, были поданы не очень качественные напитки, от которых стошнило одного гостя. Парень, свернув газету в трубочку, требовательно посмотрел на Астру, но та упорно делала вид, что никакого отношения к этой статье не имеет.       Рогнеда Юлиевна, как и обещала, назначила Мирославе, Яромиру и Никите, которого она застала с захмелевшим Персеем, отработку на ферме. Ребята, стоя в ее кабинете, только переглянулись, потому что учитель не собиралась пояснять каждому за что именно они наказаны. Персей еще около недели не возвращался в Ведоград, улетев жить в Избушку. Там Онисим отпаивал его отварами и грозился выщипать тому перья за злоупотребление горючей гадости. Последнее Мирослава застала лично, и когда приходила в гости проведать лешего и Избушку, то злорадно похихикивала над пристыженным вороном.       Вечерело рано, и часто друзья выходили к Пуще уже в сумерках, даже не успевая поужинать. На ферме их сразу встретил Юра, проходивший там практику. После бала в Екатерининском он стал более приветливым с Мирославой, будто понял, что она «своя». С Яромиром общение у него не ладилось, однако, это случилось не из-за личной неприязни, а просто из-за разницы в возрасте и разности в интересах. Но надо было признать, что у Полоцкого в последнее время вообще не было настроения, поэтому он и не корил себя за нежелание любезничать с Рублевым. А вот Никита запросто заполнял неловкую тишину своей болтовней, завлекая в разговор и Мирославу, и Юру. Порой они даже громко о чем-то спорили, сидя на перекладине грубо сколоченного и покрашенного в белый цвет забора у фермы, провожая закат под звуки тишины убаюканной обрядами на долгую зиму природы.        На этот раз им приходилось убирать и ухаживать не за коровами, а за лошадьми на конюшнях. Астра и Иванна, придя чуть позже, чтобы помочь друзьям хотя бы моральной поддержкой, не нашли их в коровнике: там работали другие провинившиеся, коих в Ведограде хватало за глаза. И когда выяснилось, что отработки будут проходить на конюшне, Иванне пришлось почти что тащить за собой упирающуюся подругу. Но придя туда, выяснили, что доставили Астрину Березку.        Вышедший им навстречу Рублев широко улыбнулся девочкам, но в ответ улыбку получил только от Иванны. Она гладила морду ближайшей лошади, жалея, что не принесла ничего, чем можно было бы ее угостить. Лошадь, которую судя по ближайшей табличке на калитке звали Барыня, громко фыркала и опаляла ладонь девочки своим жарким дыханием.       — Твоя Березка в том деннике! — указал в другую сторону Юра, и Астра кивнула. Он отвел ее туда, открыл засов и проследил, как девочка прошла внутрь, радостно кинувшись к коньку-горбунку, еле доходившему макушкой до плеча яриловки. Он был белоснежным, лишь у копыт и на морде чернели пара пятнышек: у заводчиков это считалось браком. И лишь когда конька не выкупили заказчики, дедушка Астры подарил его на воспитание своей внучке, решив не отдавать животинку в чужие руки.       — Моя девочка! Ну как ты тут?        Березка, обрадованная хозяйке, запрыгала, забавно отталкиваясь задними копытами от пола. Юра, стоявший в проходе и опиравшийся плечом в дверной косяк, улыбнулся этой милой встрече. Астра чмокнула Березку в мокрый нос, и та запрыгала еще выше. Девочка рассмеялась, сидя перед лошадкой на коленях, не переживая, что в соломе, сене и мусоре испачкаются ее брюки.       — Ну я пойду?        — Да. Спасибо, Юр.       С того дня Астра приходила на конюшню почти каждый день, проводя свободное время со своей воспитанницей. Но теперь она старалась не пересекаться по времени с отработками, минимизируя встречи с Рублевым. Он, пару раз спросив у Мирославы, почему девочки перестали приходить к ним, вскоре вовсе перестал задавать подобные вопросы. Они как раз сидели на заборе, словно курицы на жердочке, упираясь каблуками рабочих ботинок в нижнюю перекладину, чтобы держать равновесие. На улице было пасмурно и прохладно, и они попросили у ребят, которые проходили практику в коровниках, парное молоко. Теперь пили его из эмалированных кружек, расписанных рисунками ярких ягод и цветов, а позади них гулял конь Юры по имени Амур. Гнедой конь отличался на лбу белым пятнышком, формой похожим на сердце. Мирослава, глядя на лоснящегося и ухоженного красавца, задала его хозяину вопрос:       — Мне кажется, или между вами с Астрой что-то происходит?        Юра посмотрел на нее внимательно, вглядевшись в переливы пазорьих глаз, и пожал плечами. Он недолго молчал, смотря в свою кружку, и не решался ответить. Не узнавал сам себя: прежде не отличался скупостью на эмоции или отсутствием подходящих слов. Но за последние несколько лет, пока ему приходилось доказывать отцу свою позицию, терпеть недовольства родни и непонимание друзей, доверху на него свалилась тайна о том, что к нему чувствовала черноволосая девочка с забавными украшениями в волосах. Все это заставило его больше рефлексировать и думать наперед. К тому же парень уже вырос из нежного и ранимого подросткового возраста, и эмоции стали подчиняться ему сильнее, что радовало.       — Наверное, я сам себе все надумал. Считал, что нравлюсь ей, но то, как Астра от меня бегает, говорит об обратном.       К разговору прислушался Яромир, сидевший рядом с подругой. Никита в это время подвешивал на ближайшей ветке сосны свой заговоренный амулет, чтобы тот зарядился силами уходящей на спячку природы.       — А почему ты так думал? — Мирослава, поправив ворот вязаного бежевого свитера с геометрической оранжевой вышивкой, подбирала каждое слово, боясь сказать что-то не то. Становилось заметно, что эта тема для Рублева не была простой. Он отпил молока и скользнул взглядом по Полоцкому. Ему явно было некомфортно говорить о таком при парнях.       — Давай в другой раз? К тому же… Вы же с Астрой подруги…       — Думаешь, я все разболтаю ей? — ее это не обидело. Мирослава понимала, что у каждого есть право не говорить о том, что его тревожило. Хотя с Астрой они общались в последнее время мало. Скрепляла их общение обычно Иванна, характер которой смягчал углы. К слову, ни одна из девчонок не были откровенно близки, поскольку ни разу от кого-либо из них Мирослава не слышала секретов или душевных переживаний, да и сама молчала, будто воды в рот набрала. Дух товарищества не желал перерастать в крепкую дружбу.       — Да я не об этом… — стушевался Юра, снова сделав глоток из кружки, чтобы чем-то себя занять. Тут он заметил, что пролил молоко на свою бежевую дутую жилетку, надетую поверх коричневой водолазки, и стряхнул с нее капли.       — Мире можно доверять, — неохотно заговорил Яромир, обычно храня молчание в присутствии Рублева. Полоцкий сидел на жерди, как нахохлившийся ворон: весь в черном, и поджимал плечи, пряча в вороте теплого свитера подбородок. Юра хмыкнул и задумался.       — Когда-то давно мне сказали, что я нравлюсь Астре, — заговорил Рублев, когда к ним уже подходил Никита. Он вслушался в речь парня, не став его перебивать. — Но я до того момента ее не замечал. А когда обратил внимание… В общем, наверное, опоздал.       — Или поторопился, — тихо заметил Яромир, и Мирослава удивленно посмотрела на друга, который, по ее мнению, не должен был разбираться в тонкостях отношений и женской психики.       — Астра у нас вообще ветреная, — в своей манере произнес Вершинин, который и сам умудрился попасть под бешеную харизму и внутренний стержень девочки. Но они были настолько разные, что сохранить отношения не удалось. Однако он и не переживал, а просто радовался, что удалось держать хотя бы хрупкое подобие дружбы.       — Просто она многим нравится, — тут же заспорила с ним Мирослава. Никита налил из алюминиевого бидона молока себе в кружку, а потом долил друзьям. Они уже закончили работать, и сейчас отдыхали, не спеша возвращаться в школу. Хотя уроки из них еще никто не делал…       — Да кто спорит-то? — причмокнув, спросил Никита и встал около Рублева, опершись на забор локтем. Его клетчатая теплая рубашка зацепилась за гвоздик, и парень еле как отцепил плотную ткань, чтобы не порвать. — Тут… Ой… Нужен особый подход, Юрец.       — Вершинин, ты что, заделался экспертом в отношениях? — хохотнула Мирослава, и сидящий рядом Яромир глухо фыркнул. Держа за ручку кружку длинными пальцами, опирался локтями о колени.       — Ну вы же ничего не советуете!        Рублев улыбнулся, но следующий вопрос Полоцкого заставил его нахмуриться.       — Тебя жениться отец не заставляет?       Мирослава, набрав полный рот молока, во второй раз повернулась к другу, уставившись на него во все глаза. Полоцкий, глянув на ее комичное выражение лица, еле сдержался, чтобы не улыбнуться.       — Кажется, он во мне вовсе разочаровался, — ответил Юра, грустно усмехнувшись. — Сначала зверомагия, отказ от семейного дела. А потом я уже и незавидный жених. Вот отец и не настаивает, потому что…       Все молча смотрели на него, а он, задумавшись, направил взгляд туда, где в хорошую погоду солнце скрывалось за горизонтом, когда прекращался полярный день, и вечером полноценно темнело.       — Может, он увидит, что ты отличный зверомаг, и… — начала Мирослава, ощутив в голосе парня какую-то необъяснимую тоску.       — Да это неважно. Будь, что будет.       — А если бы он нашел тебе невесту? Ты бы согласился?        Яромир необъяснимо вздрогнул, когда подруга задала свой вопрос. Он восторгался ее умению спрашивать то, что интересовало, напрямую. Юра перевел на нее взгляд и спрыгнул с забора.       — Даже не знаю. Наверное, в той жизни, когда меня готовили перенять бразды правления семейного дела, я бы и согласился. Но, если я соглашусь сейчас — значит, все было зря. У меня свой путь.       — Но… — начала Мирослава, но тут же замолчала, не решившись продолжить мысль.        — Пора расходиться, — улыбнулся Юра и, подняв с земли опустевший бидон, направился к конюшне, закрывая тему.       — Ну и нам пора, — задумчиво кивнул Никита, переглянувшись с другом. Яромир спрыгнул с забора и вылил остатки молока в сухую траву. Земля приняла его дар, тихонько зашептав с ветром слова благодарности.       Октябрьский вечерний туман, уже раскинувший свои лапы на округу Пущи, стелился под ногами, но путники знали дорогу в школу, помня каждый поворот, пенек или камешек. Вымыв кружки под струей из водяной колонки, ребята повесили их на частокол и отправились в школу в полном молчании. Яромира тяготили мысли о том, что ему самому вряд ли хватит решимости отказаться от всего, что он имел. Да, Мирские отказались от помолвки, побоявшись за судьбу и сохранность своей дочери, когда узнали о тайне младшего сына императора. Тот, чтобы не было скандала, позволил помолвку прервать, но наложил на всю их семью сильный заговор тайны.       Но, если вдруг Мирские решат ее возобновить? Что, если София уговорит родителей? Сможет ли он сам теперь принять очередной поворот судьбы? Раньше ему казалось, что любит ее, принимал как данность факт их скорой помолвки и свадьбы, но… Что-то изменилось. Теперь ему это было не нужно. Но сможет ли пойти против семьи, или придется жениться на той, к которой ничего больше нет? Которая однажды уже ушла, узнав всю правду и не пожелав даже выслушать? Он не знал и боялся, что карты уже разыграны, и все уже предначертано.       Легкое прикосновение заставило его резко втянуть носом воздух, в котором витали земляные и сыроватые ароматы леса и прелой листвы. Мирослава, будто считав его настроение, вопреки предупреждениям, что в таком состоянии друга лучше оставить одного, улыбнулась под его непонимающим взглядом и проскользнула под руку, прижавшись к боку парня. Яромир не смог ей противиться и, поймав смеющийся взгляд Вершинина, поднял вторую руку. Никита, захохотав, обнял его, закинув руку на плечо.        — Мы — как Змей Горыныч! И чур я — та голова, у которой есть мозги!

ᛣᛉ

      Собрание старост и актива курса проводилось каждую неделю, и на сегодняшнем у Вани не было сил. Он сидел в Императорском зале молча, иногда делая пометки в блокноте абсолютно без энтузиазма, который охватывал его прежде. Классные руководители зачитывали список необходимых дел, раздавали новое расписание на неделю, подводили итоги после первого месяца учебы, говорили об обрядах, которые необходимо было провести в листопаде, и не раз упоминали о Морной сече.       Это состязание, о котором не судачил только ленивый, вызывало у Третьякова раздражение: слишком много внимания уделялось тому, в чем участвовать им, второкурсникам, явно не предстояло. Вратники выбирались среди лучших учеников третьего курса, и те явно соберут команду из своего ближайшего окружения.       Он сидел на четвертом ряду позади всех старост, склонивших головы и что-то записывающих, а у него слипались глаза. Почти растекшись в кресле, лениво водил дорогой перьевой ручкой по бежевому листку, только чтобы не привлекать к себе внимание учителей. Пень-Колода, объявив, что на следующей неделе урок по Стихиям пройдет в непривычное вечернее время, отпустила всех восвояси. Ее голос, как всегда громкий и ровный, наконец стих, и Ваня с облегчением поднялся с места, двинувшись вдоль ряда к проходу. Всего на их потоке среди всех общин было шестнадцать старост, и сейчас все они нестройным рядом направлялись к выходу, задевая друг друга плечами. Голова болела, а во рту сохло, и сильно хотелось пить, а потом лечь и уснуть, наплевав на большой список домашних заданий и практик, которые необходимо было провести. Свет в зале приглушили, и сразу полегчало, когда глаза перестало резать от белого неестественного свечения.       Последние недели после бала в Екатерининском все словно шло не той дорогой. Каждый его шаг сопровождался волнами событий, от которых скоро начнут крошиться зубы. И хоть ему, в отличие от яриловцев, отработки не назначили, но и без этого учеба скатилась по наклонной. Уже два раза классрук вызывал его к себе на разговор выяснить, что происходит, но Ваня только пожимал плечами. Появились “хвосты” по “Нумерологии”, которая казалась ему скучной, да и на факультативы он ходил через раз, не находя в себе для них сил. Он и сам не мог объяснить, что на него так действует. Будто уныние, в которое принарядилась природа в октябре, потеряв все краски и силу, облепило его тело, которое и так не способно было самоочищаться и требовало периодической помощи. Кажется, психологическая ему тоже скоро понадобится.       