Часть 47

      С тех самых пор их отношения пошли, надо сказать, в гору. Катакури постоянно приглашал еë на совместные Миренды, где они пили чай, обсуждали новости и постепенно открывались друг другу. Каждое такое мероприятие заставляло Мэйбелинг сдерживать улыбку, а Катакури — медленно таять.       Между ними установилась небольшая традиция, начало которой они случайно положили на своей первой Миренде. Теперь каждый из них должен был раскрыть один из своих секретов, не солгав при этом ни в одном из аспектов. Каждый имел право выбирать, какой именно секрет раскрывать, и вместе с этим каждый из них мог легко пропустить «секрет», не раскрыв ничего.       Они могли бы молчать каждый день, предпочитая сохранить скелеты на своих местах, но если в их планах было научиться доверять друг другу, то именно такие мелочи должны помочь им в этом. И они помогали. Так Катакури узнал, что его жена какое-то время держала свою лавку ателье, а Мэйбелинг поняла, как сложно расти в окружении такого огромного количества братьев и сестëр.       Помимо общих чаепитий они также проводили время вне спальни Катакури. Например, Катакури часто оставался поблизости, наблюдая как Мэйбелинг читает или вяжет, а Мэйбелинг постоянно крутилась рядом, когда Катакури работал с документами. Иногда она помогала ему найти ошибку в том или ином документе, иногда он помогал ей достать книгу с дальней полки или перемотать большую связку пряжи в цельный клубок.       Катакури также не забыл и о том, что именно Мэйбелинг буквально пожертвовала собой, чтобы он как можно быстрее пришел в себя. Именно это сподвигло его на небывалый для него поступок — ещë один визит в ювелирный магазин, только уже на родном острове. Он знал только один ювелирный магазин в Комуги, который держал пожилой мужчина. И именно туда он и направился, как только у него выдалась свободная минутка.       Проходящие мимо люди здоровались с ним, но не так, как здоровались бы с Мэйбелинг. С ним — отстранëнность и вежливость, отношение с толикой абсолютного восхищения и робости. С ней — теплота и открытость, уважение и преданность. Это немного ранило, но Катакури понимал причины такой разницы. Мэйбелинг свою репутацию выстроила сама, буквально выгрызая своë место на этом острове. Значит, и он должен. В конце концов, это и его остров.       В ювелирном магазине было прохладно и тихо. Катакури не испытывал комфорта, так как потолки были слишком низкие для его роста, но в остальном здесь было достаточно уютно. Старичок, задремавший на своëм стулчике в углу прилавка, проснулся не сразу, а когда наконец увидел покупателя, то словно не удивился. Лишь молча зевнул, поправил одежду и стал за стойку.       — А вам чего?       Катакури моргнул пару раз, явно не ожидая такой вот простой реплики, но в ступор не впал. Он подумал немного и наконец ответил:       — Колье. Для супруги. Какие есть варианты?       Старик хмыкнул, пробормотал что-то и поковылял к другому концу прилавка. Катакури наблюдал за его передвижениями молча, дождался, когда старик наконец остановится и позовëт его, после чего медленно (с такими потолками по другому никак) подошел к нему. Тот развëл руками, демонстрируя огромный выбор колье, который был в их ювелирном магазине. Шарлотта принялся выбирать.       На самом деле, история повторялась. Как однажды он выбирал кольцо, так сейчас выбирает колье. Он понятия не имел, какое украшение хочет подарить своей супруге, но он точно знал, что оно должно быть потрясающим. Причем потрясающим настолько, чтобы у Мэйбелинг не возникло ни малейшего желания отказаться от подарка, как она любит делать обычно.       Собственно, как и в тот раз Катакури осмотрел буквально весь прилавок, каждый предложенный вариант, ощупывая их и взвешивая в руке, пока старик-продавец спокойно сидел в углу, вновь задремав. И Катакури почти что потерял веру в широкий ассортимерт этого ювелирного магазина, как вдруг ему на глаза попалось оно.       Прекрасное колье из высококачественных бриллиантов, со свисающими словно листья деревьев изумрудами. Одного взгляда на это колье было достаточно чтобы понять, что именно его он искал всë это время. Старик понял его без слов, тут же вскочив с табуретки и принявшись упаковывать такой дорогой и красивый подарок. В дополнение он также положил красивые серьги, которые обычно брали вместе с этим колье.       Шарлотта о деньгах не думал. Лишь бросил старику связку купюр и ушел, направляясь обратно в резиденцию. Чтобы обрадовать, поблагодарить.       Мэйбелинг сначала подарок не приняла, считая, что это лишнее, но Катакури смог уговорить еë.

***

      Прошло чуть больше полугода с момента так и не состоявшейся свадьбы Шарлотты Пудинг и Винсмоука Санджи. За это время и Катакури, и Мэйбелинг узнали друг о друге достаточно, чтобы считаться относительно близкими друзьями. Именно благодаря этому каждому из них теперь было доступно то, о чëм два года назад никто из них и не думал.       Мэйбелинг получила постоянного и интересного собеседника, а также то, о чем могла только мечтать — доверие. Теперь Катакури доверял ей так, как доверял самому себе. Она могла делать что угодно и когда угодно, он бы не стал задавать вопросов. Она могла бы прийти к нему и сказать «Я шпионка и собираю информацию для Морского Дозора», а он бы лишь усмехнулся и ответил: «Надеюсь, ты помнишь где лежит папка с нужными тебе документами». Катакури был не идеальным, но он учился. Учился старательно и прилежно; и именно такой ей и нужен был. Человек, с которым она могла бы быть любой. Совершенно любой.       Катакури наконец обрëл одну из опор, что позволяла ему помнить о том, что он не идеален. Что он не только один из Конфетных Генералов, не только один из сильнейших пиратов команды Большой Мамочки, но ещë и просто Катакури. Человек, который может лениться вставать по утрам, который может хамить и проявлять характер, который может ошибаться. Катакури ценил те усилия, которые его жена приложила для того, чтобы открыть ему эту истину. И он постарается не предать еë доверия.       Каждый из них был счастлив, так или иначе. В этом союзе они нашли гармонию и теперь чувствовали себя просто прекрасно. Более того, именно такие отношения каждый из них считал образцовыми. И именно это делало их отношения ещë крепче.       Также, Катакури теперь была открыта чуть ли не святая святых — комната Мэйбелинг. Конечно, он мог находиться там только в еë присутствии (впрочем, это правило распространялось и на спальню самого Катакури), но даже это уже было многим. Чего уж скрывать, Катакури постоянно этим пользовался, наведываясь к своей супруге каждый раз, когда становилось скучно просто смотреть в стену или надоедало разбирать документацию.       Так произошло и сегодня. Точнее, Мэйбелинг пригласила его для краткой презентации еë идеи, которую она планирует реализовывать чуть позже. Мужчина согласился, готовый на что угодно, лишь бы не работать. Он пришел к ней в спальню, развалился на кровати и принялся слушать. правда ничего из лекции Мэйбелинг в его голове не осталось. Всë это время он просто наблюдал за тем, как меняются эмоции на еë лице, как двигаются губы и руки. А потом она, по всей видимости, закончила и села за швейную машинку.       Шарлотта остался в еë спальне, наблюдая за работой Мэйбелинг. Она, кажется, собиралась шить что-то более масштабное и, может быть, даже выпускать это в продажу. В последнее время он постоянно восхищался еë руками, которые творили какие-то невероятные для него чудеса. И это даже не относилось к рукоделию или чему-то подобному. Эти руки помогали успокаивать. Эти руки помогали людям. Эти руки, в конце концов, вывели его из могилы.       Катакури был уверен, что всë, за что она возьмëтся, будет обречено на успех. Его жена никогда не испытывала неудач. По крайней мере, за всë то время, пока он был с ней. За всë то время Мэйбелинг стала для него чем-то вроде эталона. Она шла к своим целям так упорно, делала всë, чтобы еë желания исполнялись. Чего бы ей это не стоило. Это восхищало. Его жена так жертвует собой ради других, ради себя самой. Он и сам так делал, но не придавал этому особого значения. И, с каждым днем, он всë чаще замечал за своей женой свои повадки и привычки. Это... радовало что-ли?       Он следил за еë пальцами, такими аккуратными и нежными; не знавшими тяжкого труда и слишком тяжелых сумок; созданными только для того, чтобы элегантно обмахиваться веером при летнем зное, мастерски играть на пианино или носить шëлковые перчатки; аристократскими пальцами. Дамы с такими руками никогда в своей жизни не сели бы за швейную машинку. Ведь шитье — занятие для слуг и холопов. А она сидела. И не испытывала дискомфорта. Она делала это добровольно, испытывая при этом истинное удовлетворение.       