София, еще недавно не дававшая ему прохода, в очередной раз переключила свое внимание на Полоцкого, который, Ваня мог поклясться, ни взглядом, ни словом не отвечал настырной девчонке. Однако Софию это не останавливало. Как не останавливало и то, что Яромир продолжал ходить с Мирославой, не позволявшей Мирской спокойно уделять внимание ее другу. Яриловка частенько переглядывалась с Ваней, будто это была их общая проблема. Но только Морозова ошибалась. В отличие от нее, для которой Яромир был другом, для Третьякова София стала той, ради которой он в свое время прекратил общение с Полоцким, а с ним они дружили с самых малых лет. София была яблоком раздора, которое каталось между ними, заигрывая то с одним, то с другим. И, если Яромир воспринимал это за блажь глупой девчонки, то Третьякова ситуация выжигала изнутри.        Он чувствовал себя неполноценным, хотя знал, что его семья обладает по силе совсем чуть меньшей властью, что была в руках у Полоцких. Они были так же обеспечены, обзавелись многочисленными связями, у него самого был секрет, по сути такой же тяжелый и страшный, как и у Яромира. Но она раз за разом предпочитала Полоцкого, и от этого у Вани внутри скреблись кошки от бессилия. Он не знал, любил ли ее настолько, чтобы отпустить к старому другу и дать им быть вместе. Смотрел на нее, когда она общалась с подружками, улыбалась или поправляла рыжие длинные волосы, и определенно хотел быть рядом. Но в итоге рядом с ней ему было столь же трудно, как и вдали от нее. Отношений не выходило, и никто из них даже не заикнулся о возможной помолвке. Раньше иногда целовались, появлялись где-то под руку, но стоило Яромиру хотя бы посмотреть в сторону колядницы, как ее будто подменяли. Какой-то замкнутый навий круг…       — Эй, ты в порядке? — вдруг тихий голос вывел его из липких мыслей, и Ваня, вздрогнув, уставился на Иванну. Она, прижимая к себе большой блокнот в кожаном переплете, смотрела на него с волнением во взгляде. Ее светлые волосы, заплетенные в две косы вперемешку с цветными нитями, которые пушились на концах, мгновенно стали краснеть на самых кончиках.       Вот странность, но Иванна заговорила с ним со дня рождения Владимира впервые. Обычно кивала при встрече или отмалчивалась, если они оказывались в одной компании, что, впрочем, случилось всего раз. Между Ваней и Яромиром повисло безмолвное недопонимание и чувствовалось напряжение, о котором никто из парней не хотел говорить. Поэтому и общие встречи стали редкими, хотя до дня Новолетия такими не были. Он опустил взгляд и с удивлением отметил, что голенище ее школьных сапог  расшито маленькими изображениями рыже-красных лисиц с пушистыми хвостами, вдыхавших аромат желтых цветов.       — Вань?       — Ой… — он прочистил горло и несколько раз моргнул, будто скидывая наваждение. — Что ты спрашивала?       Они уже как раз вышли из Императорского зала, и мимо них прошли последние старосты, а за ними и классруки. Иванна отошла в сторону, пропуская их, и Ваня неохотно последовал за ней: уйти было бы неприлично. Они встали у каменной чаши, в которой нагревался и светил кристалл, мигая от магического напряжения.       — Ты не заболел?       — Нет, с чего ты взяла?       — Да ты… какой-то не такой, — она улыбнулась ему, будто боялась показаться чересчур навязчивой или обидеть.       — Устал.       — О! Ясно, прости…       — Слушай… — Ваня вздохнул и, размяв шею, провел рукой по каштановым прямым волосам, зачесав их назад. — Я, кажется, ничего не записал, — он махнул блокнотом, в котором и правда делал записи только в начале собрания, но к концу совсем растерял силы и интерес. — Можно я у тебя перепишу?       — Да, конечно! — Иванна, глядя на него во все глаза, кивнула. Парень был каким-то дерганным, но в это же время лицо его то принимало равнодушную маску, то кривилось, будто от боли. В чем была причина — она, естественно догадывалась, ведь знала, кем был Ваня. Это ее… пугало, но еще ей было его жаль. — Тогда отдашь блокнот, как перепишешь. Но не задерживай у себя, мне он нужен…       — О, так давай я прям сейчас перепишу? — вдруг спросил парень, сам не понимая, откуда взялась такая прыть, ведь еще пять минут назад он не мог заставить себя записать даже слово от классруков.       — Сейчас? А где?       — Ну вот хотя бы в нише. Тогда не придется задерживать блокнот, — Ваня улыбнулся, как делал раньше — широко и открыто, от чего около его глаз поползли небольшие морщинки-смешинки.       — Ладно…        Иванна, все еще прижимая к себе блокнот, пошла по коридору, который вел к школьному корпусу. Ниши частенько прятались за гобеленами, и служили местом уединения многих учеников, а еще там всегда было теплее, чем в широких коридорах с высокими потолками, и это тоже привлекало многих, кто постоянно мерз в суровых условиях Подгорья. Ваня не успел отдернуть плотную ткань гобелена, как кто-то, кто вышел из соседнего коридора, окликнул его.       — Третьяков!        Он неохотно повернулся, увидев идущего в их сторону Тихомирова. Тот был одет в широкую белую косоворотку и спортивные штаны, на плечи небрежно накинут ферязь. Женька, ускорив шаг, остановился около парня и девочки, улыбнувшись им.       — Ванют, тебе поклон! — шутливо подмигнул ей Тихомиров, и Иванна кивнула в ответ, улыбнувшись. — Я вас отвлек?       — Нет, что ты…       — Да. Что хотел?       Ваня кинул взгляд воспаленных глаз на озадаченную Иванну, а Женька нахмурился, услышав такие полярные ответы.       — У нас дело по старостату. Чего хотел? — Третьяков повернулся к Тихомирову, окончательно отпустив гобелен, и тот снова закрыл проход в нишу, где маняще горела свеча.       — Да с тобой переговорить.       — Неожиданно.       На самом деле, Ваня абсолютно не хотел ни пересекаться, ни, тем более разговаривать с Женькой. Его гложил стыд за то, что тот застал его в том состоянии, в котором не должен был никто видеть. Проявлять слабость при ком-то — сильно выбивало из колеи, и сейчас Тихомиров снова напомнил ему о его промахе.       — Может, в другой раз?       — Да в какой другой, я ведь уже подошел! Ванют, отпустишь его на минуту? — Женька обратился к Иванне, и та, захлопав ресницами, растерянно пожала плечами. С чего вдруг святич решил, что она в праве указывать Третьякову что либо? Ее щеки полыхнули румянцем.        Третьяков прищурился, но все же посмотрел на девочку, будто ждал, что она скажет «нет», и ему не придется никуда уходить. Но она кивнула.       — Давай я сама перепишу тебе, чтобы время не терять?        — О, да я сам, зачем тебе суетиться!       — Тогда держи! А я пойду, еще уроки делать, — Иванна протянула ему блокнот и пошла в сторону коридора, который мог вывести ее к хребту яриловцев. Ваня, сжав кожаный, теплый после ее рук переплет блокнот, проводил ее нечитаемым взглядом и вздохнул.       — Ну чего тебе?       — Ты не с той ноги встал? Чего фырчишь? — улыбнулся Женька и поежился. Волосы его еще не высохли после душа, и на сквозняке стоять было неприятно. Наверное, он забыл, что мог высушить их магией, или же попросту не хотел. Отодвинув гобелен, кивнул и первым прошел в нишу.       Ваня прошел следом, ничего не отвечая и позволяя Тихомирову первым заговорить на важную для него тему. Женька сел на лавку, закутавшись в ферязь.       — Разговор у меня к тебе, Третьяков.       — О, а я думал, ты на свидание меня хотел позвать!       — Не, даже не проси. Ты не в моем вкусе, — он проследил, как Ваня сел напротив, широко расставив колени и откинувшись на стену ниши. Взгляд его был прямой, а губы сжаты — все говорило о напряжении, которое он явно пытался скрыть. — Не хотел прерывать тебя от общения с Ванютой. Она хорошая девочка, понимаю…       — Ты все неправильно понял. Дела старостата, — Ваня поднял повыше блокнот.       — Ну пусть так.       — О чем ты хотел поговорить?       — Скажу честно, я до этого ни разу не сталкивался с… — Женька замолчал, вдруг не зная, что сказать. Третьяков ухмыльнулся, и от его дыхания пламя свечи, которая вспыхнула, как только они прошли внутрь ниши, чуть не погасло.       — Продолжай, даже заинтриговал.       — В общем, я не имею никаких предрассудков. Было сразу понятно, что твое странное воскрешение не могло пройти гладко.       — То есть, ко мне, как к нечисти, ты относишься вполне терпимо? — Ваня неискренне разулыбался. Теперь улыбка служила ему защитной реакцией и маской, закрывающих от настоящих эмоций, что кипели внутри. — Ну теперь я могу спать спокойно!       — Выговорился?       — Тихомиров, чего ты хочешь?!       Женька выпрямился и посмотрел на собеседника, не настроенного к подобному разговору. Но Тихомиров ожидал подобного. Сам долго не решался подойти после того, что произошло тем вечером.       — Если ничего не изменится, меня выставят вратником от школы на Морной сече.       Ваня молча слушал и еле сдержался, чтобы не цокнуть языком. И снова Морная сеча!       — Я предлагаю тебе пойти ко мне клевретом.       — С чего бы вдруг? — фыркнул Третьяков, изрядно удивившись. Его левая бровь дернулась в недоверии. — Зачем тебе второкурсник в команде? Пригласи друзей, они явно больше знают и умеют. И, вообще, я не хочу.       — Я сам знаю, кто мне нужен, поэтому и предложил тебе, — спокойно ответил Женька, не сводя взгляда с Третьякова. Тот провел языком по зубам, покачал головой и встал.       — Нет, Тихомиров, мне это неинтересно, извини. И я не знаю, зачем тебе в команде понадобился упырь, но знай — это плохая идея.       — Подумай, ладно? — Женька встал следом за Ваней, и парни уставились друг на друга в тесной и плохо освещенной нише.       — Не над чем думать. Но вопрос: разве на состязания допускается нечисть?       — Только, если есть смешение с человеческой кровью. К примеру, если бы в нашей школе учился кто-то, у кого в роду были русалки, то такой ведьмаг допускается.       — Думаешь, у меня в роду есть упырь? — Третьяков истерично хохотнул, представив себе, что его, допустим, бабушка, спала бы в гробу и пила чужую кровь. Даже представлять подобную связь нечисти и человека, от союза которых родился бы ребенок, оказалось мерзко.       — Ты — подходишь. Это все, что я знаю.       — Нет, я, пожалуй, откажусь.       — Если вдруг решишься, выйди добровольцем Велесовой ночью.       — Удачи, — Ваня вышел из ниши, неспешным шагом бредя длинными коридорами по школьному корпусу. Женька пошел другим путем, не понимая, сумел он посеять зерно в голове Третьякова, или все было зря. Тот с его силой, развитым нюхом, быстротой реакций — точно нужен был в команде. Почему-то ему казалось, что сильные бойцы с необычными способностями куда интереснее, чем просто подкованные теорией и знаниями в бытовом колдовстве ведьмаги. Его будто вело по этому пути, и необходимо было держаться стрелки внутреннего компаса, который обычно не подводил.

ᛣᛉ

      Яромир вышел из помещения тренировочного корпуса измотанный и раздраженный: Воевода вновь и вновь ставил его в пару с Тихомировым, и это выводило из себя. Нет, раз за разом получалось наращивать темпы и тренировать дыхалку, пробегать все большее расстояние за более короткое время, но саркастичные шуточки святича выводили из себя. Парни смеялись, а у Полоцкого от любого слова Тихомирова сводило зубы.       Тот вылетел в коридор сразу, как только закончилась тренировка, Яромиру же некуда было торопиться. Он спокойно направился длинными коридорами в сторону лестницы в их хребет. Его ждало задание по Артефакторике, которое надо было сдать уже завтра, а он еще даже не приступал. Втайне надеялся, что выручит Вершинин, у которого наверняка уже все было готово.       Мирослава вместе с Никитой летали на тренировке по “шабашу”, и Полоцкий был спокоен, что хотя бы сегодня она не помчалась в лес к Избушке, которую они с Тихомировым пытались приручить. Это, кстати, получалось с большим трудом, но энтузиазму подруги можно только позавидовать.       Он прошел мимо кабинета, откуда слышалась громкая народная музыка и веселый смех. Тут занимались танцами народники, но у него не было никакого желания к ним присоединиться. Если в начале года он и не рад был тому, что пошел на Ратную магию, то по прошествии полутора месяцев мышцы привыкли к нагрузкам, и стало легче. Площадка для тренировок оказалась местом, где можно было выплеснуть всю злость и лишнюю энергию, которая скапливалась к середине лунного цикла между полнолуниями.       Свернув за угол, вдруг чуть не сбил с ног кого-то, кто вылетел ему навстречу. Он рефлекторно выставил руки, не дав упасть и себе, и тому, с кем столкнулся.        — Ой, я, кажется, стесала локоть… — пробормотала девочка, ойкнув, и Яромир еле сдержался, чтобы не выругаться. Надо было идти другим коридором!       — Я не силен в медзнахарстве, но могу проводить в палаты.       Видимо, она не ожидала встретить его, поэтому сейчас вцепилась в ткань косоворотки, забыв о локте.       — Привет, Яромир! Да ничего страшного, пройдет!       — Ты на танцы ходишь? — спросил он, только сейчас заметив, что девочка стоит перед ним в короткой красной тунике и черных лосинах, в которых тренировалась.       — Да! Я же и раньше ходила, помнишь?       — Помню.       — А ты с тренировки?       — Ага.       — Слушай, я как раз хотела с тобой поговорить. Раз уж мы вдвоем, может…       Полоцкий сдержал тяжелый вздох и кивнул. Она все еще держала его за ткань черной косоворотки, и уйти он в принципе никуда не мог.       — София, только давай быстро.       — Я… — девочка опустила взгляд на свои пальцы, теребящие ворот рубашки парня, и явно не собиралась увеличивать расстояние между ними. — Я хотела извиниться.       — За что? — Яромир смотрел на нее сверху вниз, надеясь, что из танцевального зала никто не выйдет. Иначе пройди он буквально несколько метров и сверни в этот коридор, как увидит такую картину и может надумать лишнего.       — За себя прошлую. Я неправильно поступила.       — Это все в прошлом, как ты заметила. Не будем его бередить.       — Но… — она, хмурясь, посмотрела в его черные глаза, на которые падали волнистые пряди угольно-черных волос. — Мне кажется, что между нами еще не все кончено.       Все же тяжелый вздох вырвался из его рта, и парень слегка развернулся, опершись спиной на стену и засунув руки в карманы тренировочных брюк. Он молчал, ожидая, что она продолжит говорить, но София, кажется, ждала чего-то от него.       — Помолвка разорвана, Соф. И, я думаю, это к лучшему.       — Нет! — она обиженно скривила пухлые губки, сложив руки на груди замком. — Все можно вернуть… Попробовать заново…       — Зачем? Разве у тебя ко мне что-то есть? — он больше не верил. Вера в человека — это то, чего ему не хватало с рождения. Сознание и тело с большой тревогой подпускали к себе каждого нового человека. Отец говорил, что это волчья трусость, не свойственная берендею. Однако, когда тревога утихала, и внутренний волк привыкал к новому человеку, потом отпускать его было невыносимо больно. Когда ушла София, он будто вырвал часть себя. И что теперь? Снова попасть в тот же капкан, из которого не так давно вырвался и до сих пор зализывал раны?        Его дыхание сбилось с ровного ритма, а челюсть сжалась.       — Да, мне… мне кажется, что я тебя…       — София… — ему не хотелось слышать эти слова.       — Я ничего не могу с собой поделать! Ты сутками в моей голове! Даже во снах! Будто наваждение! Ты бы знал, как я корю себя за то, что так поступила! — в ее глазах блеснули слезы, и она закрыла лицо дрожащими ладонями.       Все внутренности неприятно обожгло, а легкие сперло. Парень, не выносивший чьих-то слез, сейчас боролся сам с собой. Он не раз становился свидетелем ее истерик, и прекрасно помнил, как становился объектом профессиональных девичьих манипуляций посредством этого метода. Но воспитание и какая-то человечность взяли вверх, и Яромир аккуратно обхватил ладонями ее плечи.       — Я не знаю, что мне делать без тебя! — всхлипнула девочка, замотав головой.       — Для начала успокоиться. Не плачь, пожалуйста. Я не стою этого… — дежурная фраза, но она помогла. София отняла ладони от лица, по щекам которого бежала прозрачная и одинокая слезинка.        — Сто́ишь! Слышишь?!        — София…       — Дай мне шанс… Пожалуйста…       — Шанс на что?        — Я просто хочу проверить. Давай проверим, есть ли чувства?       — Что? О чем ты? — он нахмурился и заметил в ее глазах блеск.

ᛣᛉ

      Мирослава, румяная и лохматая, вбежала в школу сразу, как закончилась тренировка. Никита еще о чем-то разговаривал с Данилой и Веней, дружинником и опричником их команды, учившихся в других группах общины ярилы, и ждать его она не стала. В лес сегодня не собиралась, поскольку у всех были тренировки, занявшие половину вечера, а отработки закончились. Оставшееся время надо было потратить на учебу, которой в последнее время становилось все больше и больше.       Кое-как подтянув завязанные на макушке пучки, застегнула на молнию игровой кафтан, когда кожа от сквозняка, гуляющего в коридоре, стала покрываться мурашками. В такое время школа еще жила: то тут, то там разносились голоса, громко запевали хористы,  из зельедельческих лабораторий доносился травяной запах. В редакции газеты “Уральская сорока” кто-то громко что-то говорил, но по голосу Мирослава не смогла определить, была ли это Астра.        Выйдя в следующий коридор, девочка незаметно для себя стала пританцовывать прям на ходу, так как здесь негромко играла музыка из танцзалов одного из коллективов. В некоторых коридорах для создания иллюзии обычного здания в стене были зачарованные окна, транслирующие лес. Снаружи уже стемнело, и яркие звезды проглядывались на чернильном небе, складываясь в привычные и всем знакомые созвездия. Опершись ладонями на подоконник, Мирослава уставилась на улицу, с трудом подавляя желание открыть форточку, чтобы вдохнуть свежий воздух. Надо было спешить в комнату, принять душ и сесть за уроки, но она стояла на месте, и в ее глазах отражался белый полумесяц.       — Мира?       Мужской голос вырвал ее из оцепенения, и Мирослава повернула голову туда, откуда к ней шел Третьяков.       — О, собрание старост уже закончилось?        — Да, вот недавно. Ты с тренировки? — он подошел ближе к окну и скользнул пустым взглядом по высоким соснам, верхушки которых танцевали за руку с ветром.       — Да. Но мне уже надо в хребет.       — Я тоже шел в сторону нашего.       Мирослава обхватила себя руками и, улыбнувшись ему, спросила:       — Тогда пойдем вместе, раз по пути?       — Идем.       Ваня, прежде разговорчивый и улыбчивый, теперь казался ей замкнутым и угрюмым незнакомцем. Его явно что-то беспокоило, и она не могла понять, что именно: физический недуг или что-то личное, о чем не говорят с кем попало. За последнее время между ними всеми произошло слишком много личных разговоров. Взрослая жизнь, продиктованная законами империи, подкрадывалась к наследникам своих родов семимильными шагами, и их это беспокоило. И хотя Павел Годунов говорил о том, что в последнее время родители несильно давят на детей с помолвками и женитьбой, однако, будто каждый из них знал — рано или поздно это пренепременно случится.       Среди близких знакомых, кто оказался такому подвержен — как раз были Ваня и Яромир. Последний не находил себе места ровно после дня рождения брата, Мирослава заметила это сразу. Он снова закрылся и ничего не говорил, пока подруга не “прижала к стенке”, выпытав то, что его беспокоит. Яромир, явно подбирая каждое слово, сказал, что ему кажется странным тот факт, что отец решил допустить его к торжественным мероприятиям. Будто хотел наладить общение или приобщить сына к кругам светского общества, но что-то не вязалось. Мирослава не знала, что ему посоветовать, но когда предложила обратиться к Владимиру за советом, то поняла: Яромир не готов был сделать даже этого. И это казалось еще более странным, ведь Яромир и Владимир всегда были близки, что между ними могло случиться?        Но вот с Ваней разговаривать о подобном было неудобно. Они не были друзьями, делившимися друг с другом сокровенным, и поэтому приходилось довольствоваться тягостной тишиной. Не успела Мирослава настроиться на это, как вдруг Третьяков заговорил первым.       — Ты бы хотела участвовать в Морной сече?       Мирослава, внимательно посмотрев на парня, который не улыбался, пожала плечами.       — Хотела бы. Это… наверное, это большой опыт.       Ваня хмыкнул.       — А если бы тебя выставили вратником? Не побоялась бы взять на себя ответственность за всю команду?        — Наверное, меня бы никогда и не выставили, — на ее лице расплылась грустная улыбка. — У меня не хватает знаний, я не отличаюсь каким-либо сильным колдовством.       — Каждый вратник отличается каким-то умением?       — Да.       — Ну, а если клевретом? Помогать вратнику проходить все испытания с ним на равных?       — Я не думала над этим. Хотя… мы это обсуждали с Яромиром.       — Да? И к чему пришли? — Ваня внимательно смотрел на яриловку, не сводя с нее глаз. Музыка из танцзала доносилась все четче, и звук их шагов тонул в звонкой мелодии балалайки.       — К тому, что это все же опасно. Да, приключение, но…       — Насколько я помню о твоем детстве, ты постоянно влипала в передряги? Не тянет попытать удачу здесь?       — Тянет, — призналась Мирослава. — Но, думаю, наш княже меня самолично придушит, если я туда полезу.       — Почему?        — Мы договорились, что в этом году точно не будем участвовать. Натренируемся в магии, подучим теорию, и, может, в следующем году…       — Но ведь Морная сеча проходит далеко не каждый год, — ухмыльнулся Ваня, втайне удивляясь дружбе этих двоих. Подобное для Яромира было несвойственно.       — Тогда не судьба. Как говорится: все, что не делается, все к лучшему. Понаблюдать тоже будет интересно! Слушай, а ты? Ты бы хотел поучаствовать?       — Мне в жизни и без сечи хватает проблем, — неохотно ответил Третьяков.       — Вань! — Мирослава коснулась его предплечья, привлекая к себе внимание. Она смотрела в его карие глаза, в полумраке коридора казавшимися черными, как у Яромира. — Я… если тебя что-то беспокоит, ты всегда можешь ко мне…       — Мир… — он, сраженный ее искренностью и тихим шепотом, все же улыбнулся. — Я привык все решать сам.       — Но ведь так можно… можно сломаться!        — Значит, это я тоже вынесу в одиночку. Моя боль — это только моя боль, и никто не должен взваливать ее на свои плечи, покуда я еще жив.       — Это… красиво звучит только на словах. Но я слышу в них запрятанное отчаяние!       — Может, это прозвучит пафосно, Морозова, но я уже умирал. И то, что я снова здесь — дает мне право мыслить иначе. Многое изменилось, на многое я смотрю под другим углом. Но это не может стесать некоторые острые углы, на которые я напарываюсь раз за… разом.       Мирослава задержала дыхание, боясь сбить его с мысли. Они шли плечо к плечу, деля на двоих минуту откровений.       — Однако я все еще не понимаю, зачем я здесь. Меня будто вырвали из небытия и попытались встроить в какой-то механизм, да только я уже не помню, как он работает, — его голос перешел на шепот. — Я будто лишняя деталь, понимаешь?       — С трудом, — призналась девочка, и Ваня улыбнулся во второй раз.        — И слава Роду! Поверь, тебе не надо о таком даже задумываться! Если бы со мной не произошло того, что… произошло, то и в моей голове не витали подобные мысли.        — Но… Но что именно тебя беспокоит? Если… если забыть, что тебе требуются определенные процедуры… — она посмотрела на Ваню, чтобы понять, не злится ли он за поднятую тему, но, кажется, Третьяков был спокоен. — То что не так?        Они остановились. Ваня задумался, не зная, как высказать все то, что он собирал по крупицам целый год.       — Я… Мир, я будто неупокоенный. Мне… все стало пресным. Вся жизнь. Мать, когда я приехал на каникулы, даже хотела отправить меня к психознахарю.       — Зачем? — Мирослава хмурилась, внимая каждому его слову.       — Мне думается, что она боится.       — Чего боится?       — Меня. Я подслушал, как она разговаривала с отцом. Они обсуждали, что я стал… непохожим на себя прошлого. Сразу после воскрешения мое тело помнило, как реагировало на различные раздражители в прошлом, и я вел себя в соответствии этих воспоминаний. Но вот прошел уже год, и я…       — Ты почти вовсе перестал улыбаться, — прошептала Мирослава и снова обняла за себя за плечи, осознав, что его слова являлись отражением сути. Все замечали в нем изменения, да только никто не провел полноценный анализ, в отличие от самого Вани. Он все понимал и пытался начать строить жизнь заново, и это давалось ему с большим трудом.       — Вот и мать так же сказала. Я смотрел свои старые снимки и видел там незнакомца.       Снова повисла тишина. Мирослава осознала ту тяжесть, которую на себе носит парень. Он жив, но стал другим. Он жив, но не понимал, куда идти дальше. Он жив, но оказался совершенно один. Никем не понятый. Даже самим собой. Ваня прервал тишину первым.       — Я могу спросить? Это личное.       — Конечно!       Он задумчиво закусил губу, провел по ней зубами и наконец засунул руки в карманы брюк, держа подмышкой два блокнота. Мирослава узнала в одном блокнот Иванны: из него торчали красные переплетенные нити макраме.       — Как думаешь, у Полоцкого и Софии что-то… м-м… может быть? Чувства?        Мирослава прыснула, но тут же стушевалась под его взглядом.       — Я не знаю, Вань.       — Вы не разговаривали об этом?       — О Софии? Мне, по-твоему, делать больше нечего?       — Может, он сам что-то говорил? Просто у вас очень близкие отношения, которые, прости, лично я никак не могу разгадать.       — Это называется дружба.       — Э-м… ну пусть так.       — Ты ее ревнуешь?       — Я и сам не знаю, Мира, что у меня к ней. Я. Не. Знаю.       — А с Яромиром ты говорил?       — О, этому не бывать! — Ваня покачал головой, отворачиваясь и уходя прочь. Мирослава пошла за ним следом.       — Но почему?        — Больше я между ними не встану. Если она выберет его, то так тому и быть.       Мирослава вдруг побледнела, но не стала ничего отвечать. Она молча шла за ним, тайно надеясь, что у Мирской ничего не выйдет, иначе и ее общению с Яромиром постепенно придет конец. От этих мыслей стало грустно. Тут Ваня, свернув за угол, резко остановился, и Мирослава впечаталась в его спину, тихо ойкнув. Третьяков напрягся и выставил в сторону руку, намереваясь преградить путь подруге, но девочка, юркнув под его рукой, уставилась на преинтереснейшую картину.        Переплетение коридоров школьного корпуса иногда скрадывало шаги и голоса, поэтому Третьяков, с некоторых пор обладающий острым нюхом и зрением, никого заранее и не заметил. Сейчас же перед ними открылась безрадостная картина: Яромир, опираясь спиной о стену, держал за плечи Софию, которая находилась от него на неприлично близком расстоянии. Они о чем-то переговаривались, и уже в следующее мгновение Мирская, встав на носочки, потянулась к губам парня. Они стояли так несколько секунд, которые показались Ване бесконечными. Он сжал зубы и сделал шаг вперед, а Мирослава, не понимая, как так вышло, пошла следом.        Яромир, не ожидавший того, что София полезет целоваться, будто оцепенел. Ее руки скользнули по его груди и обхватили шею, а горячее дыхание опалило губы. Он ей ответил, будто тело до сих пор помнило, что их когда-то что-то связывало. Скользнув ладонями по ее плечам, обхватил локти и осторожно отстранил от себя. Она смотрела в его черные глаза, не замечая в них пустоту. В его радужках на мгновение даже перестал отражаться свет от чаши с кристаллом, у которой они стояли. Сердце в его груди билось ровно, в отличии от сердца девочки. Он ощущал ее участившийся пульс и видел, как порозовели щеки.       — Думаю, хватит, Соф…       — Да уж, будьте любезны закончить, — холодно произнес Ваня, и София вздрогнула. Яромир выпрямился, аккуратно отодвигая от себя Мирскую. Он перевел взгляд с друга на Мирославу, на лице которой расплылась злорадная ухмылка. Теперь его сердце замерло, тут же забившись в бешеном ритме.       — Да-а, Мирская, а ты не пропадешь.       — Так… ну мне пора, — Третьяков повернулся к Мирославе, не понимая, откуда у той силы улыбаться. Он чувствовал в ней злость, но не мог различить, на кого именно она была направлена. Нагнувшись к яриловке, прошептал на ухо: — Спасибо за разговор. Только никому…       Она кивнула ему и проводила взглядом его быстро удаляющуюся фигуру, желая поступить так же — уйти.       — У меня еще репетиция. Увидимся? — София коснулась запястья Яромира, и он кивнул, даже не посмотрев на нее. Мирослава наградила ее взглядом, полным презрения, пока она проходила в другой коридор и не скрылась за ближайшей дверью танцзала. То, что открыл ей о себе Ваня, заставило по-другому посмотреть на его жизнь и их не складывающиеся отношения с Софией. Но сказать что-то сейчас у нее не хватило силы духа, язык будто оцепенел, а мозг не подкинул ни одной шутки или колкости. Как обычно, на ум придет что-нибудь остроумное тогда, когда ситуация уже уляжется.       Ничего не говоря, повернулась и быстрым шагом направилась к лестнице-самокатке, чтобы наконец добраться до вершины хребта и спрятаться за пологом своей кровати. Яромир шел следом, не решаясь заговорить первым. Почему-то он чувствовал свою вину, хотя вообще никому ничего не обещал и был волен делать то, что ему заблагорассудится. Однако сейчас внутри зрело что-то тошнотворное, намекающее на то, что он повелся на удочку Владимира, призывающего снова начать общение с Софией. Яромир встал у противоположных перил лестницы, на которые оперлась Мирослава. На ее лице то и дело появлялась ухмылка, и девочка иногда мотала головой, будто мысленно спорила сама с собой, но на него не смотрела.       — Мир…       — Это только твое дело! — моментально ответила подруга, будто заранее готовила ответ.       — Послушай, это не то, о чем…       — И снова: меня это не касается.       — Тебе все равно? — его будто облили из ведра ледяной водой, и он громко сглотнул скопившуюся вязкую слюну.       — Давай не будем драматизировать? Я только попрошу всего об одном… — Мирослава, поджав губы, глянула на друга. В моменте ей даже стало его жаль: он выглядел, как нашкодивший щенок, ждавший наказания.        — О чем?       — Не впутывай меня в это все. Мне не быть с ней подругами, ты же понимаешь?       — Мира!       — Княже, я понимаю, что в вашем мире все сложно! Вас женят друг на друге, заставляют быть с теми, с кем вы не хотите быть! Окей! Но, пожалуйста, без меня!        — Это получилось случайно… — Яромир не сводил с нее темного взгляда, утяжеленного сведенными к переносице черными бровями.       — А как же Третьяков? С ним она уже порвала?       — Я могу все объяснить, просто дай мне минуту!       — Объясни все своему другу, который… — она осеклась, чтобы не разболтать лишнего. Лестница уже довезла их до площадки, и они двинулись к двери. В общежитии как всегда стоял гомон, играла музыка, слышались споры.       — Мира!       — Мы с тобой друзья, кажется? — Мирослава не сбавила ходу, зная, что Яромир идет следом.       — Конечно!       — Но личная жизнь на то и личная, чтобы в нее никто не лез. Только предупреди, если будете жениться, чтобы я не выглядела дурой в глазах остальных, когда узнаю об этом как всегда последней! — она захлопнула дверь прям перед его носом. Он было потянулся к ручке, но замер, не решившись толкнуть ее, и просто ударился лбом о твердую деревянную поверхность с глухим стуком. Через несколько секунд дверь отворилась, и Полоцкий, пошатнувшись, уставился на Иванну. Она, моргнув, сделала шаг назад, будто предлагала войти.       — Ты к Мире? Она и сама только-только вернулась с тренировки. Злая.       — Нет, Вань, я… случайно, — последнее слово обожгло ртутью глотку. Как легко было свалить на случайность и стук в дверь, и поцелуй с девушкой. С чужой девушкой.       — Просишься на чай, княже? — в коридоре появились Никита, Веня и Данила. Парни, кивнув Полоцкому, на котором сейчас не было лица, двинулись в свой блок, а Вершинин остановился рядом с другом и посмотрел на ничего не понимающую одногруппницу. — Физкульт привет старостам!       — Привет, — она улыбнулась ему, подумав о том, что сегодня они уже виделись, и зачем было здороваться снова?       — Эй, княже? — Никита заметил движение и понял, что Полоцкий уже направлялся дальше по коридору, ничего не сказав. Вершинин снова повернулся к Иванне. — Что случилось-то?       — Это лучше тебе у него спросить, — пожала плечами Иванна и со вздохом закрыла дверь.       — Так он мне и сказал, как же! — пробурчал Никита себе под нос. — Относительно нашего княжича я уяснил одно: нет смысла лезть с расспросами к тому, кто ничего рассказывать не собирается. Перегрызет глотку и не заметит.

ᛣᛉ

      На ходу стягивая с себя кафтан, Мирослава прошла к своей кровати, не замечая стоящего в комнате хохота под очередные байки Персея. Он, пройдя восстановительный курс у Онисима, вернулся в спальню к девочкам, зная, что тут его всегда выслушают и похвалят, а это он любил. Вика Сечко гадала на таро, сидя прям на ковре у ближайшей к окну кровати. Лиза Полесько и Настя Русак заглядывали в карточный расклад и громко над чем-то смеялись.       В комнате приятно пахло аромамаслами из лаванды и мяты, смешавшихся с запахом свеже постиранного постельного белья домовыми, что хозяйничали в хребте яриловцев. Астра делала себе маникюр, и ворон подсовывал ей лапы, чтобы та подточила ему когти. Когда ему становилось щекотно, он хихикал и заваливался на спину. Астра же только фыркала на то, как Вика интерпретировала выпавшие карты. Девочки вместе ходили на «Тарологию» и, видимо, имели разные взгляды на предсказанные события.       Скинув с ног ботинки, в которых ходила на тренировки по “шабашу”,  Мирослава расплела прическу, расчесала волосы гребнем и завязала на макушке один пучок, закрепив его простым карандашом. Усевшись на стул, придвинула к себе пачку пергаментных листов и открыла толстый учебник по “Колдоведению” там, где была вложена закладка в виде связанной Иванной плоской летучей мышки. Пробежавшись глазами по параграфу, схватила простую шариковую ручку, заправленную черными чернилами и, вздохнув, только сейчас вдруг будто вынырнула из-под толщи воды. В уши разом ворвался гомон, крики и смех.       — Персей!!! — голос, хрипловатый от стоящего в горле кома, разрезал, словно кнут, все звуки напополам. Девочки разом повернули к ней голову, застав ее сидящей за столом. — Ты что там у Онисима ел, что у тебя столько энергии?!       Ворон, подсобравшись, бодро отрапортовал:       — Голодал, представляешь?! Он считал, что мне нужна питьевая диета! Только хвойный чай покрепче…       — Ремня тебе надо было, а не чаю! И покрепче! — буркнула девочка, склонившись над пергаментом и записывая первый закон мироздания, которые необходимо знать и соблюдать, чтобы увеличивать и стабилизировать потоки магии. — Так… закон меры. Вот лучше бы ты пользу приносил и продолжал нам лекции читать о житие-бытие, чем головы дурить рассказами о своих похождениях, за которые нас потом наказывают! Итак, ведьмаги должны понимать границы материального, необходимого и достаточного! О, Перун, что это еще значит…       Персей, изрядно удивившись ее настроению, перелетел на стол и склонил голову вбок, косясь на нее одним глазом-бусинкой.       — Ты чего эт, а, Мирусь?        — Ничего! И не мешай. Закон второй: сохранение энергии…       — Тут все просто: сколько взял, столько и верни! — каркнул ворон, не понимая, что с настроением девочки. Тут в комнату вошла Иванна, сразу распознав изменившуюся со времени ее ухода атмосферу.        — Там воду горячую дали… Сказали, произошел какой-то сбой в работе ведоинженеров, теперь все купели готовы!       Ее слова возымели немыслимый эффект: девчонки повскакивали с мест, под общие визги похватали полотенца и ринулись в купельную.        — Тебе надо не классом командовать, Ванют, а ратью. Ишь, как слушаются! — каркнул Персей, сидя на учебнике Мирославы, которая уже расписывала третий закон.       — Закон равенств…       — Скажи мне кто твой друг, и я скажу, кто ты.       — Кто я… — Мирослава закусила колпачок ручки зубами, задумчиво глядя куда-то мимо настороженной Астры, которая сидела напротив на своей кровати, пиля ногти пилочкой. И все же, не выдержав, она спросила:       — Что случилось-то?        — Да ничего, — пожала плечами Мирослава, отодвинув ворона, чтобы прочитать строчку из учебника. Четвертый закон мироздания ведовства, именуемый маятником, гласил: всякая крайность превращается в свою противоположность. Она вписала формулировку и задумалась над примером, который надо было привести. — Что такое крайность? Или в чем она проявляется?       — Это когда… Тебе пример нужен? — спросила Иванна, присаживаясь на соседний стул. Она задумалась. — Бывало у вас такое, когда очень весело? Но потом такое безграничное веселье заканчивалось слезами? Или обожествленный вами человек вдруг оказался подлецом? Вот это закон маятника.        — Верно! — кивнул Персей и, прыгнув на руку Мирославы, поскакал по ней вверх к плечу. Она скривилась, пока Иванна продолжала:       — Пятый закон — это право выбора. Ну тут все просто: как и в жизни, так и в магии. Мы верны своему выбору как колдовать, с кем колдовать, с помощью чего…       — Почему же тогда запрещают использовать двуперстие? — фыркнула Мирослава, не отрывая взгляда от рождающихся на пергаменте слов, сложенных в предложения. — Раз мы вольны выбирать.       — Опять двадцать пять! — Астра тяжело вздохнула и отложила пилочку в сторону, сдув с ногтей пыль. — Тебе разве кто-то запрещал?       — Нет, но…       — Вот так и другим не запретят, просто других нет. И вообще плохой пример, впиши другой.       — Шестой закон гармонии, — каркнул Персей, сидевший на плече девочки. Она проигнорировала его громкий голос. — Меняй себя изнутри, чтобы случилась гармония извне. Внутренние блоки рождают неприятности! Вот ты, к примеру, дуешься на весь мир, молчишь о том, что тебя гложет, а вокруг тебя все из-за твоего настроения страдают!       — Вот совсем не в тему!       — Седьмой: подобное притягивает подобное, — произнесла Астра, присаживаясь на край стола и смотря в учебник через плечо.       — Это не то же самое,что и в третьем законе?       — Там касается людей, а тут… тут глубже. Допустим, нечисть притягивают гиблые места, топи, кладбища, потому что там витает подобная им энергия, и они питают друг друга, — пояснила Иванна и тут же добавила: — Я там Яромира встретила у нашего блока. К тебе, наверное, хотел зайти.       Персей фыркнул, за что получил гневный взгляд.       — Если бы хотел, то и зашел бы, — Мирослава перелистнула страницу, слегка помяв ее от нервного движения, и прочитала: — Восьмой закон говорит о том, что получаем мы ровно то, что и отдаем. Ну тут понятно. Сделал пакость — жди в ответ того же.       — Поругались? — спросила Астра, и ее тон не показался Мирославе дружелюбным. Взглянув на одногруппницу, вжала голову в плечи и насупилась.       —  С чего бы?       — О-о-о, глядите, кусается, как блоха на худой собаке.       Мирослава посмотрела на Персея, сморозившего глупость.       — Это я блоха?!       — Ну, а кто из нас на людей бросается, когда тебя по-доброму спрашивают?       — Кстати, — Астра ткнула пальцем в учебник. — Девятый закон: любое насилие неизбежно порождает контрсилу.        — То есть, если я буду вас кусать, вы укусите меня вдвойне сильней? — Мирослава слабо улыбнулась, поставив точку, и девочки рассмеялись.       — Примерно так, но глобальней, — кивнула Иванна и, вздохнув, стала расплетать свои косы, вынимая из них нити. — Допустим, нечисть сильнее и злее простого человека. Сильнее нечисти — ведьмаг. Сильнее ведьмагов — наши Боги. Обычной магии противостоит двуперстие. Сильнее двуперстия — чернокнижие. И по цепочке дальше.       — Да, это я примерно поняла. Слушайте, я сегодня столкнулась с Третьяковым… — начала Мирослава, и Иванна подняла на нее глаза. — У него был твой блокнот, вы общаетесь?       — Нет… Просто попросил переписать. Ваня сегодня был какой-то не такой… Ничего не записывал, не слушал, будто сам в себе. Вот, а потом к нам подошел Женя, я отдала блокнот, чтобы Ваня переписал все позже, вот и все.       — Тихомиров? А что хотел?       — Этого я уже не слышала. Но Ваня, кажется, не очень был рад его приходу.       Персей перепрыгнул с плеча Мирославы на стол и бочком стал пробираться по столу к Иванне, складывающей красные нити аккуратным рядком.       — А вы заметили, что он изменился? — спросила Астра, всегда отличающаяся особой наблюдательностью. — В прошлом году даже после воскрешения Третьяков менял девчонок постоянно, а теперь ходит угрюмый, ни с кем почти не общается.       — Наверное, у них все серьезно с Софией, — предположила Иванна, наблюдая, как ворон шарит одной лапой, пытаясь дотянуться до нитей макраме. Она сдвинула их в сторону, и Персей недовольно на нее уставился, когда девочка погрозила ему пальцем. Мирослава еле удержалась, чтобы не фыркнуть. Говорить о том, чему они с Третьяковым стали свидетелями, не хотелось. Зато Астра громко хохотнула.       — С кем, прости?! София и “серьезно” могут стоять в одном предложении, только если это будет: София Мирская серьезно заболела горной лихоманкой!       — Астра! — нравоучительно произнесла имя подруги Иванна, но та только отмахнулась.       — Ничего у нее к Третьякову нет, это уж точно. Она явно поняла, что Яромир сорвался с ее крючка по какой-то причине, и будет активно его добиваться.        — Но ему-то это зачем?        — Ему? Я не знаю. А вот ей, чтобы хвастаться. В ее любовь к нему я тоже не верю. Когда любят — не кричат об этом, не выносят на показ и хранят это только для двоих, — Астра приложила ладонь к левой стороне груди. Для нее подобные разговоры не были типичными, и Мирослава с удивлением уставилась на девочку. Поймав ее взгляд, Астра проницательно произнесла: — Твое от тебя никогда не уйдет, не надо его держать силками. А если оно и не твое было, то и нечего грустить. Время все покажет!