Наблюдая за еë сосредоточенным и, определённо, счастливым выражением лица, он понимал, что Мэйбелинг была изгоем. Еë воспитание, пусть и было поистине королевским, и принципы делали еë белой вороной среди остальных девушек аристократического происхождения. Будучи на мероприятиях или на балах, она не могла даже поговорить с кем-то — все наверняка сторонились еë всеми силами, избегая контакта и диалога. Но... Если её и выводили в свет, разве не нашлось бы для неë партии получше? Не жестокий пират-головорез с влиятельной Мамой, а такой же аристократ, быть может, королевских кровей, со своим островом и мануфактурами, которые привели бы Паншку к процветанию. Вряд ли еë отцу хватило ума хранить дочь до момента взросления Катакури. А если и хватило бы, то они поженились бы ещë тогда, когда Мэйбелинг было восемнадцать.       Выходит, она всю жизнь жила взаперти. Без возможности общаться с кем-то, кроме семьи и слуг, закрытая в четырёх стенах, девушка рано или поздно или сойдет с ума, или начнет бунтовать. Видимо, именно это и послужило столь скорому принятию решения о еë замужестве. И всë же. Почему именно Катакури? За брак с любым из членов семьи Шарлотта Эдвард Санти получил бы то же, что получил от брака со вторым сыном. Если отбросить всех уже замужних членов семьи, оставалось примерно половина (а перед этим стоит вычесть ещё совсем маленьких, неполовозрелых Шарлотта). Быть может, здесь не обошлось без участия Мамы? Да, Мэйбелинг просто прекрасная супруга, особенно для такого человека, как он, но все же.       В детстве Катакури мечтал о том, что сам выберет девушку, с которой будет связан на всю жизнь. Уже будучи более взрослым, он понял, что женитьбу ему организует Мама, и это будет во благо Тот-Лэнда. Но в глубине души мужчина все еще лелеял эту маленькую, детскую мечту, думая о том, что Бог, если он и существует, обязательно сделает его счастливым. Если внешность приносила лишь страдания, то его суженная должна была приносить ему радость — логика, которой он следовал примерно до двадцати лет. Тогда, вернувшись с первого масштабного плавания, он понял, что счастья ему не построить: девушки сбегали, стоило им завидеть его издалека, что уж говорить о внешних параметрах. А она не сбежала. И даже отношение свое к нему не поменяла. И вдруг Катакури понял, что Бог всë-таки услышал его. Мэйбелинг была той, о ком он мечтал в детстве. И это осознание словно чуть приоткрыло дверь его души.       Мужской взгляд скользнул дальше. Он осмотрел профиль еë лица, скользнул по ушам, мочки которых украшали сверкающие серьги подвески, на тонкую шею, на которой сейчас было надето шикарное колье с изумрудами — одни из его подарков ей, которые он купил почти сразу же после своего возвращения на Комуги. Эти украшения — меньшее, чем он мог отблагодарить еë за тот вклад, что она внесла в его поправку. Но ничего другого она не принимала, возвращая ему все подарки. И как только умудрялась она проникать в его спальню?       Взгляд поднялся выше, на собранные в пучок волосы. Она собирала их так, когда работала за швейной машинкой. Любая прическа на еë голове выглядела так уточненно и красиво, что оставалось лишь улыбаться и восхищаться. И Катакури часто делал это, когда она не видела этого или была чем-то занята. Катакури иногда удивлялся, насколько красивыми бывают люди, но почти всегда прогонял мысли об этом. А когда думал об этом глядя на свою супругу, прогонять мысли не получалось вовсе.       Взгляд скользнул дальше, по еë стану. Мэйбелинг была облечена в красивое, немного плотное платье, отлично подходящее для погоды в раннюю осень. Осанка была ровной, словно крепкая стрела, а плечи расправлены. Она была похожа на молодое дерево ивы — столь же тонка, аристократически бледна и красива. Возможно, сложись еë жизнь по другому, она могла бы стать востребованной моделью для журналов. Возможно, используя еë как пример, создавали бы манекены.       Отрицать красоту этой женщины было совершенно бессмысленно. Любой, кто взглянул бы на неë, признал бы еë одной из самых прекрасных женщин всего Гранд-Лайна. Не в обиду Королеве Змей. По мнению Катакури, истиная красота заключалась не только во внешних качествах, но и в душевном балансе человека. Только при совмещении прекрасной внешности и такой же прекрасной души в одном человеке, его можно признать по-настоящему красивым. А Боа Хэнкок... К счастью или сожалению, могла похвастаться лишь первым. Впрочем, даже будь у неë душа Святой Девы, Катакури никогда не выбрал бы еë. Потому что его сердце уже сделало свой выбор. И пусть он осознает это не скоро.       Они давно перестали играть этот спектакль погорелого актёра — Катакури не видел смысла носить при ней шарф после того, как самостоятельно пригласил поучаствовать в его Миренде. Он хотел сделать это ещë тогда, когда впервые вернулся, ведь Мэйбелинг видела его без шарфа и в более уничижительном положении, но посчитал это верхом неприличия. После совместной Миренды многое между прояснилось, и большая часть недомолвок и непониманий исчезла. Так что и в шарфе отпала необходимость — Мэйбелинг принимала его таким, какой он есть, и не собиралась осуждать за внешние качества. И он ценил в ней это.       Запахи еë комнаты влияли на него как-то по особенному. К аромату еë духов он успел привыкнуть и даже находил его приятным, но в еë спальне он смешивался с другими ароматами, создавая новые и уникальные запахи. Слабый запах от органайзера, привезённого Смузи из экспедиции, тонкий аромат благовоний, которыми она стала пользоваться в последнее время, создавали какое-то новое комбо, вызывающее у Катакури своего рода транс и сонливость. Пусть еë кровать была мала для него, и ноги почти полностью свисали с кровати, он был готов уснуть здесь и больше не просыпаться.       Стрелки на часах неумолимо приближались к первому часу ночи. Шарлотта позволил себе зевнуть, после чего окинул взглядом сосредоточенную супругу. Еë привычка засиживаться до поздна за швейной машинкой никогда ему не нравилась, но раньше он не посмел бы сказать ей что-то по этому поводу, предпочитая игнорировать еë. Но теперь их отношения вышли на совершенно другой уровень.       — Мне кажется, что чем дольше ты шьешь ночью, тем скорее начнет портиться твое зрение. Может быть, пора передохнуть?       — А что, уже так поздно? — девушка быстро взглянула на часы. — Ох, Бог мой! Кажется, я действительно засиделась.       Девушка закончила строчку, отложила изделие в сторону и выключила машинку. Потянувшись, девушка упала спиной на кровать, раскинув руки. Шарлотта предпочел не говорить ничего о том, что еë рука упала на его лицо. Мэйбелинг, кажется, и сама не видела в этом ничего такого. Может, она ждала реакции Катакури? А может, просто захотела положить руку на его лицо. Наверняка об этом может знать только сама Мэйбелинг.       — И что ты планируешь шить?       Голос Катакури отдался приятной вибрацией по ее руке, вызывая слабую щекотку. Женщина слабо дернула уголком губ и опустила свою руку на его грудь, прикрыв глаза. Те действительно болели, но, на удивление, Мэйбелинг спать не хотела совсем. Может, эмоциональное возбуждение в связи с последними событиями ещë не до конца отпустило еë, а может, рядом с Катакури спать ей не хотелось совершенно.       — Корсеты. Я узнала от Коу, что многие женщины Комуги хотят походить на меня и тоже носить корсеты, как это делаю я. И пусть я вышла в корсете всего пару раз, они вдруг решили, что я в них постоянно. Просто крой у платья такой, что я сделать могу?       — А Коу это..?       — А, я, кажется, не говорила. Это одна из женщин, живущих на острове. Сдружились в первые дни моего пребывания на Комуги. Хорошая женщина.       Шарлотта замолк, так как не знал, что ответить. Комната ненадолго погрузилась в молчание. Жар от еë руки, лежащей на его груди, жар в еë комнате, заставлял мозг Катакури плавиться. Он вдруг подумал, что ему хочется обнять Мэйбелинг. Прижать к себе, зарыться в еë волосы и долго сидеть так, забыв обо всём. О времени, о делах и заботах, о Маме и родных. Он словно вживую почувствовал, как еë руки обвиваются вокруг его тела, согревая тело и сердце.       Он чуть приподнялся, оперевшись на локоть, и взглянул на Мэйбелинг. Она приоткрыла глаза и взглянула в ответ. В еë глазах было полное, безграничное доверие к нему. Она доверяла ему. Может быть, даже испытывала симпатию. Может быть, даже романтического характера. И Катакури принял решение, о котором в будущем будет жалеть ещë долгое время.       Мужчина поднялся на колени, немного прополз, и оказался в еë ногах. Мэйбелинг тоже чуть привстала, не совсем понимая, чего он хочет. Он же осторожно обхватил еë ноги, положил их на свое колено и крепко обнял. Женщина, смущенная подобным актом тактильности, вновь лягла на спину и обхватила его спину руками, вцепившись в жилетку. Слабая улыбка заиграла на еë губах.       Шарлотта уткнулся ей в шею, вдыхая сладкий аромат еë духов. С недавних пор его жена стала ассоциироваться со сладкой и вкусной конфетой, обёрнутой в три фантика. Еë запах мог лишь вызывать аппетит, пока она сама красиво лежала в пиале со сладостями, слишком высоко, чтобы руки могли еë достать. Но теперь пиала была в его руках, и он мог наконец развернуть ту сладость, о которой грезил.       Подобная аналогия пробудила в Катакури что-то, что не пробуждалось раньше. Возбуждение он испытывал и раньше, но только сейчас оно было подкреплено эмоциями и чувствами. И это, без преувеличения, было лучшим чувством, что он испытывал за всю свою жизнь. Как и бывает у здорового, половозрелого мужчины, мысли о красивой женщине, к которой ты испытываешь исключительно хорошие чувства, стали причиной эрекции. Их положение было достаточно «близким», чтобы Мэйбелинг могла почувствовать то, что упиралось ей в бëдра.       — Нет! Нет, прошу Вас, не надо!       Женщина испуганно вскрикнула, резко отстранившись. С первыми нотами еë голоса он тут же отстранился, непонимающе смотря на Мэйбелинг. Она же забилась в угол кровати, сжавшись в комок и обхватив себя руками. Что-то в Катакури болезненно кольнуло от того, как его жена выглядела сейчас. Он поспешил. Он всë испортил. Но чуть позже он понял, что виной был не он.       Девушка плакала навзрыд, бормоча мольбы и просьбы. В какой-то момент сквозь еë неразборчивое бормотание прорвалось одно лишь слово. «Отец». И пазл в голове Катакури сложился. Она так паниковала в первую брачную ночь не из-за того, что посчитала его уродливым или пугающим. Она часто упоминала, что отец растил еë в строгости и часто она испытывала страх, когда он был рядом. Она никогда не соглашалась на возвращение домой, пусть и ненадолго. Она никогда не сближалась, держа физическую дистанцию. Она всегда выбрасывала письма, отправленные еë отцом. Она не просто так боялась его. Страх перед ним был обоснованым.       В тот момент, как все стало на свои места, он буквально озверел. Ему хотелось убить того, кто посмел причинить ей боль. Он хотел стереть в порошок Эдварда Санти. И его ничего не останавливало. Подорвавшись с кровати, он схватил шарф. Женщина ненадолго взглянула на него, после чего в глазах промелькнул страх. Она знала, что он всë понял. И боялась того, что еë вернут домой. А он, видя искры страха в еë зелëных глазах, пытался справиться с щемящим чувством в сердце.       Она бросилась к нему и схватила за ногу, смотря в его глаза со смесью страха и неверия. Он же, не смея двинуться, смотрел на неë в ответ.       — Куда Вы?       — Я собираюсь навестить твоего отца.